Джо проснулась посреди ночи, тяжело дыша. Это не зал, но где же она тогда? В зале в окно светила бы луна. Было бы слышно чужое дыхание, и можно было б рассмотреть десяток спин, лиц. Даже улыбок во сне. В приютские ночи Джо возвращалась в явь рывком, мгновенно, отплевывалась от сна, который всегда забывала. Сон про Яблоко. В доме мастера сны не снились вообще.

Пустая тихая ночь. Мастер вчера зачем-то накрыл Джо шубой своего отца – «что-то не вижу я нормальных одеял»… Шуба была тяжелая, суровая и пахла мхом и кладовкой. Джо уснула сразу, как только мастер пожелал ей доброй ночи.

Его дом не спал. То тут, то там скрипела половица, ступенька. Джо сняла с шубы два сухих дубовых листка, встала с кровати и тихо подошла к окну. Приникла к стеклу. Снаружи – темнота. Будто Джо с мастером остались самыми последними людьми на свете.

В комнате был, кроме кровати, письменный стол, и мастер оставил на нем графин с водой и стакан – «вдруг захотите пить». Джо пила воду мелкими глотками и так и не решилась включить свет, только свечу зажгла. Вот так рос мастер – в маленькой комнатке с высокой узкой кроватью, с тонной книг на полках, с письменным столом. Вместо шкафов тут были сундуки.

– Бумага чистая, – показал мастер вечером, – чернила.

Он вообще снабдил Джо таким количеством вещей, будто они тут собирались пережидать осаду. А может, это знак, что ей нельзя наружу? Может, там поджидают эти? Белобрысые.

Джо снова вспомнила, как осела на пол Роуз и как из последних сил фыркал Рысь. Это неправильно. Она даже пристала с этим к мастеру – последний гость ушел, и мастер минут пять просто пялился в пустоту, прежде чем поставить чайник.

– Мастер, а можно?..

– А, вы еще тут…

– Мастер, почему меня ему не скормят? Это ведь было бы проще всего. Я никому никогда не принесу пользы. Я… в смысле мне и нравится только книжки читать, и то одну-единственную, и то не всегда. В смысле, ну, это же было бы рационально.

Мастер поморщился и сфокусировал взгляд на Джо. Показалось, что он вот-вот скажет что-то вроде «простите, не расслышал», но он сказал другое:

– Вы неправы.

И больше ничего не говорил. Молча налил чай ей и себе, обоим плюхнул по две ложки сахара. Долго размешивал – как будто позабыл, чем он вообще здесь занят и зачем. Наконец встрепенулся, поглядел виновато, будто боялся, что Джо сейчас его осудит за эти паузы, и выдал что-то странное:

– Безусловная ценность человека вообще не подлежит сомнению, и я рад, что в этом мы с Рысью сходимся.

Но разве Рысь себя бережет?

– Но свою-то ценность он еще как подверг… подвержет… как сказать? Он же себя отдал вместо меня.

– Ну, он-то выжил.

– А вот вы уверены?

– Завтра утром, – сказал мастер, намазывая маслом бутерброд и глядя только на него, – я первым делом отправлюсь в Приют и не уйду оттуда, пока ситуация не нормализуется. Если это вас успокоит.

Джо не успокоило. Какой смысл рисковать целым Приютом ради нее одной? Ну что за глупости?

«Я бы на твоем месте осталась там и заплатила ровно столько, сколько требовали», – сказала мама в ее голове вот этим своим голосом – «не спорь со мной», и Джо кивнула:

– Я так и сделаю.

Потому что ее дом – в Приюте, а не у мастера. И потому, что мастер в жизни бы ее не взял, не будь за что-то благодарен ее маме. Джо вспоминала все кусками (Джо помнила, а он забыл, как забывают всех попавших в Приют): он заходил в гости, носил маме конфеты и цветы, она отмахивалась – глупости какие. Они ни разу даже не поцеловались. На Джо он смотрел мельком, ненароком, кивал ей скомканно, и видно было, что не знал, что говорить, и Джо, конечно, тоже не знала. Он был мамин гость. Однажды мама зачем-то сунула ему ее дневник:

– Вот, полюбуйтесь, что из школы принесла.

В дневнике жирно, через всю страницу, шла надпись: «Невнимательность и наглость». Джо хотелось сквозь землю провалиться, но мастер – а тогда Джо не знала, что он мастер, – не стал цокать языком, закатывать глаза, даже спрашивать: «Что ж ты маму огорчаешь?» – как мамин начальник, ректор, а просто сказал осторожно:

– Но вы не хуже меня знаете, мне кажется, что школьные леди объективны не всегда.

– И школьные господа, – кивнула мама, и на тот вечер дневник был забыт, и Джо даже достался кусок торта с жирным желтковым кремом, как она любила.

Но в любом случае, это все мамины дела. А дело Джо – прийти в Приют и отдать себя Белому, и пусть все закончится. Было даже не страшно, а обидно – почему с ней поступили так? Оттеснили. Она докажет, что может быть полезной, пускай и не как человек, а как еда. Почему взрослые такие дураки?

Она так и стояла у окна, но видела только отражение комнаты, а дальше – ту же темноту. И тут-то за ее спиной из ниоткуда появилась Ксения.

Джо развернулась. Тени на веках размазались, будто Ксения забыла подновить; помады на губах не было. Она как будто стала года на три старше. Такие вот растрепанные женщины сидели под деревьями в парках Центрального и предсказывали желающим судьбу; потом их уводили вестники закона.

– Тьфу ты, – сказала Ксения, – ты-то что здесь?

Ну интонации у нее остались прежними. Волосы распушились, в иссиня-черном появились белые пряди. Джо попятилась.

– Это моя комната, где мне еще быть, – огрызнулась, хотя, конечно, ничего в этом доме ей не принадлежало, это ясно.

– А мастер?

– Спит.

– Так передай ему, что если он в ближайшее время не придет…

Ксения замерла, покосилась через плечо на полку с книгами и дальше, снова заговорила, уже шепотом:

– Так передай ему, что если он не придет…

Тут только Джо поняла, что не так: Ксения не отбрасывала тень.

– Ты что, теперь как Яблоко?

– Пока нет. Скажи: мы извиняемся, я извиняюсь, не знаю, что на него нашло, но если он все еще злится на Рысь, самое время перестать, потому что…

Откуда-то из-за спины Ксении, оттуда, где были только книги, полки и стена, донеслись шаги. Ксения дернулась.

– Потому что мы сдохнем там, вот почему. Позови мастера.

«Что у них там успело случиться за вечер?»

Ксения снова оглянулась, сказала: «Черт!» – дернулась, смазалась, растаяла в воздухе, и Джо вдруг захотелось побежать за ней.

Зачем ждать мастера. Зачем вообще ждать утра.

Честно говоря, о Щепке Томас вспомнил во время приготовления яичницы. То есть буквально: проснулся, накинул халат, умылся, принялся готовить завтрак и только тут подумал, что завтрак теперь, вероятно, нужен на двоих. И так и замер – с сырым яйцом в одной руке и деревянной лопаткой в другой. Непривычное ощущение – кто-то в доме.

Обычно, даже если последний гость задерживался за полночь, Томас шел его провожать. «Нет, мне не страшно. Нет, я дойду назад, ничего город мне не сделает, это же я и есть. Нет, нет, спасибо». Все, что угодно, лишь бы не оставлять ночевать. У него должна быть своя территория хотя бы ночью. И просыпаться было важно в одиночестве, чтобы день набирал обороты как бы исподволь, а не обрушивался с размаху. А теперь…

Томас вздохнул, положил это глупое яйцо, нарезал белый хлеб и лук, бросил на сковородку и отправился будить Щепку. Еще же скоро явится Инесса, которая точно не простит ему вчерашнего, в каком бы виде его ни преподнесли.

Он постучал в дверь, как приличный человек, но из комнаты не донеслось ни звука. Было довольно странно стоять на пороге собственной детской и стучать в дверь костяшками пальцев. И по косяку тоже. И снова в дверь. Отец не стучался никогда, распахивал настежь, говорил:

– Утро доброе уже давно.

Или входил и раздергивал шторы – двумя широкими, мощными движениями; отец все делал так, будто радовался, что живет, а Томас жмурился от солнца, вжимался в подушку. Понятие «личное время» в голове отца отсутствовало, может, ему-то оно было и не нужно, а Томас вздыхал. Отвечал:

– Доброе утро.

– Тихо здороваешься, – припечатывал отец и шел на кухню. Готовил завтрак на двоих, и Томас не должен был опаздывать. О, милое детство.

В дверь Щепки он стучался минут пять, прежде чем все-таки вошел.

– Я хотел сказать, что целесообразнее было бы…

И осекся. Щепки в разворошенной кровати не было. Зато в складках одеяла валялась книга о все потерявшем мастере и записка. По-ученически крупными буквами Щепка сообщала: «Ушла в Приют. Спасибо вам большое».

Букву «в» в «вам» она из маленькой переделала в большую и под фразой пририсовала неизвестный цветок с пятью лепестками – видимо, в благодарность. Замечательно.

Хотел одеться в лучший свой костюм, но передумал и надел футболку, которая валялась в шкафу со времен Центрального. Футболка помнила Лану, и он, Томас, считал, что мастеру зазорно в ней ходить.

Футболка. Джинсы. Разве что этих мягких туфель, как их там – для бега, он никогда не носил. Ну и ладно, простые туфли тоже подойдут. Зелье, подарок Йэри, он сунул в карман куртки, книгу о мастере решил нести в руках. Зачем – неясно. Просто если уж собираться на битву с неведомым злом – «и как, скажи на милость, ты собрался биться?» – если уж собираться, нужно взять с собой то, что считаешь важным. Не оружие. В открытом бою ты проиграешь, разумеется.

В футболке и джинсах он сам себя не узнавал: казался моложе. Помахал парню в зеркале рукой: приютские сейчас приняли бы его за своего и не поморщились бы. Может, в этом дело? Всего-то и нужно было – переодеться? «Да ладно! Буду я переодеваться ради людей, которые в грош меня не ставят». Томас переоделся для себя. Чувство было такое, как будто он еще (снова?) в Центральном, и там весна, и какая-нибудь бесшабашная акация вовсю цветет, не ведая цен на аренду.

Совсем уже собрался выходить, оглянулся на собственную комнату в предполагаемый последний раз, на всякий случай, и вдруг почуял запах горелого лука. Ну конечно, плиту-то кто выключать будет? Кинулся на кухню прямо в куртке, соскреб пригоревший хлеб, залил сковородку холодной водой. Распахнул форточку. Вот так и явишься в Приют – пропахший луком, на футболке пятна. Простите, что опоздал, сковородку отмывал.

Он вдохнул полной грудью и шагнул в сад. Надо, что ли, сгрести все эти сухие листья, но ничего он не сгребет – как в прошлый раз, отложит до весны, а там снова до осени, и снова.

Сгрести сухие листья. Покрасить скамейки. Подсыпать гравий на аллеи. Подстричь кусты – или пообламывать лишние ветки?.. И подновить фонарные столбы. И повыдергать крапиву, ну хотя бы.

Обычно сад пустовал, все страждущие ждали в прихожей, но сейчас у крыльца стояла толпа. Стоило Томасу сделать шаг за дверь, как он чуть не нос к носу столкнулся с Инессой. Какой-то новой Инессой. Торжествующей. Губы ее, густо накрашенные, так блестели, что от них мог бы отразиться солнечный свет.

– Доброе утро, – сказал Томас, глядя почему-то исключительно на эти губы.

– О, – произнесли губы, – мастер-то у нас в новомодных одежках, вот те раз.

– Вы не очень-то вежливы.

– Да и вы тоже.

За спиной у нее стояли женщины, которых Томас помнил по комитету, незнакомые женщины, женщины, лица которых Томас помнил, а имена нет. Сколько же их сегодня опоздает на работу?

Сад был заполнен до отказа. Люди сидели на мокрых скамьях, стояли на бывших газонах, в аллеях, прижимались к кустам и живым изгородям. Сколько же их здесь? И все, наверное, в лучших платьях – хотя на платья надеты серые плащи и сложно говорить наверняка. Леди стояли странно одинаковые, чего-то молча ждали, и Томас тоже ждал. Если они пришли – им начинать.

– Мастер, – сказала Инесса, – у горожан есть право: при поведении мастера, создающем угрозу городу, мы вправе его отстранить.

О, не на этом бы поле ей с ним сражаться. Тонкости прав горожан и города отец заставил Томаса заучить в совершенстве. Мог спрашивать за завтраком и среди ночи.

– Отстраняет город, – сказал Томас, по-прежнему глядя на толпу поверх плеча Инессы. Что-то в этих спокойных лицах было неправильное, как во сне. И завораживающее.

– А мы не город, что ли? – ухмыльнулась Инесса, и обида в ее голосе прозвучала искренне. – Мы не город? Только вы?

Дом за спиной захлопал оконными ставнями и тяжело, с натугой, заскрипел дверью.

– Не нужно, – сказал Томас и наугад похлопал ладонью, кажется, по косяку. – Тише, тише, не нужно. Люди в своем праве. Не надо обрушивать на них сухие листья или что ты там собирался делать.

Дом заскрипел надрывней – всеми досками, половицами на втором этаже, ступеньками лестницы. Женщины всё стояли неподвижно с отстраненными, будто из камня выточенными лицами. Постойте, да он правда их не помнит – или, точнее, помнит, но не в этом виде…

Соседские дома заскрипели тоже. Женщины всё молчали. Ветер дул. Вот бы сейчас шагнуть назад, захлопнуть дверь, притвориться, что ничего не происходит. Если б не Щепка с ее «ухожу в Приют», он бы, наверное, так и поступил, но…

– Вы что, Инесса, – сказал Томас каким-то не своим, тревожным голосом, – вы что, и вправду оживили все статуи сразу?

– А что? У меня есть такое право. Вам отец не объяснял, что стоит быть повежливее?

«Про “пропускай мимо ушей” – да, объяснял. Не связывайся без необходимости. Но ведь не так же…»

– Вы меня хотите отстранить?

Дома скрипели так громко, будто хотели спрыгнуть с фундамента. Даже слегка качались из стороны в сторону, если ему не чудилось. О боже мой.

– Нет, – сказал Томас, – нет. Это опасно. Не надо за меня вступаться. Нет.

– Дома за вас, – сказала Инесса, – улицы за вас. Рехнуться можно… даже фонари – и те за вас. Но не статуи, эти нет.

– Да вы их даже до конца не оживили.

– Как раз достаточно для главного-то.

– Да?

Статуи, в общем-то, можно разбить, но жалко. В Приюте неведомо что. В городе тоже. Если Томас сейчас начнет обороняться, это будет как подтверждение войны. А если не начнет…

Инесса фыркала как-то даже сочувственно – видно, считала, что он уже проиграл. Полное отстранение мастера – такая штука, мастер редко выживает. Правда, до таких крутых мер на памяти Томаса за всю историю доходило раза два.

– Суд, – сказал Томас, – мэр. Присяжные. Внятные обвинения. То, что ваша ярость и обида пробудили статуи, еще не дает вам право.

– А право сильного? Девчонки, взять его!

Статуи двинулись к нему – синхронными, неровными движениями.

– Это же сделано на случай унижения женщин, – сказал Томас неведомо кому, – многих женщин конкретным мастером, поскольку мастера чаще мужчины. Это же для баланса сил, и все такое. Вы что, Инесса? Это все из-за Приюта?

Она задумчиво перекатывалась с пятки на носок. Статуи надвигались. Дом за спиной Томаса вздрагивал крупной дрожью гнева.

– Нет, стой, – сказал Томас еще раз, – нет. Это того не стоит. Вы важнее.

– До этого обычая, – произнесла Инесса, – мастера злоупотребляли властью как хотели.

– Допустим, в древности. А я злоупотреблял? Или, быть может, мой отец?

– Ваш отец – однозначно. Привел в город толпу дерзких юнцов и девок с голыми ключицами и думал, что ему все сойдет с рук?

«Вот оно, – понял Томас, – девки и ключицы». В иных, вроде Инессы, чувство собственной оскорбленной правоты настолько сильно, что даже оживляет статуи, хоть и не полностью.

Отец одобрил бы такую тренировку – успей за пару минут, пока они подходят, подобрать нужные слова для отчаявшейся женщины.

– Бедная, – сказал Томас.

– Еще жалеть меня он будет.

– Бедные вы все.

– Вы что, не ударите? Вы же можете.

– Я вас не трону.

– За отца стыдитесь, да?

– Ни в коей мере.

Статуи сделали еще шаг. И еще.