Леди Милослава Оберлинг, нервно сжимая руки, не отрывала глаз от горизонта. Там не было ни гор, ни лесов, ни болот — там была Степь. Ей с огромным трудом удалось найти возницу, который за весьма внушительную сумму доставил ее к границе с владениями степного хана. Раньше она никак не была обозначена. Сейчас здесь были врыты в землю каменные столбики. "Расточительство, огромный труд и невероятная гордыня — вот что такое ваша граница", — раздраженно подумала женщина.

Возница наотрез отказывался ехать дальше, несмотря на то, что расстояние между столбиками было внушительное. Там повозка проедет с легкостью. Он выгрузил Милославин сундук на землю, развернул лошадь и помчался прочь, явно радуясь, что его не заметил никто из страшных степняков. Женщина уныло попинала сундук, а затем уселась на него. Бросить вещи было жалко. Сил едва хватало, чтобы сдвинуть его с места. Немного подумав, Милослава все же ухватилась за ручку сундука и, упираясь каблуками в сухую землю, затащила свое имущество на территорию Степи. Теперь ей было спокойнее. Женщина потрогала затылок — солнце палило нещадно, того и гляди заработаешь солнечный удар. А платки в сундуке только шерстяные; ни к чему в Галлии шелковые. Голову бы прикрыть, а нечем.

Не прошло и четверти часа, как вдалеке взметнулась пыль и послышался топот копыт. К ней приближались два всадника, и их лица нельзя было назвать приветливыми. Напротив, они казались страшно недовольными, поняв, что леди Оберлинг сидит на их стороне.

— Женщина, — заговорил один из них, приблизившись. — Это не твоя территория. Это степь. Ты нарушила границу.

— Я знаю, — спокойно ответила Милослава.

— Мы сейчас вытащим твой сундук, ты уйдешь прочь и мы забудем, что видели тебя.

Леди Оберлинг заметила, что говорит с ней тот степняк, который младше. Ему, наверное, чуть больше двадцати. А второй, уже с сединой в коротких черных волосах и морщинами на лице, молчит и внимательно смотрит на нее своими узкими глазами.

— Я приехала за своей дочерью и не уеду, пока не поговорю с ней, — равнодушно пожала плечами женщина. — Так что можете брать мой сундук и поедем к хану.

— Никуда ты не поедешь, — горячо воскликнул юноша. — Разве что домой!

— Хорошо, — покладисто кивнула Милослава. — Тогда я подожду Тамана здесь. Выгнать вы меня не сможете — силенок не хватит. Рано или поздно хан приедет — он всегда решает все проблемы лично.

— Да что вам тут, медом намазано! Едут и едут! — завелся молодой, но вдруг замолчал, увидев, что старший поднял руку.

— Кнесса Милослава, я полагаю? — вполголоса спросил седой степняк. — Таман ждет вас. Меня зовут Хариз. Вы, наверное, меня не помните.

Милослава покачала головой, но Хариз интересовал ее мало:

— Ждет? И давно?

— Всегда, — коротко ответил степняк.

Милослава вдруг побелела и закусила губу:

— Разве он еще помнит обо мне?

— Всегда, — повторил мужчина.

Он ловко спрыгнул с коня, протягивая к ней руку:

— Вы ведь ездите верхом? Камиль, останешься с сундуком. Кнесса поедет на твоей лошади. Я пришлю телегу.

— Да кто она такая? — не утерпел юноша.

— Шабаки хана, — веско ответил Хариз.

Он помог Милославе взобраться на лошадь — в мужское седло, для чего ей пришлось задрать юбку едва ли не до колен, опустил стремя и жестом велел следовать за ним.

Женщина и сама не понимала, отчего вдруг так заколотилось сердце от этого "всегда". Она ехала сюда в полной уверенности, что прошлое забыто и похоронено. Ей не нужен степной хан, у нее муж, дети, замок Нефф. Милослава только хотела увидеть дочь и убедиться, что она живая. Много лет она даже не вспоминала про Тамана. В дороге Милослава пыталась представить, как он выглядит, и обнаружила, что образ степного хана почти стерся из памяти. А теперь вдруг женщина увидела перед собой узкие злые глаза — будто и не было этих двадцати лет.

Всегда!

Она тронула коленкой лошадь — как они выучены здесь, в Степи, тело тоже вдруг вспомнило. По шее и спине стекали капли пота, лоб и волосы тоже были мокрые. Богиня, как хорошо дома, в замке Нефф! Нет там ни жары, ни палящего солнца, ни пыльных дорог.

— Мы можем ехать быстрей? — нервно спросила леди Оберлинг своего сопровождающего. — Свариться можно, как жарко!

— Как пожелаете.

Хариз стукнул бока коня пятками, издал гортанный крик и пустился в галоп. Милослава не отставала. А вот за это ощущение ветра в лицо и скорости можно и простить жару и безжалостное солнце. В горах такая езда просто невозможна. Вот по этому ощущению она скучала! Словно в прошлое вернулась! Никаких ограничений, никаких преград! Это Степь, где можно сбросить с себя шелуху глупых запретов и унылых правил! Оказывается, она никогда по-настоящему не знала, не понимала этого края. Здесь не только птицы свободны.

Нервное напряжение последних дней вырвалось вдруг изнутри в воинственном крике. Милослава ударила пятками лошадь, вырвалась вперед, жадно глотнула ветер, растрепавший волосы.

Мужчина, который стоял на ее пути, широко расставив ноги и скрестив сильные смуглые руки на груди, был ей незнаком, но странным образом, это всё ещё был ее мужчина. Через столько лет. Всегда. Леди Оберлинг натянула поводья, останавливая свой полет, и замерла будто ледяная статуя. Таман вскинул на нее узкие черные глаза, совершенно серьезно оглядел ее с ног до головы, а затем, хитро усмехнувшись, провел шершавой бугристой ладонью по нежной коже коленки. Милослава дернулась.

В такую жару в Славии и уж тем более в Степи никто не носит чулок. На женщине было самое тонкое ее платье и небольшие батистовые панталоны, наспех купленные в приграничной лавке. Под муслиновым подолом, задранным для удобства, были не только голые коленки, но и обнаженные бедра, куда, не отрываясь от шелковистой женской кожи, скользила сейчас мужская ладонь.

Милослава уже давно забыла, что она женщина. Что ни говори, а разница с супругом в двадцать лет давала о себе знать. Шестидясетилетний Максимилиан, хоть и оставался по-прежнему породисто-красив, давно уже приходил в ее комнату вечером просто поболтать. Милослава любила мужа, обожала, боготворила, не представляла своей жизни без него. Она сидела у его ног, склоняла голову на его колени, целовала руки — по-другому любить она просто не умела. В их паре она всегда была меньшей, хотя порой ей говорили, что лорд Оберлинг порабощен своей красавицей-женой. Она безмерно уважала супруга, восхищалась его силой, острым умом и справедливостью, была благодарна за доброту и заботу. Ей казалось, лучше жизни и представить нельзя.

Но сейчас весь ее мир разбивался вдребезги об этот горящий взгляд черных глаз и дрожащую мужскую ладонь на бедре. Максимилиан любил ее. Но вот так не смотрел ни разу.

Ей пришлось встряхнуться, чтобы вспомнить, зачем она действительно приехала сюда. Могла бы — надавала бы себе пощечин.

— Я приехала за Викторией, — твердо сказала она.

Говорить надменным холодным тоном и ставить на место наглецов одним лишь взглядом она умела всегда.

— Ты приехала ко мне, — глухо сказал Таман. — Одна. В мой дом.

И она не могла не ответить, ведь это было правдой. Она вообще никогда не могла ему врать.

— Да.

Хан протянул руки, сдергивая ее с седла, поставил на ноги (которые отчего-то подкосились) и сделал длинный шаг назад.

— Добро пожаловать в мой стан, леди Оберлинг, — сухо сказал он.

И Милослава поняла, что всё она придумала. Никто не закинет ее на плечо и не поволочет в шатер. Никто не прервет ее возмущенные крики поцелуем. Это было хорошо, хоть и несколько разочаровывало. Зато она вдруг разом успокоилась и даже смогла улыбнуться.

— Моя дочь… — начала она.

— Теперь и моя дочь тоже, — продолжил степняк. — Я поженил их с Аязом. Не кричи, он ничего ей не сделал, не принудил, не обидел. Я бы с радостью вернул ее Тэлке, но как можно поступить так со своим ребенком? Я видел в нем себя. Он жить без нее не смог бы.

— Ты же смог, — возразила уязвленная женщина.

— Смог? Жить? — в голосе Тамана слышалась горечь. — Ну если это жизнь — каждый день вспоминать тебя… то да, пожалуй, смог. Аяз не такой как я. Он не голодал в детстве. Он не знал холода, от которого трескаются камни. Он не дрался за последнюю корку хлеба с псами и с собственными братьями. Я могу жить без еды, без воды, без шатра и даже без сердца. Не хотелось бы, чтобы мои дети научились этому.

— Не заговаривай мне зубы, — резко прервала поток откровений Милослава. — Где моя дочь?

— Ты никогда не щадила меня, — ухмыльнулся Таман. — И это правильно. Я не хочу жалости. Нет здесь Виктории. Она в Ур-Тааре.

— Твою мать! — остановилась леди Оберлинг. — Тогда мне нужно в Ур-Таар.

— Непременно, — кивнул мужчина. — Завтра поедешь. Сегодня ты моя гостья.

— Я хочу сегодня, — упрямо ответила женщина.

— Сегодня хотеть буду я, — неожиданно и твердо ответил степной хан. — Я хозяин, ты гостья. Вот о чем ты сейчас подумала?

Щеки у Милославы залила краска. О чем она подумала — было совершенно ясно. А Таман вдруг расхохотался как мальчишка. Он вообще будто помолодел лет на десять.

— А где все? — внезапно заметила она. — Женщин нет.

— Нет, — согласился хан. — Забой скота. Здесь только мужчины. Мы теперь живем в шатрах с весны до середины лета. Затем женщины моего рода возвращаются в город. А мужчины готовятся к большой ярмарке. На Хумар-дане я договорился о продажах мяса и шкур. Скот проверяют, сортируют. Часть погонят в Славию, часть оставят на зиму, но в основном — под нож. Будем солить, вялить, коптить. Потом уборка зерна. Хлопок уже собрали. Потом виноград. Да ты и сама знаешь, как много работы на исходе лета.

— Сколько раз сеете зерно? — полюбопытствовала Милослава.

— Один. Я пробовал два — не успевает вызревать.

— А если озимые?

— Что значит "озимые"? — не понял хан.

— Зерно можно сеять осенью за три-четыре седмицы до первого снега. Так делают в Пригорьях. У нас холодно, мало солнца и короткое лето. Пшеница зимует под снегом и уже весной начинает расти. Такая успевает у нас вызревать, правда, не колосится, остается низкой. Но урожайность хорошая. У тебя здесь вообще к маю можно убирать будет. Можно спокойно посеять яровое зерно — вот и второй урожай.

— Это какой-то особый сорт? — заинтересовался хан. — Морозостойкий?

— Да, — кивнула женщина. — И рожь еще так сеют, и овес можно, но он более нежный. А рожь даже лучше стоит, чем пшеница. Но, конечно, нужен снег.

— На то у меня есть маги, — кивнул Таман. — Мне нужно такое зерно. Где его купить? Я успею засеять в этом году, времени полно. Дай мне рекомендации торговцев.

— Я напишу тебе письмо и сама куплю зерно и рожь. Я ведь только на Викторию взгляну и домой. Меня сыновья ждут.

— И муж, — остро взглянул на нее Таман.

— И муж, — согласилась Милослава.

— Не жалеешь? — неожиданно спросил степняк.

— У меня не было выбора.

— Ты могла бы вернуться. Он бы отпустил.

— Куда? Второй женой в твой шатер? — с горечью спросила женщина. — Или потребовать выгнать Наймирэ — которая жила одним тобой?

— Да. Я бы выбрал тебя. Я всегда выбираю тебя.

— А я выбрала Макса, — твердо сказала леди Оберлинг. — Он прекрасный супруг. Ты бы никогда не стал таким.

Таман только неопределенно пожал плечами. Стал бы. Он бы кем угодно стал ради нее. У него и сейчас голова кружилась от ее запаха, от ее присутствия, от одной только мысли, что она тут, рядом — живая, настоящая. И не нужно даже прикасаться к ней, чтобы ощутить острое счастье, раздирающее грудь на части.

Рядом с ней он больше не был ханом — невозмутимым и твердым отцом этих земель и полудикого народа. Он снова ощущал себя двадцатилетним и оттого неожиданно завидовал сыну, который оказался хитрее, наглее и удачливее.

Таман и сам не знал, что так любит его — этого избалованного гордого мальчишку, в котором он узнавал свое продолжение. Из всех детей именно Аяз был его любимцем, возможно, потому, что его первого он посадил перед собой на коня. Именно с Аязом хан учился быть отцом. И если Аязу была нужна Виктория — хан сделает всё, чтобы ему помочь. Даже пойдет против своей шабаки. Особенно сейчас, когда мальчик едва живой от терзающего его чувства вины.

***

Когда сын пришел к нему с мертвыми глазами и спросил, как отец сумел выжить без своей женщины, Таман не на шутку перепугался. Что такого натворил Аяз, чтобы задавать подобные вопросы?

— Вики беременна, — опустил голову мальчик. — Дадэ, что мне делать?

— Радоваться? — неуверенно предположил Таман.

— Она не хочет ребенка. Она еще совсем дитя. Я должен был уберечь ее.

— Должен был, — согласился Таман. — Но уже поздно. Ребенок — это чудо.

Он едва удержал язык, чтобы не сказать, что ребенок от любимой — это самое большое счастье в мире. Не Аязу он может это сказать. Не тому, кого он сам не ждал и не хотел когда-то. Внезапно хан осознал, ЧТО ощущала Наймирэ, когда носила его детей. Это больно.

— Что я наделал, дадэ? — опустился на подушку Аяз, пряча лицо в руках. — Я украл ее, напугал, обманул… Я лишил ее выбора. Я забрал у нее свободу. А сейчас забираю и тело. Лучше бы я никогда ее не встретил. Без меня Вики могла бы быть счастлива.

Таман сел рядом с ним так близко, что касался его плечом. Он никогда не умел быть нежным с взрослыми детьми, а особенно с Аязом. Девочек он еще мог обнять или поцеловать. Маленького Шурана хан щекотал и подбрасывал в воздух. Средних можно было хлопнуть по плечу или погладить по голове. А как поддержать уже взрослого парня, как показать ему свою любовь?

— Никогда не думай, что могло быть, — наконец, сказал он. — Прошлого не изменить. Думать о том, что могло бы быть — это путь в никуда. Попробуй с ней поговорить. Вики — умная и добрая девочка. И ты, кажется, ей нравишься.

— Она меня ненавидит, — глухо сказал сын. — Понимаешь, если я услышу это еще раз, я просто умру. Мне так страшно, дадэ! Как я буду жить без нее?

— Просто жить, — подумав, сказал Таман. — Дышать, есть, пить. Когда-нибудь ты вдруг поймешь, что ничего не изменилось вокруг и мир не рухнул оттого, что у тебя внутри что-то сломалось. И ты научишься находить утешение в том, что она есть где-то в мире, дышит тем же воздухом, что и ты, ходит по той же земле… И даже счастлива, пусть и без тебя.

— Знаешь, я раньше презирал тебя, — признался Аяз. — Думал, что ты дурак, что не видишь, какая хорошая у тебя жена. Что ты пользуешься ей и ничего не даешь взамен. Но сейчас понимаю, что вовсе не смог бы жить ни с кем, кроме Вики. Зачем ты женился, дадэ?

— У меня не было выбора, — прошептал Таман. — Ханом мог быть только женатый мужчина. Я не знал, где она. Я потерял свою шабаки, а потом у меня сквозь пальцы начала ускользать и Степь. Я чувствовал, что смогу дать своей родине гораздо больше, чем Хариз. Я ведь с детства знал, что стану ханом. Я готовился. Я учился. У меня было столько планов! Я и не мог позволить себе потерять всё из-за глупых традиций! Две любви у меня было — Степь и Милослава. Степь я полюбил первой, и она никогда мне не изменяла. Поэтому я взял жену. Именно Наймирэ, потому что эта девочка всегда смотрела только на меня.

— Ты жалел об этом?

— Только однажды, когда смог отыскать Милославу. Я стоял, держал ее в руках и ненавидел себя за то, что не могу всё бросить и уехать с ней на край света.

— Я бы бросил, — тихо сказал Аяз.

— Потому тебе и не быть ханом. Ты свободен. Знаешь, она всё поняла. Она так и сказала: выбора нет. Твоя жена — Степь. А мой муж — замок Нефф. И я отпустил ее. Потому что хотел, чтобы она была счастлива, пусть и без меня.

— Ты думаешь, надо отпустить Вики? — растерянно спросил Аяз.

— Ты баран? — не выдержал хан. — Она ждет твоего ребенка! Она твоя жена! Ты добился всего и хочешь убежать от ответственности? Сам отказаться от своей шабаки? Совсем рехнулся?

— Ты же сказал, что шабаки только у вождей бывает.

— Мало ли что я сказал! — толкнул его плечом отец. — Шабаки — это та, которая делает тебя больше, чем ты есть.

— Спасибо, — внезапно вскочил Аяз. — Спасибо, дадэ! Ты меня просто спас! Я знаю, что буду делать! Увезу ее в мой новый дом, наш дом и попробую стать таким мужем, которого она хочет.

***

Ну, хоть кто-то знал, что ему делать. Таман вот не знал. Она здесь. Возле его шатра. И дыхание сбивается, и руки трясутся, и внутри жаждущая пульсирующая тьма. Милослава смотрела внимательно и строго, и хан прятал глаза, не желая ее жалости. Она всегда понимала его слишком хорошо.

— Зайдешь? — предложил он с нервной усмешкой.

Леди Оберлинг знала степные обычаи — недаром она когда-то всерьез думала стать его женой. Если женщина заходит в шатер мужчины — она соглашается на всё. Но… был ли в ее жизни мужчина, так ее любивший? И стоит ли противиться искушению, если лучшие годы уже позади, даже дочь уже вылетела из гнезда, и всё, что ждет впереди — лишь старость? Ей уже сорок. В этом возрасте южные женщины считаются зрелыми и мудрыми матронами. Многие из них уже бабушки. Так просто сделать шаг и взглянуть в узкие черные глаза — словно она всегда этого ждала, жила ради этого момента.

39-2. Наймирэ

Закусив губу, Милослава жалобно поглядела на него и вдруг, шагнув вперед, прикоснулась ладонью к его лицу. Таман всё понял. Так гладят ребенка, успокаивая и мягко приводя в чувство. Было больно. Опять. Всегда. Она только и делала, что причиняла ему боль.

— Дура, — оттолкнул он ее. — Не трогай меня, чтобы я не сделал того, о чем мы оба будем всю жизнь жалеть.

Нет, она не ошиблась в нем. Он по-прежнему любил ее сильнее, чем себя, и это осознание кружило голову куда больше, чем взгляды и прикосновения.

— Ты будешь жалеть? — с грустной улыбкой спросила Милослава.

— Я? — вскинул брови хан. — Думаешь, мне недостаточно сожалений? Думаешь, я вообще умею о чем-то жалеть? Глупости! Ты сделала меня сильным. Знаешь, как делают хорошую стальную саблю? Ее раскаляют на огне, а потом резко окунают в воду. Она шипит, остывает и становится прочной. Это называется закалкой. Ты закалила меня, Мила. Я ни о чем не жалею.

— Я сейчас сойду с ума! — схватилась за голову женщина. — Я не понимаю тебя, не понимаю себя!

Таман криво усмехнулся и вдруг ударил ее по щеке — не сильно, но ощутимо.

— Так легче? — зло спросил он. — Или тебя выпороть, чтобы ты вспомнила, кто ты есть?

Женщина вскинула голову, сверкнув глазами.

— Так гораздо лучше, — звонко сказала она. — Спасибо.

***

Они сидели у очага на одном бревне: рядом, но не касаясь друг друга. На плечи Милославы было накинуто одеяло: ночи уже прохладные.

Милослава смотрела на человека, которого когда-то любила, и понимала: всё кончилось. Она испытывала к нему лишь щемящую нежность: как к своим сыновьям. Женщина и без того лелеяла свои воспоминания слишком долго: пожалуй, до того момента, как решилась на второго ребенка. А во время второй беременности леди Оберлинг до боли внутри, до умопомрачения влюбилась в собственного мужа. Она даже не представляла, что умеет так — ловить взгляды, таять от ласкового слова, просто быть счастливой оттого, что сидит рядом с ним.

И это чувство не ушло с рождением детей. Напротив, Макс открылся с новой стороны. Он не считал, что детьми должны заниматься няньки. Нет, он не спал ночами, качая на руках сразу двоих младенцев. Он заставлял жену есть, спать и гулять — в одиночестве или с Викторией. Он настоял, чтобы в замке была кормилица, хотя Милослава очень сопротивлялась: ей казалось, что хорошая мать должна вскармливать своих детей сама. Но выкормить двоих за раз у нее не вышло, и она была благодарна предусмотрительности Максимилиана. И вообще, его спокойствие уравновешивало ее вечные переживания.

В свою очередь леди Оберлинг стала его якорем при взрывах, которые у него бывали совсем не редко. Такой уж он человек — будто вода в кастрюле. Молчит, улыбается, спокойно разговаривает- а потом пар свистит, крышка скачет, кипящие брызги во все стороны. В такие моменты она старалась отвлечь его внимание и как-то успокоить.

Таман другой: он не вода, он ветер. Он там и здесь. Он появляется внезапно и так же незаметно пропадает. Он знает всё, видит всех насквозь. Ему нужна та, кто будет сдерживать его порывы, заставлять его спать, есть и, что особенно забавно, мыться. Ему нужна нянька. И Наймирэ отлично справляется с этой ролью. Мягкая, нежная и невероятно красивая, она в то же время тверда и уверена в себе. В народе она пользуется непререкаемым авторитетом. Таман может быть неправ — она права всегда. И она очень терпеливая. Милослава бы уже давно устроила истерику, если бы ее муж появился среди ночи и грязный завалился в чистую постель. И при этом она бы понятия не имела, где он был.

Нет, леди Оберлинг совершенно не понимала мужчин! Зачем он всё ещё помнит про нее, если рядом — Наймирэ?

 — Я люблю тебя, — говорил Таман, грея руки об чашку с непонятным напитком, по недоразумению называемым степняками чаем. — Я всегда любил одну тебя и всегда буду любить. Всё, что я делаю — только для тебя!

— Не надо врать, — пожимает она плечами. — Ты мчишься, потому что не можешь не мчаться. Если остановишься — погибнешь.

Таман прищуривается и кривит губы в подобии улыбки.

— Ты изменилась.

— Странно, правда? Двадцать лет прошло, Таман-тан. Я другая. А ты — прежний. Забавно.

— Ты — вода. Ты принимаешь форму сосуда, в который налита, — сообщает Таман.

Его прозорливость неприятна. Как так вышло, что он видит ее насквозь — как и двадцать лет назад?

— А ты — ветер, — отвечает Милослава, хмуря брови. — Ураган. Смерч.

— Ты не моя. Но я все равно тебя люблю, — упрямо говорит он.

— Лучше бы ты отвел от меня глаза, — не выдерживает женщина. — Что ты будешь делать, когда твоя жена сломается?

— Наймирэ?

— А у тебя есть еще жена?

— Есть. Ты. Первая.

Леди Оберлинг хочется схватиться за голову и взвыть.

— Хватит жить прошлым, Таман-тан! Живи сегодняшним днем! Посмотри — у тебя уже сын совсем взрослый, женился уже. А ты всё ещё где-то на границе Славии и Степи…

— Я в тот дне, когда выпал первый снег… твоя дочь не похожа на тебя.

— Она похожа на ее отца. Твой сын наверное тоже другой.

- Он похож на его мать.

— Которую ты выпил до дна.

— Что ты хочешь, женщина? — взрывается хан. — Для чего ты мучаешь меня?

— Больше всего я хочу двинуть тебя по голове чем-то тяжелым, — буркнула Милослава. — И выбить всю дурь… Я хочу, чтобы ты пошел к своей жене и просто обнял ее. И больше никогда не смел смотреть мимо Наймирэ.

— Ты не понимаешь, чего хочешь. Я не могу.

— Девятерых детей ты ей сделать мог, а обнять не можешь? Ты просто трус, Таман-тан. Трус и глупец.

Таман потер лицо и подергал бороду. Он выглядел озадаченным.

— Я не хочу потерять Наймирэ, — неожиданно признался он. — Она всё, что у меня есть. Я понял тебя, звездная кобылица. Я постараюсь.

Некоторое время они молчали, потому что всё было уже сказано. Милославе хотелось сбежать отсюда: куда угодно, но лучше в замок Нефф. Ей отчего-то было стыдно и неловко сидеть рядом с чужим ей человеком, которого она когда-то любила, а сейчас почти ненавидела за то, что он, пусть и на миг, встревожил ее душу и тело. Никто, кроме него, не был свидетелем ее слабости. Она знала, чувствовала, что он никому не выдаст этой тайны, но легче от этого не становилось. Как она поглядит в глаза Максимилиана, зная о себе, что едва не поддалась искушению?

— Я пошлю за Аязом, — наконец поднялся Таман. — Он отвезет тебя к Виктории. Пожалуйста, будь с ним помягче. Ему и так сейчас тяжело. Не надо вот этого твоего "я леди Оберлинг, а ты ничтожество, вставшее у меня на пути".

Милослава недоуменно посмотрела на Тамана и вдруг расхохоталась. Хан прикрыл глаза и проклял всё на свете: и ее, и звездное небо над головой, и свое тело, мгновенно отреагировавшее на эту женщину. А потом она спала на улице, так и не зайдя в шатер, даже когда он поклялся, что не тронет ее; спала, вздрагивая и ежась во сне. Таман чуть слышно трогал ее волосы и сжимал зубы, осознавая, что это самая большая близость, которую он может себе позволить.

Среди ночи он не выдержал, разбудил Хариза, велев охранять ее, а сам вскочил на коня и сломя голову помчался в Ур-Таар к Наймирэ. Жена как всегда спала в одной комнате с детьми: он всегда ругал ее за это. Хан прокрался к ней, стараясь никого больше не разбудить, положил руку на теплое женское плечо и, едва она открыла глаза, прошептал:

— Ты мне нужна.

Наймирэ никогда с ним не спорила. Она тут же поднялась, прикрыла одеялом Шурана и последовала за ним в его покои.

— Подожди, — коснулась она его руки. — Я приду через минуту.

У Эмирэ, ее главной помощницы, была своя комната. Она разбудила ее и велела лечь с малышами, чтобы они не испугались, когда проснутся.

Когда женщина зашла в спальню мужа, тот стоял у окна, ссутулившись. Наймирэ подошла к нему, обвила его талию руками, положила голову ему на плечо.

— Что случилось, любимый?

— Милослава приехала, — глухо сказал Таман.

Наймирэ стало очень страшно: она ждала приезда Милославы не меньше, чем он.

— Почему ты здесь, а не с ней? — дрожащим голосом спросила она.

— Ты нужна мне, — ответил муж, сжимая ее в объятиях. — Ты меня не бросишь?

— Я останусь рядом, даже если ты приведешь ее в свой дом, — просто сказала Наймирэ. — Я без тебя умру.

— Не приведу. У меня только одна жена, и это ты.

Словно время вспять повернулось: так же он пришел к ней много лет назад.

***

Ночь в Степи — самое гнусное время суток. Днем хорошо — можно заниматься всякими неотложными делами и ни о чем не думать. Ночью же в голову лезло всякое… Таман давно уже не любил ночь. Прошло то время юности, когда ночи казались для него волшебными и наполненными смыслом. В последнее время он выматывал себя так, чтобы вернуться в шатер, упасть в подушки и ненадолго умереть. Но сегодня уснуть не получалось — детский крик был столь пронзителен, что ввинчивался в голову, как лопата в землю. Пришлось даже уйти из шатра.

— Наймирэ! — рявкнул он зло. — Уйми свою дочь! Отчего она так орет?

— У нее режутся зубы, — тихо ответила жена.

— Так сделай что-нибудь! Ты мать или кукушка? Уйми ребенка… грудь дай или чего там женщины делают!

Наймирэ ничего не ответила на это. В шатре послышалась возня и тонкий голос сына — еще и этот проснулся. Сын вызывал у Тамана жгучую неприязнь на грани ненависти: если бы его не было, всё могло сложиться по-другому. Мальчишка тоже начал хныкать. Наймирэ прикрикнула на него, отчего Аяз стал еще громче орать. Не шатер, а конюшня! Не надо было вообще возвращаться. Остался бы в поле — погода позволяет. Да и вообще — мало что ли шатров, где его готовы уложить спать?

Таман тяжело поднялся, потирая лицо. Если б не было жалко уставшего коня, он бы уехал прямо сейчас. Он прошел в шатер, где в голос ревело уже трое: сын, дочь и Наймирэ, не умевшая справиться с детьми.

— Аяз, немедленно спать, — тихо скомандовал хан. — Не мешай матери.

Мальчик мгновенно замолчал и бросился к отцу, прижимаясь к его ногам. Это тоже было больно. Слепое обожание сына било по лицу, как хорошая оплеуха. Нехотя хан опустил руку и потрепал ребенка по голове. Кажется, ему только это и было нужно. Мальчик покорно отправился спать.

— Я уеду утром, — сказал хан жене. — Здесь жить невыносимо. Твоя дочь…

— Это и твоя дочь тоже! — с неожиданной ненавистью в голосе произнесла Наймирэ.

Таким тоном с Таманом разговаривать не смел никто. Он тяжело и пристально поглядел на Наймирэ, в страхе прячущую взгляд. Она и сама понимала, что сказала лишнее. Он вдруг увидел и черные круги под ее глазами, и всклокоченные волосы, которых давно не касалась расческа, и рубашку с засохшими потеками от молока. Наймирэ права. Это и его ребенок тоже. Не ее вина, что он принял неверное решение.

— Положи дочь и приведи себя в порядок, — скомандовал он. — Рубашку хоть поменяй и умойся.

— Она плачет, — сквозь зубы процедила женщина. — Разве я могу ее оставить?

Таман понимал, что должен забрать ребенка у жены, понимал — и не мог через себя переступить. Он не хотел ни Аяза, ни Рухию. Ему вообще не нужны дети… от Наймирэ. Самое гадкое, что его жена — не дура и всё прекрасно понимает.

— Если бы это была дочь Милославы, ты бы говорил по-другому, — с горечью произнесла маленькая степнячка, угадав его мысли.

— Еще раз услышу от тебя это имя — убью, — тихо сказал Таман и вышел вон.

Он шел, не понимая, куда и зачем. В груди жгло огнем. Если бы это была дочь Милославы… Если бы ребенка родила любимая женщина — он был бы самым счастливым в мире. Но Милославу держал в объятьях другой мужчина, и сделать тут было ничего нельзя.

Если бы был жив дед — сейчас бы он поколотил своего глупого внука, и был бы прав. Детей от Милославы ему подавай! Займись своими, баран! Мальчишке уже три, а он к лошади не подходил ни разу! И в этом нет вины Наймирэ. Мальчиками всегда занимались отцы — разве женщина вырастит нормального мужчину? Наймирэ вообще ни в чем не виновата. Он сам выбрал в жены ее. Еще так пафосно думал, что если не может быть счастлив — то пусть она будет счастлива.

Чувство вины Таман не любил еще больше, чем безнадежную тоску по женщине, которая не была его. Или была… но не долго. Во всяком случае, его губы всё ещё помнили, что такое поцелуй, а ведь он не прикасался так ни к кому, кроме Милославы. Он вообще не понимал, для чего целовать женщину. Гораздо интереснее то, что происходит дальше. Но Мила… Мила была чем-то совершенно иным. Не женщиной. Шабаки.

Таман не помнил, сколько времени он простоял, всматриваясь в горизонт, но холмы на востоке уже посветлели и на небе появилась бледно-розовая полоса. Приходил новый день. Спать уже не хотелось. Он вернулся в стан. В шатре было тихо — уснула измученная Наймирэ, тихо сопела, постанывая во сне, дочь.

Девушка сразу проснулась, когда муж вошел в шатер: несколько ночей она не спала вовсе, да и вообще, любая мать спит очень чутко. Боялась только, что Таман услышит стук ее сердца — но нет, не услышит. Он лег рядом и уснул мгновенно. Какое-то время она просто наслаждалась его присутствием рядом — вернулся! Как бы ни хотелось поспать еще немного- надо подняться и привести себя в порядок, а потом заняться завтраком. Пока дочь спит — есть немного времени. Однако стоило ей приподняться — малышка жалобно заскулила. Наймирэ быстро сунула ей в рот грудь, боясь потревожить супруга, но на ее плечо уже легла горячая ладонь.

— Спи, еще рано, — сказал Таман. — Спи.

Он знал, что будет делать: приведет жене кормилицу, заберет сына с собой в поля, научится быть отцом. Никто не виноват в его боли, кроме него самого.

***

Женщина в его объятьях вздрогнула всем телом и прижалась к нему еще плотнее. Она не знала и не хотела знать, что произошло между ее мужем и Милославой, но была сейчас ей искренне благодарна.

 — Тебе надо поспать, — прошептала Наймирэ. — Опять как загнанная лошадь. Ложись.

— Мне надо вернуться. Там овцы…

— Справятся и без тебя. Хариз прекрасно тебя заменит. Спать.

— Ты ляжешь рядом? — отчего-то она была ему сейчас нужна как воздух.

— Если ты пожелаешь.

— Пожалуйста, — прошептал Таман, ловя ее руку и переплетая их пальцы. — Будь со мной.

Она легла рядом с ним, уткнувшись в его плечо. Таман уснул мгновенно, а Наймирэ еще долго утирала слёзы и улыбалась в темноту, про себя благодаря степного бога за приезд Милославы.