В сие время судьба Иоаннова ознаменовалась новым величием посредством брака, важного и счастливого для России, ибо следствием оного было то, что Европа с любопытством и с почтением обратила взор на Москву, дотоле едва известную; что государи и народы просвещенные захотели нашего дружества; что мы, вступив в непосредственные сношения с ними, узнали много нового, полезного как для внешней силы государственной, так и для внутреннего гражданского благоденствия.

Последний император греческий, Константин Палеолог⁶², имел двух братьев, Димитрия и Фому, которые, под именем деспотов господствуя в Пелопоннесе, или в Морее, ненавидели друг друга, воевали между собою⁶³ и тем довершили торжество Магомета II: турки овладели Пелопоннесом. Димитрий искал милости в султане, отдал ему дочь в сераль и получил от него в удел город Эн во Фракии⁶⁴; но Фома, гнушаясь неверными, с женою, с детьми, с знатнейшими греками ушел из Корфу в Рим, где Папа Пий II⁶⁵ и кардиналы, уважая в нем остаток древнейших государей христианских и в благодарность за сокровище, им привезенное: за главу апостола Андрея (с того времени хранимую в церкви Св. Петра), – назначили сему знаменитому изгнаннику 300 золотых ефимков ежемесячного жалованья. Фома умер в Риме. Сыновья его, Андрей и Мануил⁶⁶, жили благодеяниями нового Папы Павла II⁶⁷, не заслуживая оных своим поведением, весьма легкомысленным и соблазнительным; но юная сестра их, девица, именем София, одаренная красотою и разумом, была предметом общего доброжелательства. Папа искал ей достойного жениха и, замышляя тогда воздвигнуть всех государей европейских на опасного для самой Италии Магомета II, хотел сим браком содействовать видам своей политики. К удивлению многих, Павел обратил взор на великого князя Иоанна, по совету, может быть, славного кардинала Виссариона⁶⁸: сей ученый грек издавна знал единоверную Москву и возрастающую силу ее государей, известных и Риму по делам их с Литвою, с немецким орденом и в особенности по Флорентийскому собору, где митрополит наш Исидор представлял столь важное лицо в церковных прениях. Отдаленность, благоприятствуя баснословию, рождала слухи о несметном богатстве и многочисленности россиян. Папа надеялся, во-первых, чрез царевну Софию, воспитанную в правилах Флорентийского соединения, убедить Иоанна к принятию оных и тем подчинить себе нашу Церковь; во-вторых, лестным для его честолюбия свойством с Палеологами возбудить в нем ревность к освобождению Греции от ига Магометова. Вследствие сего намерения кардинал Виссарион, в качестве нашего единоверца, отправил грека, именем Юрия, с письмом к великому князю (в 1469 году), предлагая ему руку Софии, знаменитой дочери деспота морейского, которая будто бы отказала двум женихам, королю французскому и герцогу медиоланскому, не желая быть супругою государя латинской веры. Вместе с Юрием приехали в Москву два венециянина, Карл и Антон, брат и племянник Ивана Фрязина⁶⁹, денежника, или монетчика, который уже давно находился в службе великого князя, переселясь к нам, как вероятно, из Тавриды и приняв веру греческую.

Сие важное посольство весьма обрадовало Иоанна; но, следуя правилам своего обыкновенного хладнокровного благоразумия, он требовал совета от матери, митрополита Филиппа, знатнейших бояр: все думали, согласно с ним, что сам Бог посылает ему столь знаменитую невесту, отрасль царственного древа, коего сень покоила некогда все христианство православное, неразделенное; что сей благословенный союз, напоминая Владимиров, сделает Москву как бы новою Византиею и даст монархам нашим права императоров греческих. Великий князь желал чрез собственного посла удостовериться в личных достоинствах Софии и велел для того Ивану Фрязину ехать в Рим, имея доверенность к сему венециянскому уроженцу, знакомому с обычаями Италии. Посол возвратился благополучно, осыпанный ласками Павла II и Виссариона; уверил Иоанна в красоте Софии и вручил ему живописный образ ее вместе с листами от Папы для свободного проезда наших послов в Италию за невестою, о чем Павел особенно писал к королю польскому, именуя Иоанна любезнейшим сыном, государем Московии, Новагорода, Пскова и других земель. Между тем сей Папа умер, и слух пришел в Москву, что место его заступил Калист: великий князь в 1472 году, января 17-го, отправил того же Ивана Фрязина со многими людьми в Рим, чтобы привезти оттуда царевну Софию, и дал ему письмо к новому Папе. Но дорогою узнали послы, что преемник Павлов называется Сикстом⁷⁰; они не хотели возвратиться для переписывания грамоты; вычистив в ней имя Калиста, написали Сикстово и в мае прибыли в Рим.

Папа, Виссарион и братья Софиины приняли их с отменными почестями. 22 мая, в торжественном собрании кардиналов, Сикст IV объявил им о посольстве и сватовстве Иоанна, великого князя Белой России. Некоторые из них сомневались в православии сего монарха и народа его; но Папа ответствовал, что россияне участвовали в Флорентийском соборе и приняли архиепископа или митрополита от Латинской Церкви; что они желают ныне иметь у себя легата римского, который мог бы исследовать на месте обряды веры их и заблуждающимся указать путь истинный; что ласкою, кротостию, снисхождением надобно обращать сынов ослепленных к нежной матери, то есть к Церкви; что закон не противится бракосочетанию царевны Софии с Иоанном.

25 мая послы Иоанновы были введены в тайный совет папский, вручили Сиксту великокняжескую, писанную на русском языке грамоту с золотою печатию и поднесли в дар шестьдесят соболей. В грамоте сказано было единственно так: «Сиксту, первосвятителю римскому, Иоанн, великий князь Белой Руси, кланяется и просит верить его послам». Именем государя они приветствовали Папу, который в ответе своем хвалил Иоанна за то, что он, как добрый христианин, не отвергает собора Флорентийского и не принимает митрополитов от патриархов константинопольских, избираемых турками; что хочет совокупиться браком с христианкою, воспитанною в столице апостольской, и что изъявляет приверженность к главе Церкви. В заключение святой отец благодарил великого князя за дары. Тут находились послы неаполитанские, венециянские, медиоланские, флорентийские и феррарские. Июня 1-го София в церкви Св. Петра была обручена государю московскому, коего лицо представлял главный из его поверенных, Иван Фрязин.

Июня 12-го собралися кардиналы для дальнейших переговоров с российскими послами, которые уверяли Папу о ревности их монарха к благословенному соединению Церквей. Сикст IV, так же как и Павел II, имея надежду изгнать Магомета из Царяграда, хотел, чтобы государь московской склонил хана Золотой Орды воевать Турцию. Послы Иоанновы ответствовали, что России легко воздвигнуть татар на султана; что они своим несметным числом могут еще подавить Европу и Азию; что для сего нужно только послать в Орду тысяч десять золотых ефимков и богатые, особенные дары хану, коему удобно сделать впадение в султанские области чрез Паннонию; но что король венгерский едва ли согласится пропустить столь многочисленное войско чрез свою державу; что сии вероломные наемники, в случае неисправного платежа, бывают злейшими врагами того, кто их нанял; что победа татар оказалась бы равно бедственною и для турков, и для христиан. Одним словом, послы московские старались доказать, что неблагоразумно искать помощи в Орде, и Папа удовольствовался надеждою на собственные силы Иоанна, единоверца греков и естественного неприятеля их утеснителей.

Так говорят церковные летописи римские о посольстве московском. Действительно ли великий князь манил Папу обещаниями принять устав Флорентийского собора, или Иван Фрязин клеветал на государя, употребляя во зло его доверенность? Или католики, обманывая самих себя, не то слышали и писали, что говорил посол наш? Сие остается неясным. Папа дал Софии богатое вено и послал с нею в Россию легата, именем Антония, провождаемого многими римлянами; а царевичи Андрей и Мануил отправили послом к Иоанну грека Димитрия. Невеста имела свой особенный двор, чиновников и служителей, к ним присоединились и другие греки, которые надеялись обрести в единоверной Москве второе для себя отечество. Папа взял нужные меры для безопасности Софии на пути и велел, чтобы во всех городах встречали царевну с надлежащею честию, давали ей съестные припасы, лошадей, проводников, в Италии и в Германии, до самых областей Московских. 24 июня она выехала из Рима, сентября 1-го прибыла в Любек, откуда 10-го числа отправилась на лучшем корабле в Ревель; 21 сентября вышла там на берег и жила десять дней, пышно угощаемая на иждивение ордена. Гонец Ивана Фрязина спешил из Ревеля через Псков и Новгород в Москву с известием, что София благополучно переехала море. Посол московский встретил ее в Дерпте, приветствуя именем государя и России.

Между тем вся область Псковская была в движении: правители готовили дары, запас, мед и вина для царевны; рассылали всюду гонцов; украшали суда, лодки и 11 октября выехали на Чудское озеро, к устью Эмбаха⁷¹, встретить Софию, которая со всеми ее многочисленными спутниками тихо подъезжала к берегу. Посадники, бояре, вышедши из судов и налив вином кубки, ударили челом своей будущей великой княгине. Достигнув наконец земли Русской, где Провидение судило ей жить и царствовать, видя знаки любви, слыша усердные приветствия россиян, она не хотела медлить ни часу на берегу ливонском: степенный посадник принял ее и всех бывших с нею на суда. Два дня плыли озером; ночевали у Св. Николая в Устьях⁷² и 13 октября остановились в монастыре Богоматери⁷³: там игумен с братиею отпел за Софию молебен; она оделась в царские ризы и, встреченная псковским духовенством у ворот, пошла в соборную церковь, где народ с любопытством смотрел на папского легата Антония, на его червленую одежду, высокую епископскую шапку, перчатки и на серебряное литое распятие, которое несли перед ним. К соблазну наших христиан правоверных, сей легат, вступив в церковь, не поклонился святым иконам; но София велела ему приложиться к образу Богоматери, заметив общее негодование. Тем более народ пленился царевною, которая с живейшим усердием молилась Богу, наблюдая все обряды греческого закона. Из церкви повели ее в великокняжеский дворец. По тогдашнему обыкновению, гостеприимство изъявлялось дарами: бояре и купцы поднесли Софии пятьдесят рублей деньгами, а Ивану Фрязину десять рублей. Признательная к усердию псковитян, она, чрез пять дней выезжая оттуда, сказала им с ласкою: «Спешу к моему и вашему государю; благодарю чиновников, бояр и весь Великий Псков за угощение и рада при всяком случае ходатайствовать в Москве по делам вашим». В Новегороде была ей такая же встреча от архиепископа, посадников, тысяцких, бояр и купцов; но царевна спешила в Москву, где Иоанн ожидал ее с нетерпением.

Уже София находилась в пятнадцати верстах от столицы, когда великий князь призвал бояр на совет, чтобы решить свое недоумение. Легат папский, желая иметь более важности в глазах россиян, во всю дорогу ехал с латинским крыжем: то есть пред ним в особенных санях везли серебряное распятие, о коем мы выше упоминали. Великий князь не хотел оскорбить легата, но опасался, чтобы москвитяне, увидев сей торжественный обряд иноверия, не соблазнились, и желал знать мнение бояр. Некоторые думали, согласно с нашим послом, Иваном Фрязином, что не должно запрещать того из уважения к Папе; другие, что доселе в земле Русской не оказывалось почестей латинской вере; что пример и гибель Исидора еще в свежей памяти. Иоанн отнесся к митрополиту Филиппу, и сей старец с жаром ответствовал: «Буде ты позволишь в благоверной Москве нести крест перед латинским епископом, то он внидет в единые врата, а я, отец твой, изыду другими вон из града. Чтить веру чуждую есть унижать собственную». Великий князь немедленно послал боярина Феодора Давидовича взять крест у легата и спрятать в сани. Легат повиновался, хотя и с неудовольствием: тем более спорил Иван Фрязин, осуждая митрополита. «В Италии, – говорил он, – честили послов великокняжеских: следственно, в Москве надо честить папского». Сей Фрязин, будучи в Риме, таил перемену веры своей, сказывался католиком и, в самом деле приняв греческий закон в России только для мирских выгод, внутренно исповедовал латинский, считая нас суеверами. Но боярин Феодор Давидович исполнил повеление государя.

Царевна въехала в Москву 12 ноября, рано поутру, при стечении любопытного народа. Митрополит встретил ее в церкви: приняв его благословение, она пошла к матери Иоанновой, где увиделась с женихом. Тут совершилось обручение; после чего слушали обедню в деревянной соборной церкви Успения (ибо старая каменная была разрушена, а новая не достроена). Митрополит служил со всем знатнейшим духовенством и великолепием греческих обрядов; наконец обвенчал Иоанна с Софиею, в присутствии его матери, сына, братьев, множества князей и бояр, легата Антония, греков и римлян. На другой день легат и посол Софииных братьев, торжественно представленные великому князю, вручили ему письма и дары.

В то время, когда двор и народ в Москве праздновали свадьбу государя, главный пособник сего счастливого брака, Иван Фрязин, вместо чаемой награды заслужил оковы. Возвращаясь в первый раз из Рима чрез Венецию и называясь великим боярином московским, он был обласкан дожем Николаем Троно⁷⁴, который, узнав от него о тесных связях россиян с моголами Золотой Орды, вздумал отправить туда посла чрез Москву, чтобы склонить хана к нападению на Турцию. Сей посол, именем Иван Батист Тревизан, действительно приехал в нашу столицу с грамотою от дожа к великому князю и с просьбою, чтобы он велел проводить его к хану Ахмату; но Иван Фрязин уговорил Тревизана не отдавать государю ни письма, ни обыкновенных даров; обещал и без того доставить ему все нужное для путешествия в Орду и, пришедши с ним к великому князю, назвал сего посла купцом венециянским, своим племянником. Ложь их открылась прибытием Софии: легат папский и другие из ее спутников, зная лично Тревизана – зная также, с чем он послан в Москву, – сказали о том государю. Иоанн, взыскательный, строгий до суровости, в гневе своем за дерзкий обман велел Фрязина оковать цепями, сослать в Коломну, дом разорить, жену и детей взять под стражу, а Тревизана казнить смертию. Едва легат папский и греки могли спасти жизнь сего последнего усердным за него ходатайством, умолив государя, чтобы он прежде обослался с сенатом и дожем венециянским.

Ласкаемый в Москве, посол римский, согласно с данным ему от Папы наставлением, домогался, чтобы Россия приняла устав Флорентийского собора. Может быть, Иоанн, во время сватовства искав благосклонности Папы, давал сию надежду словами двусмысленными; но, будучи уже супругом Софии, не хотел о том слышать. Летописец говорит, что легат Антоний имел прения с нашим митрополитом Филиппом, но без малейшего успеха; что митрополит, опираясь на особенную мудрость какого-то Никиты, московского книжника, ясно доказал истину греческого исповедания и что Антоний, не находя сильных возражений, сам прекратил спор, сказав: «Нет книг со мною». Пробыв одиннадцать недель в Москве, легат и посол Софииных братьев отправились назад в Италию с богатыми дарами для Папы и царевичей от великого князя, сына его и Софии, которая, по известию немецких историков, обещав Сиксту IV наблюдать внушенные ей правила Западной Церкви, обманула его и сделалась в Москве ревностною христианкою веры греческой.

Главным действием сего брака (как мы уже заметили) было то, что Россия стала известнее в Европе, которая чтила в Софии племя древних императоров византийских и, так сказать, провождала ее глазами до пределов нашего отечества; начались государственные сношения, пересылки; увидели москвитян дома и в чужих землях; говорили об их странных обычаях, но угадывали и могущество. Сверх того, многие греки, приехавшие к нам с царевною, сделались полезны в России своими знаниями в художествах и в языках, особенно в латинском, необходимом тогда для внешних дел государственных; обогатили спасенными от турецкого варварства книгами московские церковные библиотеки и способствовали велелепию нашего двора сообщением ему пышных обрядов византийского, так что с сего времени столица Иоаннова могла действительно именоваться новым Царемградом, подобно древнему Киеву. Следственно, падение Греции, содействовав возрождению наук в Италии, имело счастливое влияние и на Россию. Некоторые знатные греки выехали к нам после из самого Константинополя: например, в 1485 году Иоанн Палеолог Рало, с женою и с детьми, а в 1495-м боярин Феодор Ласкир с сыном Димитрием. София звала к себе и братьев; но Мануил предпочел двор Магомета II, уехал в Царьград и там, осыпанный благодеяниями султана, провел остаток жизни в изобилии; Андрей же, совокупившись браком с одною распутною гречанкою, два раза (в 1480 и 1490 году) приезжал в Москву и выдал дочь свою Марию⁷⁵ за князя Василия Михайловича Верейского; однако ж возвратился в Рим (где лежат кости его подле отцовских в храме Св. Петра). Кажется, что он был недоволен великим князем, ибо в духовном завещании отказал свои права на Восточную империю не ему, а иноверным государям Кастилии, Фердинанду и Елисавете, хотя Иоанн, по свойству с царями греческими, принял и герб их, орла двуглавого, соединив его на своей печати с московским: то есть на одной стороне изображался орел, а на другой всадник, попирающий дракона, с надписью: «Великий князь, Божиею милостию господарь всея Руси».

Вслед за легатом римским великий князь послал в Венецию Антона Фрязина с жалобою на Тревизана, велев сказать дожу: «Кто шлет посла чрез мою землю тайно, обманом, не испросив дозволения, тот нарушает уставы чести». Дож и сенат, услышав, что бедный Тревизан сидит в Москве под стражею, окованный цепями, прибегнули к ласковым убеждениям, прося, чтобы великий князь освободил его для общего блага христиан и отправил к хану, снабдив всем нужным для сего путешествия, из дружбы к республике, которая с благодарностию заплатит сей долг. Иоанн умилостивился, освободил Тревизана, дал ему семьдесят рублей и, вместе с ним послав в Орду дьяка своего возбуждать хана против Магомета II, уведомил о том венециянского дожа. Сие новое посольство в Италию особенно любопытно тем, что главою оного был уже не иноземец, но россиянин, именем Семен Толбузин, который взял с собою Антона Фрязина в качестве переводчика и сверх государственного дела имел поручение вывезти оттуда искусного зодчего.

Здесь в первый раз видим Иоанна, пекущегося о введении художеств в Россию: ознаменованный величием духа, истинно царским, он хотел не только ее свободы, могущества, внутреннего благоустройства, но и внешнего велелепия, которое сильно действует на воображение людей и принадлежит к успехам их гражданского состояния. Владимир Святой и Ярослав Великий украсили древний Киев памятниками византийских искусств; Андрей Боголюбский призывал оные и на берега Клязьмы, где Владимирская церковь Богоматери еще служила предметом удивления для северных россиян; но Москва, возникшая в веки слез и бедствий, не могла еще похвалиться ни одним истинно величественным зданием. Соборный храм Успения⁷⁶, основанный св. митрополитом Петром, уже несколько лет грозил падением, и митрополит Филипп желал воздвигнуть новый по образцу владимирского. Долго готовились; вызывали отовсюду строителей; заложили церковь с торжественными обрядами, с колокольным звоном, в присутствии всего двора: перенесли в оную из старой гробы князя Георгия Данииловича и всех митрополитов (сам государь, сын его, братья, знатнейшие люди несли мощи св. чудотворца Петра, особенного покровителя Москвы). Сей храм еще не был достроен, когда Филипп митрополит скоро после Иоаннова бракосочетания преставился, испуганный пожаром, который обратил в пепел его кремлевский дом; обливаясь слезами над гробом св. Петра и с любовию утешаемый великим князем, Филипп почувствовал слабость в руке от паралича, велел отвезти себя в монастырь Богоявленский и жил только один день, до последней минуты говорив Иоанну о совершении новой церкви. Преемник его Геронтий⁷⁷ (бывший коломенский епископ, избранный в митрополиты собором наших святителей) также ревностно пекся об ее строении; но едва складенная до сводов, она с ужасным треском упала, к великому огорчению государя и народа. Видя необходимость иметь лучших художников, чтобы воздвигнуть храм, достойный быть первым в Российской державе, Иоанн послал во Псков за тамошними каменщиками, учениками немцев, и велел Толбузину, чего бы то ни стоило, сыскать в Италии архитектора опытного для сооружения Успенской кафедральной церкви. Вероятно даже, что сие дело было главною виною его посольства. Уже Италия, пробужденная зарею наук, умела ценить памятники древней римской изящной архитектуры, презирая готическую, столь несоразмерную, неправильную, тяжелую, и арабскую, расточительную в мелочных украшениях. Образовался новый, лучший вкус в зданиях, хотя еще и несовершенный, но италиянские архитекторы уже могли назваться превосходнейшими в Европе.

Принятый в Венеции благосклонно от нового дожа, Марчелла⁷⁸, и взяв с республики семьсот рублей за все, чем снабдили Тревизана в Москве из казны великокняжеской, Толбузин нашел там зодчего, болонского уроженца, именем Фиоравенти Аристотеля, которого Магомет II звал тогда в Царьград для строения султанских палат, но который захотел лучше ехать в Россию, с условием, чтобы ему давали ежемесячно по десяти рублей жалованья, или около двух фунтов серебра. Он уже славился своим искусством, построив в Венеции большую церковь и ворота, отменно красивые, так что правительство с трудом отпустило его, в угождение государю московскому. Прибыв в столицу нашу, сей художник осмотрел развалины новой кремлевской церкви, хвалил гладкость работы, но сказал, что известь наша не имеет достаточной вязкости, а камень не тверд и что лучше делать своды из плит; он ездил в Владимир, видел там древнюю соборную церковь и дивился в ней произведению великого искусства; дал меру кирпича; указал, как надобно обжигать его, как растворять известь; нашел лучшую глину за Андроньевым монастырем⁷⁹; махиною, неизвестною тогдашним москвитянам и называемою бараном, разрушил до основания стены кремлевской церкви, которые уцелели в ее падении; выкопал новые рвы и наконец заложил великолепный храм Успения, доныне стоящий пред нами как знаменитый памятник греко-италиянской архитектуры XV века, чудесный для современников, достойный хвалы и самых новейших знатоков искусства своим твердым основанием, расположением, соразмерностию, величием. Построенная в четыре года, сия церковь была освящена в 1479 году, августа 12-го, митрополитом Геронтием с епископами.

Чтобы представить читателям в одном месте все, сделанное Иоанном для украшения столицы, опишем здесь и другие здания его времени. Довольный столь счастливым опытом Аристотелева искусства, он разными посольствами старался призывать к себе художников из Италии: создал новую церковь Благовещения на своем дворе, а за нею – на площади, где стоял терем, – огромную палату, основанную Марком Фрязином⁸⁰ в 1487 году и совершенную им в 1491-м с помощию другого италиянского архитектора, Петра Антония⁸¹. Она долженствовала быть местом торжественных собраний двора, особенно в случае посольств иноземных, когда государь хотел являться в величии и блеске, следуя обычаю монархов византийских. Сия палата есть так называемая Грановитая, которая в течение трехсот двадцати лет сохранила всю целость и красоту свою: там видим и ныне трон венценосцев российских, с коего они в первые дни их царствования изливают милости на вельмож и народ. Дотоле великие князья обитали в деревянных зданиях: Иоанн (в 1492 году) велел разобрать ветхий дворец и поставить новый на Ярославском месте, за церковию Архангела Михаила; но недолго жил в оном: сильный пожар (в 1493 году) обратил весь город в пепел, от Св. Николая на Песках⁸² до поля за Москвою-рекою и за Сретинскою улицею: Арбат, Неглинную, кремль, где сгорели дворы великого князя и митрополитов со всеми житницами на Подоле, обрушилась церковь Иоанна Предтечи у Боровицких ворот⁸³ (под коею хранилась казна великой княгини Софии), и вообще не осталось ни одного целого здания, кроме новой палаты и соборов (в Успенском обгорел олтарь, крытый немецким железом). Государь переехал в какой-то большой дом на Яузу, к церкви Св. Николая Подкопаева⁸⁴, и решился соорудить дворец каменный, заложенный в мае 1499 года медиоланским архитектором Алевизом⁸⁵, на старом месте, у Благовещения; глубокие погребы и ледники служили основанием сего великолепного здания, совершенного через девять лет и ныне именуемого дворцом теремным⁸⁶. Между тем Иоанн жил на своем кремлевском дворе в деревянных хоромах, а иногда на Воронцовом поле. Угождая государю, знатные люди также начали строить себе каменные домы: в летописях упоминается о палатах митрополита Василия Федоровича Образца и головы московского Дмитрия Владимировича Ховрина.

Величественные кремлевские стены и башни равномерно воздвигнуты Иоанном, ибо древнейшие, сделанные в княжение Димитрия Донского, разрушились и столица наша уже не имела каменной ограды. Антон Фрязин⁸⁷ в 1485 году, июля 19-го, заложил на Москве-реке стрельницу, а в 1488-м другую, Свибловскую, с тайниками, или подземельным ходом; италиянец Марко построил Беклемишевскую; Петр Антоний Фрязин две, над Боровицкими и Константино-Еленскими воротами, и третию Фроловскую; башня над речкою Неглинною совершена в 1492 году неизвестным архитектором⁸⁸. Окружили всю крепость высокою, твердою, широкою стеною, и великий князь приказал сломать вокруг не только все дворы, но и церкви, ycтавив, чтобы между ею и городским строением было не менее ста девяти саженей. Таким образом Иоанн украсил, укрепил Москву, оставив кремль долговечным памятником своего царствования, едва ли не превосходнейшим в сравнении со всеми иными европейскими зданиями XV века. Последним делом италиянского зодчества при сем государе было основание нового Архангельского собора, куда перенесли гробы древних князей московских из ветхой церкви Св. Михаила, построенной Иоанном Калитою и тогда разобранной. Кроме зодчих, великий князь выписывал из Италии мастеров пушечных и серебреников. Фрязин, Павел Дебосис, в 1488 году слил в Москве огромную Царь-пушку⁸⁹. В 1494 году выехал к нам из Медиолана другой художник огнестрельного дела, именем Петр. Италиянские серебреники начали искусно чеканить русскую монету, вырезывая на оной свое имя: так, на многих деньгах Иоанна Васильевича видим надпись: «Aristoteles», ибо сей знаменитый архитектор славился и монетным художеством (сверх того, лил пушки и колокола). Одним словом, Иоанн, чувствуя превосходство других европейцев в гражданских искусствах, ревностно желал заимствовать от них все полезное, кроме обычаев, усердно держась русских; оставлял вере и духовенству образовать ум и нравственность людей; не думал в философическом смысле просвещать народа, но хотел доставить ему плоды наук, нужнейшие для величия России.

〈…〉