Рысь катал ручку по столу. Туда-сюда, туда-сюда, ой, треснула. Ручка не тесто, мог бы и запомнить. «О, вы не пользуетесь перьями?» – спрашивал Томас. Нет, братик, мы не пользуемся перьями, у нас теперь есть шариковые ручки, а еще у нас есть банановые жвачки, и апельсиновые, и клубничные, и мятные, и джинсы у нас есть, и бургеры, блин. Ворох потрепанных вещей и жратва. Поскольку сила в нас не только разрушает все вокруг, но и перемещает нас в пространстве, значит – мы все иногда можем выбраться в Кесмаллу, значит, все, что мы можем купить, – у наших ног. Кесмалла, Кесмалла – единственное место, в котором можно было б жить. Но и там нельзя. Зато достаточно как следует психануть, позволить силе себя увлечь – и вуаля, все джинсы твои, если хватит денег. Кесмалла на передовой прогресса, и ты вместе с ней. Потом ты возвращаешься в Приют, в Асн, где время отстало лет на тридцать, и на твою прекрасную одежду все пялятся в ужасе, включая собственного брата. Томас, сколько Рысь помнил, всегда был занудой и всегда чего-то не одобрял – прогресс ли, споры ли с отцом, повышение голоса.

Вечер подходил к концу, от окна тянуло холодом, а те, кто ушел на банкет, всё не возвращались. За день Рысь успел разобраться со счетами, уговорил кого-то из мелких поесть, пресек очередную битву века и тысячу и один раз разрушил надежды. «Рысь, а возьми меня! А можно мне? А можно я пойду, я платье выгладила?» Куда бы он ни шел, его сопровождала толпа, а он мотал головой – нет, нет, нет, ребята. Я знаю, что вы у меня самые лучшие, мы свой банкет закатим круче городского, но сейчас только эти пятеро. Да, я их выбрал. Вот зачем присылать такие штуки – чтоб пятеро не знали, куда деться, а остальные им вовсю завидовали? Хотя память-то у приютских короче некуда, это их губит, но оно же и спасает. Сначала они станут расспрашивать, как все прошло, а через пару дней – забудут напрочь.

Он бы тоже сейчас узнал, как все прошло, но вот беда – спросить-то не у кого. Сиди жди, жуй себе неизвестность, можешь даже мычать от нетерпения. Что еще-то тебе остается, на что ты годен? И главное, Роуз тоже все не идет, а вечер тянется, и сумерки сгущаются, и хочется не то напиться, не то взвыть, а не то двинуть кулаком по стенке со всей силы.

Рысь глубоко вдохнул и начал отжиматься. Раз. Два. О, так и до десяти недалеко. Тощий не значит хилый, вот в чем штука. Весь день страдал черт знает чем, так хоть сейчас… Десять. Четырнадцать. Хочешь орать – ори. Думаешь, одному тебе хреново? Двадцать четыре. Черт, еще и пол грязный. Ну, успокоился? Всё, тридцать. Тридцать пять.

На сороковом разе Роуз все-таки пришла и принесла с собой запах дождя. Рысь уселся за стол, будто и не ждал, а она обняла его сзади за плечи, поцеловала еще и еще. Рысь отвечал на эти перевернутые поцелуи, подставлял лицо и шею, как под ливень, и все же что-то было не так, что-то тут было…

– Милый, – сказала Роуз, – я танцевала с твоим братом.

И Рысь вздохнул протяжно – снова-заново. Раз за разом ты думаешь, что все закончилось, и раз за разом оно только начинается. Нет, конечно, все девушки Приюта падки на новых мужчин, а тем более на мастера. У всех случаются вот эти… завихрения, и абсолютно ничего они не значат: это не сами девушки, это сила в них требует новых впечатлений и объятий. Но Роуз-то могла быть выше этого? Да-да, он понимает, что ей трудно, ну так всем трудно, ему в том числе. И что теперь? И что ему сказать?

– И как тебе? – спросил.

– А ты как думаешь?

Он поглядел на нее. Ну, положим, сумрак. Но все равно, когда твоя родная женщина вдруг увлекается твоим собственным братом, это должно же как-то выражаться. Ладно, румянец… и глаза блестят, так они у нее всегда блестят. И вот чего она теперь стоит и ждет? Да еще смотрит с жалостью, скажи, пожалуйста…

Что ты ей можешь дать? За мастером город, нормальный дом, никаких всплесков силы по сто раз на дню.

– Ну что? – спросил, злясь, сам не зная на что, и от этого только больше раздражаясь. – Что тебе… Голова, что ли, болит?

Если б не эта ее реплика про мастера, понял бы раньше. И правда болит, вон как подергивается уголок рта… Или расплакаться собралась? Поди пойми… На всякий случай сгреб ее в охапку и так в обнимку и уселся на кровать. Она обмякла, стала словно бы тяжелой куклой, и это значило – устала. Очень-очень.

– Мы разговаривали, – сказала стылым голосом. – Разговаривали, и больше ничего. Ты что, подумал, я в него влюбилась?

Обнималась она как-то неловко, будто хотела спрятать лицо на его, Рыси, груди, но в последний момент передумала. Он баюкал ее, покачивался, гладил по волосам.

– Слушай, ну я не знал, что думать.

– Ты подумал, что я как все.

– Ну извини меня.

Когда он с ней танцевал в последний раз? Когда они были отдельно от Приюта? А вот взять бы и уйти на полдня, пройтись по улицам, вина попить, как люди. Роуз закажет эту свою рыбу, поковыряет, начнет воровать у него мясо. Возьмет мороженое с клубничным сиропом, и, когда облизнет ложку и губы, Рыси покажется, что им снова по двадцать.

– Хочешь мороженое?

– У тебя все равно нет.

О, издевается, значит, уже получше. Еще немного – и поведает, в чем дело, а то пока это драма на одного, точней – на одну, а Рысь дурак дураком. А интересно, мастер хоть обрадовался…

Роуз выпрямилась и вытерла глаза. Сказала:

– Ты же помнишь историю про то, как мне велели выйти замуж?

– Это когда ты удрала со мной?

– Меня за мастера и прочили. Но он не знает. Его отец… ну то есть ваш отец считал, что это как-то всех спасет. Гармоничный союз, и все такое, противоположности сольются, очень важно. То есть он нашел какое-то пророчество и думал, что это про меня и твоего брата. Но это же про нас с тобой, понимаешь?

– А почему ты раньше не сказала?

– Я не помнила.

Она врала, конечно. Всегда ведь знала больше, чем рассказывала, и Рысь это устраивало – шло бы оно все… Они же познакомились случайно, а потом она попросила ей помочь, а потом он чуть не сошел с ума, а потом его вдруг спас старый мастер. Ну а потом – Приют, Приют, еще Приют…

– Ты не жалеешь, что с ним не осталась?

– Не было никакого «с ним». «Его» как максимум.

– Ты не жалеешь?

– А как ты считаешь?

– Но тебе хочется узнать, как бы все было?

Она ответила не сразу.

– Да, – сказала. – Да, да, мне хочется. Но не из-за себя.

Допытываться, что она имела в виду, Рысь не стал. Выглянул за дверь – в лицо дул ночной коридорный ветер. Бывают ночи, когда любой шорох разносится на сотню миль окрест.

– Ты куда? – окликнула его Роуз.

– Схожу к ребятам.

Не знаешь, что сказать и делать, – делай, что можешь. Он не спеша пошел по коридору, вдыхая сырой прохладный воздух, временно оставляя позади Роуз с ее глубинами и тайнами, свою беспомощность, раздавленную ручку, весь этот вечер унизительного ожидания. Нет, надо, надо вылезти проветриться – одному или с Роуз – как пойдет.

Приют приветствовал его – когда все спали, было легче почувствовать сам дом. Рысь чуял, как по красно-бурым стенам течет его же, Рыси, злость и сила, и спокойствие старого мастера, и едкость Яблока. Казалось, ковырни стену ножом – из нее потечет прозрачно-желтое, прозрачно-рыжее, а то и вовсе кровь. На стенах никто не писал, никто их не царапал – ни признаний в любви, ни инициалов, ни рисунков поинтереснее, ничего. Об этом даже не говорили, просто знали.

Кто-то в углу привычно играл в карты, и Рысь кивнул, проходя мимо, толком не узнавая лиц в свете фонарика. Кто-то просто сидел в темноте, видел сны наяву, им Рысь тоже кивнул, хоть они не отзывались. Кто-то по-тихому распивал жидкую силу, и в другое время Рысь отобрал бы, даже наорал, но сегодня только головой покачал, прошел мимо. Пускай уж развлекаются. Вообще-то, силу разжижать себе дороже, такой дурман выходит – мама не горюй.

Он сам не мог сказать, чего искал, – просто иногда тянет прочь из комнаты, по коридору, по лестнице вниз, дальше в темноту. Заглянул в зал – здесь действительно все спали, кроме нескольких упертых – эти целовались. В темноте, чуть не ощупью, прокрался на кухню – то ли свет зажечь, то ли воды глотнуть – и увидел, что свет уже горит. Кто там сидит на кухне без гитары? Рысь тихонько открыл дверь – разбудишь еще…

В кухне сидели Александр и Я Вам Клянусь. Леди уснула на двух стульях, подложив под голову сковородку с толстым дном. Клянусь всем видом показывал, что он не с ними и вообще шел не сюда.

– Ну что? – спросил Рысь громким шепотом. – Как банкет?

Александр потряс Леди за плечо, та медленно села, моргая, приходя в себя.

– Доброе утро, – сказал Рысь. – Чего хотели-то?

Дети смотрели настороженно, молчали. Все-таки очень плохо он знал младших – отсиживаются по углам, цедят слова, учатся рисовать, читают книги. У той же Леди в прошлой жизни было все, о чем Рысь и понятия не имел, и эта разница как-то да сказывалась – в походке, в манере жевать, да в чем угодно.

Роуз тоже происходила из хорошей семьи, но в ней не было этого лоска и презрения, переходящего в брезгливость. Мелкие будто бы на все смотрели свысока: и на еду в столовой, и на утренний душ, и на игры, которые Рысь затевал по вечерам. Ладно, положим, игры и впрямь через одну дурацкие, но ведь они же ничего не предлагали взамен. Они ни о чем даже не просили. Рысь испытывал перед ними иррациональное, как он считал, чувство вины и с раздражением от него отмахивался.

Старшие рады были, что Рысь дал им хоть что-то. Младшие думали – Рысь должен был дать больше. Обеспечить, как выразилась Леди, более подходящие условия. Что Рысь мог вовсе ничего не обеспечивать – это как-то выскальзывало из их рассуждений.

– Они считают, ты причина бедствий, – сказала однажды Роуз, – а не спасение.

Рысь пожимал плечами – не вышвыривать же их. Он не за благодарность нанимался. Но вот сейчас, в ночи, очень хотелось, чтоб они просто рассказали, что хотели, и удалились спать, а не отмалчивались.

– Где Щепка? – спросил у Я Вам Клянусь. – Она не это… ничего там не сожгла?

Леди фыркнула на «не это». Рысь вздохнул.

– Ну? – спросил он. – Что нужно? Что не так?

Поставил чайник на плиту, потащил из буфета чашки. Ладно, он устарел, его понятия – как это? – архаичны, и что из этого? Что делать-то теперь? Язык, язык, все дело в языке. Он так привык казаться своим для тех, кто говорил предельно просто, из кого рыжая сила вымыла всю сложность, что теперь не знал, как быть с остальными. Мелкие засыпали на ходу и обожали строить из слов сложные конструкции.

– Благодарю, – сказала Леди и сделала символический, кошачий глоток. Чай на ее вкус, конечно, был перезаварен. – Но мы совершенно не за этим пришли.

– А зачем?

Какая она еще маленькая, хрупкая. Рыси ее и приобнять было бы боязно, не сломаешь, так платье изомнешь – а ведь сидит и презирает изо всех сил. Александр пил чай молча, ждал своей очереди вступить. Тоже осуждал.

– Мы хотим равных прав, – сказала Леди, – а мастер с твоей Роуз танцевал.

Как одно сочетается с другим-то? И почему она вдруг с ним на «ты»?

– Про Роуз не суть, – покривил душой, – а что с правами?

– Мы хотим мочь… Хотим выходить в город без разрешения и сопровождения. Наш имидж не настолько негативен, как ты это пытался нам втолковать.

– Что? Я пытался?..

– Ты говорил, что все от нас шарахаются.

Рысь постарался вспомнить. Нет, когда-то, может быть, спьяну, или с недосыпа, или чтобы отстали, мог и ляпнуть. Или, скорее, когда кто-нибудь достал его – подрались жестко, или любовь несчастная, все эти слезы-сопли, или и то и другое, – тогда да, мог заорать: мол, стыдно мне за вас, в городе с вами показаться невозможно, о чем вы думаете вообще? – ну так это старшим. А мелким – как бы это им сказать-то. Раз за разом приходят эти группки и просят-то примерно одно. И каждый уверен, что у него прокатит.

Рысь, не торопясь, вытащил из-за хлебницы флягу с узорчиками, отвинтил крышку, ухмыльнулся, отхлебнул. То есть там, конечно, просто сок гранатовый, кислый, как кое-чья физиономия, но Леди этого не знала и бесилась. Еще сильней она, конечно, разозлилась, когда Рысь развалился на стуле и вальяжно закинул ноги на другой. Хорошо бы пару царапин и разбитый нос, но в общем ладно, и такой сойдет. Кого вы там на моем месте видите? Главаря-раздолбая? Идиота?

Протянул фляжку Леди, потом Александру, но оба воротили нос. Я Вам Клянусь тенью бледной и укоризненной зевал себе в кулак на заднем плане – мол, быстрей давай.

– Так что, – сказал и погасил ухмылочку, – вы то есть думаете, что в городе нас ждут?

– Сегодня вполне в этом убедились.

– Это банкет. Там все друг другу кланяются. Вы понимаете, что есть простые жители и им-то мы ни разу не сдались? Да и не очень простым – посмотреть, как на диковину, еще сгодимся, косточки перемыть потом за ужином. Но вы же с кем-то собрались всерьез общаться? Дружить, да? А они боятся нас.

Рысь уже проходил все эти дружбы – то приютские звали в гости городских, а те потом едва не получали силой, то городские оставляли приютских ночевать и потом не могли их добудиться. Приют дает иллюзию нормальной жизни, но не больше. У старого мастера был, конечно, план, вот только что это был за план, никто уже не узнает.

– Хотим работать. Мы достойны большего. Можем вывески рисовать, в конце концов.

– Да, рисуете вы круто – не вопрос… – Рысь задумчиво сделал еще глоток. Вот налить бы виски и не париться уже, никто не осудил бы, кроме мастера, а мастер умер давно. В смысле тот, нормальный. Рысь взболтал сок на дне фляжки, опрокинул на выдохе.

Леди поморщилась.

– Как бы тебе попроще объяснить…

Он снова потряс фляжку, поглядел внутрь одним глазом. И вроде говоришь им, говоришь, чуть ли не схемы чертишь, как там обстоят дела, а все равно приходят, злятся, просят. Да чтоб вас, мастер, с вашими банкетами!

Вздохнул, спросил напрямик:

– Ты в стенку часто смотришь?

– Это к делу не относится.

– А в городе будешь в три раза чаще. Приют, он кого тормозит, а кого тормошит. Вас, например. Я вас поэтому и отпускаю только с кем-то – чтоб хоть до дома было кому довести, когда заклинит.

– Но на банкете…

– При мастере можно.

– Но старшие ведь ходят!

– И вы будете. Только старшие, как бы вам сказать, они не выздоровели, а усугубили.

Она уставилась недоверчиво:

– То есть вы хотите…

– …сказать, что эта шняга навсегда. Вы, что ль, думали, я вас притесняю? Потому, что вы младше? Или что?

– Мы думали, что вырастем и справимся.

– А с этим не справляешься, а живешь.

Надо отдать ей должное – она не плакала, хотя глаза слезами и наполнились. Да объяснял же это все не один раз, ну почему они так быстро забывают? Хотя теперь, наверное, не забудут. Леди пыталась еще что-то сказать тонким голоском, у нее даже что-то выходило, пусть с запинками:

– Нам кажется, твоя кандидатура… не способствует нашему развитию.

– Ты имеешь в виду, что я все порчу?

Она поджала дрожащие губы и кивнула.

– Нету… условий, – она все еще держалась, – надлежащих…

И все-таки расплакалась – отчаянно, с прямой спиной, прижав ладони к щекам, смотрела жалко, жалобно. Устала, что ли, с непривычки? Или осень?.. Шумно вздыхали Александр с Я Вам Клянусь, Леди все рассыпалась в мелком плаче.

Рысь принялся гладить ее по голове:

– Ну ладно, ладно. Да капец кандидатура, я б сам такого не назначил никогда. Все образуется, серьезно. Все получится. И книжки, и условия, и все это…

Она плакала, кажется впервые в жизни столкнувшись с чем-то, что нельзя исправить. До сих пор списывала все на тупость Рыси – мол, до них просто не дошло, как надо сделать, взрослые вечно тормозят, им объяснить бы… Рысь встретился взглядом с Я Вам Клянусь и показал глазами на угловой шкафчик. Я Вам Клянусь зазвенел ложечкой в стакане, Александр извлек свою тетрадку и хмуро принялся что-то черкать.

– На самом деле все прошло довольно гладко, – поделился, не отрываясь от занятия, – просто все эти ложные надежды создали почву для разочарований. Мы понравились мэру. И судье.

Рысь проглотил нервный смешок на слове «судья» и поддержал беседу:

– Что они сказали?

– Госпожа мэр отметила, что мы забавные, а господин судья – что заметен потенциал к развитию. Там, правда, был еще священник, и вот он… – Александр покачал головой.

– Ну я понял, что он.

Когда-то этот дядя делал отметку в церковной книге об их с Роуз браке, так полагалось для приезжих, и Рысь тогда едва с ним не подрался. Потому что он говорил примерно следующее: «А дети ваши будут противоестественны. Зачатые не то что во грехе, но в сердце, так сказать, природной странности». Бледная Роуз молча кивала. Она уже успела осознать, что дети, пока Рысь – глава Приюта, им не светят. Рысь примерился, вспомнил мастера, разжал кулак. Священник с аккуратностью захлопнул свою книгу, сдул пылинки с обложки и ушел.

Я Вам Клянусь тем временем наконец подсунул Леди мятную успокоительную дрянь, которую Рысь держал специально на такой случай, но Леди так тряслась, что не могла пить.

– Ну тихо-тихо, – завел Рысь шарманку снова, – ты же смелая. Ты же герой у нас, да? Ты у младших главная?

– «Пример для тех, кто разделял сей образ мыслей…» – Она процитировала сквозь всхлипывания строчку из стихотворения «На смерть одного из скандальных баснописцев», некоторое время чрезвычайно популярного в хороших домах в качестве назидательного чтения, а также для заучивания наизусть.

– У нас тут речь пока что не про смерть. Ты донесешь до остальных, что тут и как?

– До остальных?

– Ну, для кого ты там пример.

Она отхлебнула успокоительного:

– Я постараюсь, только к вам тоже придут.

Рысь мысленно застонал: только не все сразу. Сколько их плакало уже на его веку, а каждый раз как в первый. Курить хочется. Я Вам Клянусь залпом допил успокоительное, сказал вполголоса, пока Леди затихла:

– Это же мастер им внушил, понимаешь? Разрешил им приходить в любое время.

– В город или к нему?

– Кто ж его разберет… Мне кажется, он ляпнул… это как жест вежливости, небось от радости, что на сей раз легко отделался, прощальные слова, пока, друзья, рад был знакомству, до свиданья, до свиданья…

– Я понял, можешь дальше не расцвечивать.

– Да я как лучше…

– Да я понял, понял.

«Братец-братец, ну что же ты такой урод».