– Порочное? – эхом отозвалась Барбара Морелл.

Жорж Антуан Риго как будто весь дрожал от переполнявшего его радостного возбуждения.

– Именно, именно, именно! Почему же я назвал ее крайне опасной женщиной?

Мисс Морелл, несмотря на слегка надменное выражение лица, все это время была совершенно поглощена его рассказом. Раз или два она бросала взгляд на Майлза, словно собираясь заговорить. Она наблюдала за профессором Риго, когда он взял с края блюдечка свою потухшую сигару, с торжествующим видом затянулся и положил обратно.

– Боюсь… – неожиданно ее голос зазвенел, словно все это каким-то образом касалось ее лично, – боюсь, мы должны вернуться к вопросу об определениях. Что вы подразумеваете под словом «опасная»? Настолько привлекательная, что… ну, скажем, кружила головы всем мужчинам, какие встречались ей на пути?

– Нет! – ответил профессор Риго с жаром. И снова хмыкнул. – Я признаю, заметьте, – поспешно прибавил он, – что дело могло быть и в этом. Только взгляните на фотографию! Но я имел в виду совершенно другое.

– В таком случае в каком смысле опасная? – не сдавалась Барбара Морелл, и ее серые глаза заблестели от напряжения, даже легкого гнева. Следующий вопрос она выпалила, как будто бросая ему вызов: – Вы хотите сказать, она преступница?

– Ну, милая моя! Нет, нет, нет!

– В таком случае авантюристка? – Барбара стукнула ладонью по краю стола. – Какая-нибудь там возмутительница спокойствия? – воскликнула она. – Злонамеренная? Или коварная? Или интриганка?

– Говорю вам, – заявил профессор Риго, – что Фей Сетон вовсе не такая. Прошу меня простить, если я, старый циник, продолжаю утверждать, что она, на свой пуританский манер, была и мягкой, и добросердечной.

– Тогда что же остается?

– А вот то, что остается, мадмуазель, и есть истинный ответ на загадку. Загадку гнусных слухов, которые начали расползаться по Шартру и окрестностям. Загадку, почему наш здравомыслящий и консервативный мистер Ховард Брук, ее предполагаемый свекор, во всеуслышание проклинал ее в таком людном месте, как банк «Лионский кредит»…

Барбара издала какой-то невнятный звук, выражавший то ли недоверие, то ли презрение, либо отказываясь принимать это на веру, либо отмахиваясь, как от вовсе неважного момента. Профессор Риго подмигнул ей:

– Вы сомневаетесь в моих словах, мадмуазель?

– Нет! Ни в коем случае! – Она раскраснелась. – Мне-то откуда об этом знать?

– А вы, мистер Хаммонд, вы почти ничего не говорите?

– Да, – рассеянно отозвался Майлз. – Я тут…

– Смотрите на фотографию?

– Да. Смотрю на фотографию.

Профессор Риго широко распахнул глаза от восторга:

– И вы под впечатлением, а?

– Есть в этом что-то завораживающее, – признал Майлз, проводя рукой по лбу. – Эти глаза на портрете! И еще поворот головы. Будь она неладна, эта фотография!

Он, Майлз Хаммонд, был человек уставший, лишь недавно оправившийся после долгой болезни. Он хотел покоя. Он хотел жить в уединении в своем Нью-Форесте, среди старых книг, только с сестрой, которая будет вести его хозяйство, пока не выйдет замуж. Он вовсе не хотел, чтобы что-то будоражило его воображение. Однако же он сидел, уставившись на фотографию, таращился на нее в свете свечей, пока все оттенки не начали расплываться, а профессор Риго продолжал свой рассказ:

– Эти слухи о Фей Сетон…

– Какие слухи? – резко спросила Барбара.

Профессор Риго деликатно пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Лично я, слепой крот, глухой пень, ничего не слышал. Гарри Брук и Фей Сетон объявили о помолвке в середине июля. А теперь я должен рассказать вам о том, что произошло двенадцатого августа.

В тот день, который для меня был самым обычным днем, я писал критическую статью для «Revue des Deux Mondes». Все утро я работал в своем прекрасном гостиничном номере, как и целую неделю до того. Однако после обеда я отправился на площадь Дезепар, чтобы подстричься. И пока я сидел у парикмахера, я подумал: надо же заскочить в «Лионский кредит» и обналичить чек, пока банк не закрылся.

Было очень тепло. Все утро висели тяжелые темные тучи, время от времени где-то вдалеке едва слышно громыхало, изредка брызгая дождем. Но дальше слабой мороси дело не шло, никаких ливней, ничего, способного освежить и успокоить. В общем, я отправился в «Лионский кредит». И первый, кого я там увидел, был мистер Ховард Брук, выходивший из кабинета управляющего.

Странно?

Да, еще как странно! Я-то был уверен, что он сидит у себя в конторе, он, такой ответственный господин.

Мистер Брук поглядел на меня как-то странно. Он был в плаще и твидовом кепи. На левой руке у него висела трость с загнутой ручкой, в правой он нес старый портфель из черной кожи. Мне даже тогда показалось, что его светло-голубые глаза как-то необычно слезятся, а еще я заметил то, чего не замечал прежде: у такого упитанного человека кожа под подбородком провисла.

«Дорогой мой Брук! – сказал я и едва ли не насильно пожал ему руку. Его ладонь была совсем вялой. – Мой дорогой Брук, – продолжал я, – какая неожиданная радость! Как у вас дела дома? Как поживает ваша милая жена, и Гарри, и Фей Сетон?»

«Фей Сетон? – повторил он. – Будь проклята Фей Сетон!»

«Уф!»

Он говорил по-английски, однако так громко, что люди в банке начали оборачиваться. Он вспыхнул от смущения, этот добрый человек, однако он был настолько взбудоражен, что на самом деле, кажется, ему было все равно. Он увлек меня на улицу перед банком, где нас никто уже не слышал. Затем открыл портфель и показал мне.

Внутри лежали только четыре тонкие пачки английских банкнот. В каждой пачке по двадцать пять двадцатифунтовых бумажек, всего две тысячи фунтов.

«Пришлось посылать за ними в Париж, – пояснил он, и руки у него при этом дрожали. – Я просто подумал, что английские деньги покажутся большим искушением. Если Гарри не порвет с этой женщиной, мне придется просто откупиться от нее. А теперь прошу меня извинить».

Он расправил плечи, защелкнул свой портфель и пошел прочь от банка, больше не сказав ни слова.

Друзья мои, вас когда-нибудь били со всей силы в живот? Так, что перед глазами все плывет, желудок подскакивает к горлу и вам внезапно кажется, что вы резиновая игрушка, которую сильно сжали? Вот именно так я почувствовал себя тогда. Я забыл о своем чеке. Я забыл обо всем. Я пошел обратно к себе в отель под моросящим дождем, от которого сделались черными и скользкими булыжники площади Дезепар.

Однако работать дальше, как оказалось, я не мог. Примерно через полчаса, в четверть четвертого, зазвонил телефон. Я предполагал, кто это может быть, хотя и не подозревал, по какому поводу. Это была мамаша Брук, миссис Джорджина Брук, и она сказала: «Ради бога, профессор Риго, немедленно приезжайте к нам».

На этот раз, друзья мои, я был более чем взволнован.

На этот раз я был не на шутку перепуган, и откровенно в этом признаюсь!

Я выгнал свой «форд» и понесся к их дому во весь опор, ведя машину даже хуже обычного. Дождь так толком и не пошел, бреши в этом накрывшем нас облачном одеяле не пробило, лишь громыхало впустую. Когда я доехал до Борегара, дом показался мне заброшенным. Я вошел в прихожую внизу и громко позвал хозяев, но никто не ответил. Тогда я прошел в гостиную, где застал мамашу Брук, она сидела на диване прямо, словно аршин проглотила, и предпринимала героические усилия, чтобы никакие чувства не отражались у нее на лице, однако в руке она сжимала мокрый носовой платок.

«Мадам, – сказал я ей, – что случилось? Что такое происходит между вашим добрым супругом и мисс Сетон?»

И она разрыдалась при мне, потому что больше ей было некому пожаловаться.

«Я не знаю! – сказала она, и было ясно, что это правда. – Ховард ничего мне не объясняет. Гарри утверждает, что все это ерунда – что бы там ни было, – но он тоже ничего мне не объясняет. Все теперь стало каким-то нереальным. Всего два дня назад…»

Всего два дня назад, как оказалось, произошло шокирующее и необъяснимое событие.

Рядом с Борегаром, у главной дороги на Ле-Ман, жил фермер по имени Жюль Фреснак, который снабжал Бруков яйцами и свежими овощами. У Жюля Фреснака было двое детей – дочка семнадцати лет и шестнадцатилетний сын, – к которым Фей Сетон была очень добра, так что все семейство ее обожало. Но вот двумя днями раньше Фей Сетон столкнулась с Жюлем Фреснаком, когда он ехал на телеге по дороге, по белой дороге, обрамленной по обеим сторонам высокими деревьями и пшеничными полями. Жюль Фреснак слез со своей телеги, его лицо налилось кровью и раздулось от ярости, и он принялся орать на нее, пока она не закрыла глаза рукой.

Все это видела горничная мамаши Брук, Алиса. Алиса находилась слишком далеко, чтобы понять, о чем шла речь, кроме того, голос фермера так хрипел от негодования, что слов было почти не разобрать. Однако, когда Фей Сетон развернулась, чтобы спешно уйти, Жюль Фреснак поднял камень и запустил ей вслед.

Хорошенькая история, а?

Вот об этом мне и рассказала мамаша Брук, беспомощно разводя руками, сидя на диване в гостиной.

«И вот теперь, – сказала она, – Ховард отправился в ту башню, в башню Генриха Четвертого, чтобы встретиться с бедняжкой Фей. Профессор Риго, вы должны нам помочь. Вы должны что-то предпринять».

«Но, мадам! Что же я могу сделать?»

«Понятия не имею, – ответила она; когда-то она, наверное, была красоткой. – Но вот-вот случится что-то ужасное! Я это чувствую!»

Мистер Брук, как оказалось, вернулся из банка в три часа со своим портфелем, полным денег. Он сказал жене, что намерен, по его собственным словам, поговорить с Фей Сетон начистоту и что он условился встретиться с ней на башне в четыре часа.

Затем он спросил мамашу Брук, где Гарри, потому что, сказал он, ему хотелось бы, чтобы Гарри присутствовал при этом разговоре. Она ответила, что Гарри наверху, у себя в комнате, пишет какое-то письмо, и отец поднялся к нему. Гарри он не застал – на самом деле тот уже возился в гараже с мотором – и потому спустился обратно. «Он выглядел таким жалким, – сказала мамаша Брук, – и таким постаревшим и брел медленно, словно больной». Вот таким папаша Брук вышел из дома, направляясь к башне.

Всего пять минут спустя Гарри вернулся из гаража и сам спросил, где отец. Мамаша Брук ответила, уже пребывая на грани истерики. Гарри минуту стоял, о чем-то размышляя и бормоча себе под нос, а потом уже он вышел из дома, направляясь к башне Генриха Четвертого. Все это время Фей Сетон отсутствовала.

«Профессор Риго, – рыдала мамаша, – вы должны пойти за ними и что-то предпринять. Вы наш единственный друг здесь, и вы должны пойти туда!»

Работенка для старого дядюшки Риго, а?

Ничего себе!

И вот я отправился за ними.

Когда я вышел из дома, громыхнул гром, но настоящего дождя по-прежнему не было. Я двинулся на север по восточному берегу реки, пока не добрался до каменного моста. Тут я перешел на западный берег. Башня стояла на этом берегу, возвышаясь немного поодаль.

Надо сказать, она выглядит вполне себе заброшенной, когда шагаешь по старым обломкам почерневших камней, – разрушенная пожаром, заросшая травой у основания, – только и оставшихся от первоначального строения. Вход в башню всего лишь круглая арка, прорезанная в стене. Этот дверной проем выходит на запад, в противоположную от реки сторону, на травянистую поляну и рощу каштанов позади нее. Пока я шел, небо продолжало темнеть и ветер задувал все сильнее.

В дверном проеме, глядя на меня, стояла Фей Сетон.

Фей Сетон, в платье из тонкого шелка в цветочек, с голыми ногами в белых кожаных босоножках. Через руку у нее был переброшен купальник, полотенце и купальная шапочка, однако она точно не купалась, потому что ни пряди ее блестящих темно-рыжих волос не намокло и не выбилось из прически. Она дышала медленно и тяжело.

«Мадмуазель, – сказал я ей, не вполне понимая, что делать дальше, – я ищу Гарри Брука и его отца».

Секунд пять, которые показались очень долгими, она не отвечала.

«Они здесь, – сказала она мне. – Наверху. На крыше башни. – Внезапно в ее глазах (могу в этом поклясться!) промелькнуло какое-то ужасное воспоминание. – Они там, похоже, ссорятся. Полагаю, мне сейчас не стоит вмешиваться. Прошу меня извинить».

«Но, мадмуазель…»

«Простите, пожалуйста».

Затем она ушла, отворачивая от меня лицо. Первые капли дождя клюнули гнувшуюся под ветром траву, за ними последовали еще.

Я сунул голову в дверной проем. Как я уже говорил, эта башня, по сути, лишь каменная оболочка, по стене которой тянется каменная же винтовая лестница, ведущая к квадратному отверстию, через которое попадаешь на плоскую крышу. Внутри пахло древностью и рекой. И там было пусто, совершенно голо, если не считать пары деревянных скамеек и сломанного стула. Благодаря высоким узким окнам вдоль лестницы света хватало, впрочем, на тот момент небо снаружи полыхало, обещая сильную грозу.

Сверху доносились сердитые голоса. Слов я не различал. Я окликнул их, мой голос отдался гулким эхом в этом каменном стакане, и их голоса моментально умолкли.

И вот я затопал наверх по этой спиральной лестнице – головокружительное предприятие, особенно трудное для того, кто страдает одышкой, – и протиснулся через квадратное отверстие на крышу.

Гарри Брук с отцом стояли лицом друг к другу на круглой каменной площадке с высоким парапетом, возносящейся над деревьями. Отец, все еще в плаще и твидовом кепи, непримиримо стискивал губы. Сын о чем-то умолял его. Гарри был без шляпы и плаща, в вельветовом костюме, и развевавшийся на ветру галстук подчеркивал его душевное состояние. Оба были бледными и взвинченными, но оба, кажется, испытали облегчение оттого, что их прервал я.

«Вот что я скажу вам, сэр!..» – начал Гарри.

«В последний раз говорю, – произнес мистер Брук холодным, сдержанным тоном, – дашь ты мне разобраться с этим делом так, как я считаю нужным? Профессор Риго!»

«Да, мой дорогой друг?»

«Не могли бы вы увести отсюда моего сына, пока я не улажу кое-что должным образом?»

«Увести его куда?»

«Уведите его куда угодно», – ответил мистер Брук и повернулся к нам спиной.

Украдкой поглядев на часы, я отметил, что было без десяти минут четыре. Мистер Брук должен встретиться с Фей Сетон в четыре, и он намеревался дождаться ее. Гарри был повержен и опустошен, это бросалось в глаза. Я ничего не сказал о том, что минуту назад повстречал мисс Фей, поскольку мне хотелось притушить пожар, а не раздувать его. Гарри позволил мне свести его вниз по лестнице.

Теперь я хочу, чтобы вы представили – и как можно яснее! – что мы видели последним, уходя.

Мистер Брук стоял у парапета, бескомпромиссно повернувшись к нам спиной. По одну сторону от него стояла, прислоненная к парапету, трость из светло-желтой древесины. По другую сторону, так же приваленный к парапету, лежал раздутый портфель. Этот парапет, высотой по грудь, тянется по всей окружности башни, каменные зубцы, сломанные, крошащиеся, исчерчены беловатыми иероглифами – инициалами тех, кто поднимался сюда.

Это понятно? Отлично!

Я свел Гарри вниз. Увлек его через травянистую лужайку под сень большой каштановой рощи, раскинувшейся на запад и на север от башни. Поскольку дождь поливал уже ощутимо, а никакого другого укрытия поблизости не имелось. И там, где было почти темно, среди шороха и биения листьев, мной овладело болезненное любопытство. Я умолял Гарри, как его друг и в некотором смысле наставник, рассказать мне, в чем суть всех этих претензий к Фей Сетон.

Сначала он едва слушал меня. Он то и дело сжимал и разжимал кулаки, этот миловидный и психологически еще такой незрелый юноша, отвечая, что все слишком нелепо, чтобы вообще об этом говорить.

«Гарри, – сказал дядюшка Риго, выразительно воздев указательный палец, вот так. – Гарри, я много говорил с тобой о французской литературе. Я говорил с тобой о криминалистике и оккультизме. Я охватил широкое поле человеческого опыта. И я скажу тебе: больше всего бед в мире случается из-за разных нелепостей, о которых не стоит и говорить».

Он быстро посмотрел на меня какими-то странными, скорбными и сияющими, глазами.

«Слышали ли вы когда-нибудь, – спросил он, – о Жюле Фреснаке, фермере?»

«Твоя мать упоминала о нем, – сказал я, – но я пока еще понятия не имею, что не так с Жюлем Фреснаком».

«У Жюля Фреснака, – сказал Гарри, – есть сын шестнадцати лет».

«И что же?»

Именно в этот момент – в сумеречном лесу, со стороны башни – раздался детский крик.

Да-да: детский крик.

Признаюсь, он напугал меня так, что волосы зашевелились на голове. Дождевая капля проскользнула сквозь густую листву и шлепнулась мне на лысину, и я подскочил как ужаленный. Ведь я уже поздравлял себя с тем, что беду удалось отвести: Ховард Брук, Гарри Брук и Фей Сетон были на данный момент разделены, а эти три элемента не представляли опасности, пока не сходились все вместе. И вот теперь…

Крик доносился со стороны башни. Мы с Гарри выскочили из леса на открытое, поросшее травой пространство с башней и излучиной реки перед нами. Все это открытое пространство теперь как будто было полно людей.

Скоро мы узнали, что́ успело произойти.

Под покровом леса уже полчаса как находилась пришедшая на пикник компания, состоявшая из месье и мадам Ламберт, их племянницы, их невестки и четырех детей возрастом от девяти до четырнадцати лет.

Как истинные французы, собравшиеся на пикник, они не позволили погоде сорвать их планы в намеченный день. Земли, конечно, были частной территорией. Но во Франции частная собственность значит не так много, как в Англии. Понимая, что мистер Брук может рассердиться, если узнает о нарушителях, они не показывались, пока не увидели, как из башни сначала уходит Фей Сетон, а затем мы с Гарри. Они рассудили, что горизонт чист. Дети выбежали на лужайку, тогда как месье и мадам Ламберт присели под каштанами, чтобы разгрузить корзину для пикника.

Двое младших детей отправились исследовать башню. Когда мы с Гарри выбежали из леса, я увидел маленькую девочку, которая стояла в дверном проеме башни, тыча пальцем наверх. И услышал ее голос, дрожащий и пронзительный:

«Папа! Папа! Папа! Там наверху человек весь в крови!»

Вот что она кричала.

Не могу сказать, что говорили или делали в этот момент остальные. Но я помню, как дети испуганно смотрели на родителей, а сине-белый мячик прокатился по лужайке и с плеском шлепнулся в реку. Я двинулся к башне, стараясь не бежать. Поднялся по винтовой лестнице. Какая-то странная, дикая, причудливая мысль посетила меня, пока я шел: было так бестактно предлагать мисс Фей Сетон, с ее-то слабым сердцем, карабкаться по всем этим ступеням.

А потом я выбрался на крышу, где дул свежий ветер.

Мистер Ховард Брук – еще живой, еще шевелившийся – лежал ничком посредине площадки. Спина его плаща промокла и напиталась кровью, и дырка в полдюйма зияла там, где ему сзади, под левую лопатку, вонзилось лезвие.

Я до сих пор не упоминал, что его собственная трость, трость, которую он постоянно носил с собой, на самом деле была с клинком. И теперь она валялась, разобранная на две части, по обеим сторонам от него. Часть с ручкой и с длинным заостренным лезвием, запачканным кровью, лежала прямо под его правым ботинком. Деревянный футляр откатился и остановился под самым парапетом на противоположной стороне башни. И портфель с двумя тысячами фунтов исчез.

Все это я видел как будто в дымке, пока семейство Ламберт вопило внизу. На часах было шесть минут пятого, я заметил это не для полиции, а потому, что мне хотелось знать, сдержала ли Фей Сетон свое обещание прийти.

Я подбежал к мистеру Бруку и поднял его, усаживая. Он улыбнулся мне и попытался заговорить, но все, что сумел произнести: «Скверное шоу». Гарри присоединился ко мне, хотя толку от Гарри не было никакого. Он спросил: «Папа, кто это сделал?» – но старик уже не мог говорить. Спустя несколько минут он умер на руках у сына, цепляясь за Гарри так, словно сам был ребенком.

Здесь профессор Риго сделал в своем повествовании паузу.

С виноватым видом он опустил голову и уставился на обеденный стол, схватившись за его края широко раскинутыми толстыми руками. Все долго молчали, пока он не встрепенулся с досадой.

И прибавил с особой настойчивостью:

– Прошу вас, как следует запомните, что я вам рассказал!

Мы знаем, что мистер Ховард Брук был цел и невредим, совершенно здоров, когда я оставил его одного на верхней площадке башни без десяти четыре.

Исходя из этого, тот, кто его убил, должен был подняться на башню. И этот человек, дождавшись, когда мистер Брук повернется к нему спиной, вероятно, выдернул клинок из трости и проткнул им свою жертву. Действительно, полиция обнаружила, что несколько фрагментов крошащегося камня выпали из одного сломанного зубца стены со стороны реки, как будто чьи-то пальцы вырвали его, цепляясь. И это должно было случиться во временной промежуток от без десяти четыре до пяти минут пятого, когда двое детей обнаружили Брука уже умирающим.

Отлично! Великолепно! Установлено!

Профессор Риго рывком передвинул стул вперед.

– Однако же убедительно доказано, – подытожил он, – что в этот промежуток времени к нему не приближалась ни одна живая душа.