Несколько дней спустя Спартак и Митридат находились в личных покоях царя, служивших ему рабочим кабинетом. Это была просторная комната, совершенно лишенная парадной роскоши, зато доверху забитая свитками, пергаментными картами, астролябиями и бронзовыми весами. В воздухе густо пахло чернилами, морской солью и сушеными травами — Эвпатор лично составлял здесь свои знаменитые противоядия.

Они склонились над картой Эвксинского понта, прокладывая маршруты снабжения для боспорской армии, и Спартак как раз объяснял, как лучше расположить дозоры вдоль побережья Таврики, когда Митридат прервал его.

— Ну так как, выбрал? — спросил царь совершенно обыденным тоном, без всякого перехода, не отрывая взгляда от карты.

Спартак замер. Он думал об этом моменте последние несколько дней, с тех пор как пережил ту безумную ночь. И прежде всего он думал об Адобогионе. Как кельтская принцесса отнесется к новостям о том, что ее новоиспеченный муж везет с собой юную понтийскую жену? Согласится ли она на такой политический союз, сжав зубы ради общего дела, или в ярости перережет глотку ему, невесте или им обоим, а затем навсегда покинет его?

Фракиец всерьез ломал голову над тем, какая женщина вызовет меньший гнев рыжей богини. Меньшую ревность, если такое вообще было возможно в природе кельтских женщин. Может, стоило выбрать ту, которая меньше всего понравилась самому Спартаку? Какую-нибудь холодную, надменную куклу, чтобы потом поменьше на нее смотреть и не давать Адобогионе повода для злости?

Но Спартак никогда не умел лгать самому себе. Он выпрямился и сказал правду.

— Ниса, — произнес он имя, которое узнал накануне. — Черноволосая смуглянка.

Она действительно понравилась ему больше всех. В ней не было фальши. В ту ночь, пока блондинка и златовласка вели себя как искушенные столичные львицы, демонстрируя заученные ласки, маленькая смуглянка была живой, дикой, совершенно естественной и откровенно неопытной. Она отдавалась страсти с пугающей, искренней прямотой.

Митридат оторвался от карты и одобрительно, с широкой улыбкой закивал.

— Прекрасный выбор, фракиец! Просто превосходный! Ее матерью была албанская принцесса с Кавказа. Такая же дикая, необузданная и свободная, настоящая горная кошка. Знаешь, Спартак, что касается женщин — у тебя просто великолепный вкус. Мы с тобой определенно подружимся.

Спартак мысленно усмехнулся. Он вспомнил гордую, непреклонную Адобогиону. Вспомнил свою первую жену, фракиянку с глазами цвета весенней листвы, чью жизнь так жестоко оборвали римские мечи. Да. Что есть, то есть — у него всегда был безупречный вкус на женщин.

— Что ж, политику на сегодня отложим, — Митридат свернул карту и хлопнул ладонью по столу. — Не будем тянуть время. Сыграем свадьбу сегодня же вечером!

Вечерняя церемония разительно отличалась от тайного венчания в Пантикапее. Митридат закатил пышное торжество, смешав эллинские обычаи с персидской помпезностью. Тронный зал утопал в цветах и свете сотен факелов. Жрецы пели гимны, пока Спартак и Ниса, увенчанные венками из мирта и золота, делили ритуальный хлеб и пили неразбавленное вино из одной чаши над священным огнем. Были сотни гостей: льстивые царедворцы, стратеги, иностранные послы, которые еще вчера искали дружбы Спартака, а сегодня заваливали его горами подарков — от породистых нисейских жеребцов до ларцов с бактрийским жемчугом.

Когда пир достиг своего апогея, молодых под пение традиционных свадебных гимнов проводили в опочивальню. Тяжелые двери закрылись, отсекая шум дворца. Они остались наедине.

Спартак остановился посреди комнаты, ожидая привычной дворцовой игры, но юная Ниса удивила его снова.

Она быстро, но при этом совершенно естественно и буднично принялась расстегивать брачные одежды. В ее движениях не было ни кокетства, ни жеманства, ни наигранной стыдливости. Сбросив тяжелые шелка на пол, она легла на широкое ложе, натянула на себя покрывало и вдруг, глядя на него серьезными, темными глазами, заговорила:

— У нас во дворце слухи разносятся быстрее, чем чума, Спартак. Я знаю, что на Боспоре у тебя есть женщина. Галатская принцесса. И я знаю, что ты ее любишь.

Спартак замер, медленно развязывая пояс туники. Он не ожидал такого поворота.

— Я не хочу становиться между вами, — спокойно продолжила девушка. — Я знаю законы гор. По обычаям моей родины, Албании, первая жена имеет полное право перерезать мне горло, если сочтет угрозой. Если ты не хочешь… мы можем вообще не ложиться сегодня вместе.

Она поправила подушку, не сводя с него внимательного взгляда.

— Мой отец ничего не узнает. Я не дура и умею хранить секреты. Я что-нибудь придумаю. Я могу сама себя ласкать по ночам, или заведу себе верную рабыню, которая будет греть мне постель… Тебе не обязательно делить со мной ложе только ради приказа отца.

Спартак медленно опустился на край кровати. В этом змеином гнезде интриг, ядов и предательств слова юной принцессы прозвучали невероятно чисто.

— Нечасто мне приходилось встречать подобную откровенность, — тихо и искренне ответил он. — Особенно в царских дворцах.

Он протянул руку и мягко, невесомо коснулся ее темных волос.

— Когда мы доберемся до Боспора, моя первая жена примет окончательное решение о том, как нам всем быть дальше, — сказал Спартак. — А до тех пор, Ниса… я не хочу оскорблять женщину, которая проявила ко мне такое доверие и показала такую смелость.

В глазах девушки мелькнуло облегчение, смешанное с радостью. Она откинула покрывало, обнажая свое смуглое, совершенное тело, и потянулась к нему. Спартак отбросил остатки одежды. В эту ночь между ними не было политики, не было страха перед тираном-отцом и не было мыслей о грядущей войне. Только нежность, искренность и жаркая, обжигающая страсть, которой они отдавались до самого рассвета.

* * * * *

Синопская гавань гудела, как растревоженный улей. Погрузка экспедиционного корпуса шла с лихорадочной, но строго выверенной скоростью. С высоты дворцовых террас Спартак наблюдал за лесом мачт, усеявших бухту. Понтийский флот поражал воображение своим разнообразием и мощью. Здесь покачивались на волнах изящные, стремительные либурны, тяжелые греческие триремы и неповоротливые, но смертоносные пентеры — плавучие крепости с высокими башнями для лучников.

Взгляд фракийца то и дело цеплялся за тяжелые штурмовые мостики с железными шипами на концах, установленные на носах некоторых крупных кораблей. Корвусы. Знаменитые римские «вóроны». Эвпатор быстро перенимал тактику врага, а приказы на этих кораблях отдавались на отборной латыни — ими командовали перебежчики-марианцы, ветераны былых войн, теперь жаждавшие пролить кровь своих сулланских соотечественников.

Митридат сдержал слово, щедро отсыпав золота и стали. Со Спартаком на Боспор отправлялись несколько тысяч отборных понтийских гоплитов и фракийских наемников. Но царь не был бы самим собой, если бы не приставил к новоиспеченному зятю «нянек». Сухопутными силами командовал Таксил — покрытый шрамами ветеран, один из лучших стратегов Понта, чье лицо ничего не выражало. Флот же вел адмирал Аристоник — прожженный эллинский морской волк с продубленной ветрами кожей и цепким взглядом убийцы.

Спартак принял этот надзор как должное. Он был реалистом. На первых порах ему все равно было не избавиться от зависимости от Амасии, а при защите нового царства опытные полководцы лишними не бывают.

Они стояли втроем на главной пристани, обсуждая последние детали, когда толпу моряков грубо растолкал всадник на взмыленном коне. Спрыгнув на доски пирса, царский гонец, задыхаясь, протянул Спартаку запечатанный пергамент.

Спартак сломал печать с профилем Эвпатора и развернул послание.

«Поторопись, дорогой зять, — гласили убористые греческие буквы, — потому что ты рискуешь потерять царство, которое только что завоевал». Далее следовал сухой пересказ донесений понтийской разведки: римский сенат приказал царю Вифинии Никомеду направить свой флот на подавление боспорского мятежа. Вифинская армия уже погрузилась на корабли.

Спартак почувствовал, как кровь отливает от лица. Пантикапей. Адобогиона. Если римляне и вифинцы ударят первыми, она окажется в ловушке.

Он молча протянул пергамент Аристонику. Старый адмирал пробежал глазами по строчкам, хладнокровно сопоставил даты, указанные шпионами, поднял взгляд на небо, оценивая ветер, и принялся шевелить губами, рассчитывая время и морские лиги.

— Если мы выйдем сейчас, бросив все, — наконец вынес вердикт Аристоник, — мы успеем их перехватить на подходе к Таврике.

— Выдвигаемся, — процедил Спартак.

— Но транспорты с зерном… — начал было Таксил.

— К демонам зерно! — рыкнул фракиец. — Самые тяжелые и медлительные суда оставим здесь, под охраной. Они догонят нас позже. Боевые корабли снимаются с якоря немедленно!

Спустя час понтийский флот, развернув паруса, спешно покидал Синопу, устремляясь на север.

Ветер дул в спину, подгоняя галеры, но для Спартака время текло мучительно медленно. Он почти не покидал носовую палубу флагмана, вглядываясь в свинцовые воды Понта Эвксинского. Палуба ходила ходуном, соленые брызги обжигали лицо.

Рядом с ним появилась Ниса. Юная жена куталась в тяжелый шерстяной плащ, но ее смуглое лицо оставалось спокойным. Она мягко положила руку поверх его сжатых на поручне пальцев.

— Вот увидишь, — тихо, но уверенно сказала она. — Все будет в порядке. Боги на нашей стороне.

Спартак благодарно кивнул, хотя его сердце сжималось от тревоги.

На третий день пути дозорный на мачте закричал, указывая рукой вперед. Сквозь утреннюю дымку проступили изрезанные, суровые очертания южной оконечности Таврики. Но крик дозорного означал не только землю.

Там, двигаясь с запада наперерез их курсу, горизонт усеяли десятки парусов. Это был флот Вифинии.

Спартак повернулся к адмиралу Аристонику. Лицо эллина преобразилось: исчезла береговая скука, в глазах зажегся азарт хищника, почуявшего кровь.

— Командуй, Аристоник, — коротко сказал Спартак, отступая на шаг. — Это твоя стихия.

Адмирал криво, хищно усмехнулся, обнажив желтые зубы.

— Постарайтесь не путаться у меня под ногами на палубе, сухопутные крысы! — гаркнул он, поворачиваясь к рулевым.

Таксил, поправляя перевязь тяжелого меча, невозмутимо парировал:

— Если они пойдут на абордаж, Аристоник, эти сухопутные крысы покажут себя в деле. Верно, Спартак?

Но прежде чем фракиец успел ответить, за него раздался звонкий, девичий голос:

— Да! Мы себя еще покажем!

Изумленный Спартак резко обернулся. Из трюма на палубу поднялась Ниса. От послушной царской дочери в шелках не осталось и следа. На ней был подогнанный под ее хрупкую, но гибкую фигуру легкий кожаный панцирь с бронзовыми чешуйками. Волосы были туго стянуты на затылке. В руке она сжимала странный, длинный и хищно изогнутый меч без крестовины — очевидно, клинок с ее далекой албанской родины.

На глазах у онемевшего от удивления Спартака и ухмыляющихся понтийских ветеранов, принцесса сделала несколько пробных, невероятно быстрых взмахов. Тяжелая сталь летала в ее руках со свистом, рассекая морской воздух.

Затем Ниса, ничуть не смущаясь десятков направленных на нее мужских взглядов, сбросила кожаные сандалии и осталась стоять на грубых досках палубы босиком.

— Зачем? — только и смог выдавить Спартак.

Она невозмутимо пожала плечами, проверяя пальцем заточку лезвия:

— Когда палуба зальется кровью, она станет скользкой. Босыми ногами проще держать равновесие, чтобы не упасть под чужой меч.

Спартак даже не попытался приказать ей спуститься в трюм или прогнать ее. Он инстинктивно понял, что с этой дикой кавказской кошкой спорить сейчас абсолютно бесполезно.

Он отвернулся к морю, и на его губах заиграла легкая, смешанная с печалью ирония. «Великие боги, — подумал он. — Я могу покорять царства за одну ночь. Могу вести за собой тысячи закаленных легионеров и спорить с земными царями на равных. Но я никогда, до самой смерти, не научусь понимать женщин».

Фракиец покрепче перехватил щит. В этот миг он понял еще одну вещь: он отчаянно хочет, чтобы с Нисой в этом бою ничего не случилось. И вовсе не потому, что ему придется отвечать перед ее отцом — старый кровожадный упырь в Синопе наверняка просто пожмет плечами и пришлет ему «запасную» дочь ради политики. Нет. Спартак понял, что ему просто будет по-человечески больно, если жизнь этой удивительной, храброй девчонки оборвется сегодня на этих досках.

Флоты маневрировали, сближаясь с пугающей неотвратимостью. Гребцы навалились на весла, задавая бешеный ритм.

Спартак уже мог разглядеть вифинские корабли во всех подробностях. Они шли ровным, идеальным строем. Их тяжелые пурпурные и синие паруса хлопали на ветру, а на носах грозно сверкали серебряные символы: переплетенные дельфины царя Никомеда и, высоко над ними, хищные золотые орлы Римской Республики.

Воздух наполнился скрипом дерева, боем барабанов и криками тысяч глоток, призывающих своих богов. Расстояние сокращалось.

Внезапно на палубе ведущего вифинского пентеконтора сработал спусковой механизм тяжелой торсионной катапульты. Громкий, сухой хлопок разорвал напряженную тишину, словно удар грома.

Огромный каменный снаряд со зловещим, низким свистом пропорол морской воздух, устремляясь прямо на понтийский корабль…