Спартак вздрогнул. Кусок лепешки замер на полпути к его рту. В гулкой тишине хеттского святилища его собственное имя прозвучало как лязг взводимого гастрафета. Ведь с момента пересечения понтийской границы он ни разу не называл себя.

Фракиец медленно опустил руку на стол и впился в царя тяжелым, немигающим взглядом.

— Ты знаешь мое имя? — глухо спросил он. — И знаешь, откуда я родом? Это Адобогиона тебе сказала?

Митридат Эвпатор коротко, сухо усмехнулся. В свете чадящих факелов его лицо казалось высеченным из того же темного базальта, что и статуи древних богов за его спиной.

— Нет. Твоя рыжая галатская подружка была предельно лаконична в вопросах политики, — царь сделал паузу, отпивая вино. — И ночью мы вообще говорили с ней совершенно о другом.

Услышав это небрежное, собственническое замечание, Спартак нахмурился. Его челюсти сжались так, что скрипнули зубы, а пальцы инстинктивно дернулись к поясу. Если этот старый стервятник оскорбил принцессу или причинил ей вред, он умоется собственной кровью. Но Спартак заставил себя сдержаться. Гнев — плохой советчик в логове зверя. Месть, если она потребуется, будет подана холодной. Но не сейчас.

— Я вспомнил твое лицо, — продолжил Митридат, не обращая внимания на игру желваков на лице гостя. — Не сразу, признаюсь. Столько воды и крови утекло с тех пор. Но я вспомнил. Я взял себе за правило запоминать всех мало-мальски достойных противников, чьи мечи рубили моих солдат. Я видел тебя в битве при Пахии.

Спартак слегка прищурился.

— Тогда ты сражался против меня, — голос царя стал жестким, перенося обоих в кровавое марево прошлого. — Это ты и твоя фракийская конница прикрывали позорный отход проконсула Мания Аквилия, пока мои катафракты сминали римские когорты. Ты дрался как демон, фракиец.

Спартак не стал отпираться.

— Было дело, — спокойно кивнул он. — Я честно отрабатывал римское серебро. И при Херонее, и при Орхомене я тоже сражался за римлян под знаменами Суллы.

Лицо Митридата потемнело. Упоминание этих двух катастрофических битв, где римские легионы растоптали его огромную армию, отозвалось в нем глухой болью.

— Жаль, что меня самого там не было, — процедил царь, с отвращением отбрасывая обглоданную кость. — Мои полководцы, эти надутые греческие павлины, не справились. Возможно, будь я при Орхомене лично и поведи я конницу, война закончилась бы иначе.

— Или бы ты тоже остался там, удобрять своими костями поле Орхомена, — парировал Спартак, глядя прямо в глаза владыке Востока.

Повисла ледяная пауза. Любого другого за такие слова уже тащили бы на дыбу, но Митридат лишь спокойно, философски пожал плечами.

— Все может быть. Боги войны капризны, — согласился царь. — Но что толку рассуждать о том, что могло бы быть? Поговорим о том, что было на самом деле. Ты сражался за римских псов. Ты убивал моих людей. Это делает тебя моим врагом, Спартак. Моим кровным врагом. И тем не менее, ты осмелился в одиночку явиться ко мне в гости. Почему?

— Полагаю, ты и сам об этом догадываешься, Эвпатор, — ответил Спартак.

— Разумеется, догадываюсь, — Митридат подался вперед, опершись локтями о каменный стол. — Но я хочу услышать это от тебя.

Спартак глубоко вздохнул. Воспоминания жгли его изнутри похлеще любого яда.

— После победы в той войне римляне решили, что больше не нуждаются ни во мне, ни в моих воинах. Договоры превратились в пыль. А мой народ, который проливал за них кровь, сенат решил обратить в рабство. Они пришли в мой дом не как союзники, а как хозяева.

Митридат запрокинул голову и громко, раскатисто расхохотался. Эхо его смеха заметалось под сводами подземелья, пугая летучих мышей.

— Оказанная услуга ничего не стоит! — сквозь смех выдавил царь. — Воистину, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Римляне швырнули тебя псам, как обглоданную кость. Но ты, как я погляжу, увернулся от их жарких объятий и прибежал ко мне. И чего же ты хочешь теперь, фракиец?

Спартак подался вперед, так что их лица оказались разделены лишь узкой полоской стола.

— Сегодня я хочу того же, чего хочешь ты, — произнес он с первобытной, устрашающей искренностью. — Уничтожить Рим.

Митридат медленно откинулся на спинку скамьи, изучая лицо Спартака.

— Жаль, — протянул царь с наигранной печалью. — Жаль, что ты не пришел ко мне шесть лет назад, накануне великой войны. Жаль, что ты с самого начала не сражался на моей стороне. Мы бы сбросили этих ублюдков в море…

— Что толку рассуждать о том, что могло бы быть? — с ледяной иронией вернул Спартак царю его же собственные слова. — Поговорим о том, что было на самом деле. И о том, что будет.

Митридат снова засмеялся — коротко, оценивающе. А затем смех внезапно оборвался. Царь Понта склонил голову набок, и его голос зазвучал вкрадчиво, тихо и по-настоящему зловеще:

— Вот именно. О том, что было. Ты сражался за римлян против меня. Они тебя предали? По заслугам и награда, варвар. Так почему я вообще должен разговаривать с тобой? Почему я не должен прямо сейчас позвать стражу, отрубить тебе голову, отправить ее в Рим в бочонке с медом в знак моей доброй воли и покончить с этим раз и навсегда?

Спартак даже не моргнул.

— Ты мог отрубить мне голову там, на горной дороге, — спокойно констатировал он. — Или вчера в тронном зале, когда я стоял перед тобой с одним копьем против сотни твоих гвардейцев. Ну, во всяком случае, ты мог попытаться. Попробовать взять ее. Но ты этого не сделал. Ты притащил меня в тайное подземелье и захотел встретиться со мной с глазу на глаз. И я знаю, почему. Потому что ты прекрасно понимаешь: я могу быть тебе полезен.

Митридат театрально возвел очи к сводам пещеры и тяжело вздохнул, всем своим видом изображая вселенскую скорбь.

— О, боги! Мало того, что меня во дворце и так окружает толпа продажных льстецов, так еще и такие умные, смелые люди, как ты или принцесса Адобогиона, рано или поздно начинают мне льстить! «Ты прекрасно понимаешь…» — передразнил царь. — Да, я все прекрасно понимаю, разумеется, а как же иначе. Я же Великий Митридат. И да, я понимаю, что ты можешь быть мне полезен. Побитый враг, который осознал свои горькие ошибки, узрел свет истины и понял наконец, на чьей стороне правда и сила. Так ведь?

Царь махнул рукой, прерывая Спартака, который уже открыл рот для ответа.

— Можешь не отвечать. Это был риторический вопрос. Но мы оба люди дела, Спартак. Оставим красивые речи для греческих послов. Скажи мне конкретно: как именно ты можешь быть мне полезен?

Спартак криво усмехнулся. В полумраке храма мертвых богов начинался настоящий торг, где на кону стояла не просто его жизнь, а судьба всей Республики.

* * * * *

— Я сражался под римскими знаменами, — голос Спартака, твердый и ровный, отражался от тысячелетних камней святилища. — Я знаю, как устроен легион. Я видел этого железного зверя изнутри, стоял в его строю. Я знаю, как они мыслят, как отдают приказы, знаю их сильные стороны… и знаю их уязвимые места.

Митридат Эвпатор не дал ему договорить. Владыка Понта пренебрежительно махнул куском мяса, словно отгоняя назойливую муху.

— А эти речи оставь для новобранцев, варвар, — усмехнулся царь. — Под моими знаменами прямо сейчас сражаются тысячи римлян. Перебежчики-марианцы. Изгнанники. Беженцы, спасающиеся от сулланских проскрипций. Мои лагеря полны бывших центурионов и трибунов, готовых резать своих же братьев за мое золото. Скоро моя армия будет больше походить на римскую, чем войска самой Республики. Так чем же ты лучше их?

Спартак подался вперед, так что свет факелов выхватил из полумрака жесткие линии его лица.

— Римляне всегда остаются римлянами, — процедил он сквозь зубы. — Они сражаются не за тебя, Эвпатор. Они сражаются против Суллы. Они проливают кровь за свою Республику — за ту ее версию, которую сами считают правильной. А на тебя они смотрят сверху вниз. Для них ты по-прежнему остаешься всего лишь варварским царем с тугим кошельком. Ты для них — инструмент. Некоторые из них настолько закостенели в своей гордыне, что искренне верят, что это ты им служишь, как какой-то варвар-наемник или ауксилиарий. Они смотрят на тебя точно так же, как надменный Сулла смотрел на меня.

Митридат откинулся на спинку скамьи и громко фыркнул, ничуть не задетый этой резкой правдой.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Спартак. Да, именно так мои римские псы успокаивают свою республиканскую совесть по ночам. Они предадут меня при первой же возможности, как только римская волчица сменит гнев на милость и поманит их обратно к тибрским холмам. Это часть игры. И если они думают, что я этого не понимаю, значит, они глупцы. Я перережу им глотки за секунду до того, как они решат перерезать мою. Но я спрошу снова: чем ты лучше их?

— Я могу сражаться как римлянин, и я могу убивать как варвар, — чеканя каждое слово, ответил фракиец. — Я знаю оба этих мира. Я видел монету с обеих сторон. У меня нет иллюзий относительно Республики, в отличие от твоих перебежчиков.

— Мы ходим по кругу, — вздохнул Митридат, наливая себе еще вина. — Я не это имел в виду. Вчера ты верой и правдой служил римлянам. Сегодня ты пришел в мое подземелье и клянешься, что готов служить мне. Кому ты будешь служить завтра? Парфянам? Египтянам? Откуда мне знать, что ты меня не предашь?

Спартак не отвел глаз. В его взгляде не было ни страха, ни заискивания — лишь тяжелая, звериная прямота.

— Потому что я не предатель. И ты можешь спросить об этом кого угодно, по обе стороны Геллеспонта. Я не предавал римлян — это они предали меня. Верность — это обоюдоострый клинок, царь. Лояльность должна быть взаимной, иначе она превращается в рабство. Я буду верен тебе до тех пор, пока ты не вздумаешь предать меня.

Митридат задумчиво потер подбородок. В тишине пещеры было слышно лишь шипение капающего с факелов смоляного сока. Царь долго, испытующе смотрел на гостя.

— Допустим, — наконец произнес Эвпатор. — Допустим, я тебе верю. И чего же ты хочешь в награду за свою преданность и свой меч?

— Немного, — ответил Спартак. — Свободу для своего народа. Свободу для Фракии.

Митридат снова рассмеялся — горько, снисходительно и по-стариковски устало.

— Ах, эти скромные, маленькие цари! — воскликнул он, воздев руки. — Вы все одинаковы. Что ты, что твоя пылкая рыжая галатская подружка и ее хитроумный братец в Гордионе. Все, что вам нужно — это маленькое, уютное царство, кусок земли, обнесенный забором, и чтобы вас никто не трогал. Какая скудость воображения!

— Есть люди, которым этого вполне достаточно, — холодно парировал Спартак. — Не все мечтают стать вторым Александром Великим, как ты, Эвпатор.

Митридат внезапно перестал смеяться. Его глаза сузились, а лицо приобрело хищное, фанатичное выражение.

— С чего ты взял, варвар, что я собираюсь стать вторым Александром? — прошипел он, и в его голосе зазвучала поистине пугающая, демоническая гордыня. — Я вообще-то собираюсь стать первым Митридатом! Ха-ха! Величайшим царем и живым богом на этой земле. Имена македонцев померкнут перед моим!

— Что ж, — Спартак слегка пожал плечами, не поддаваясь на вспышку царского гнева. — Я помогу тебе им стать. Если ты пожелаешь принять мою помощь.

Митридат склонил голову набок, с интересом разглядывая собеседника.

— А почему ты вообще решил, что я оставлю ваши мелкие царства в покое? — ядовито поинтересовался царь. — Если я сокрушу Рим, я заберу весь мир. Чем я лучше римских диктаторов? Ты об этом задумывался, когда ехал ко мне?

— Хороший вопрос, — Спартак не отвел взгляда. — Задумывался. Именно поэтому я и поддержал римлян шесть лет назад, когда твои несметные армии перешли в Европу. Я смотрел на тебя и видел лишь нового восточного тирана, который несет моим землям рабство, только в другой обертке. Но теперь я понимаю, что ошибался. Ты действительно хочешь стать величайшим. Ты хочешь стать богом.

Спартак сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем нанес свой главный, безошибочный удар в самое уязвимое место Митридата — в его титаническое честолюбие.

— А как всякого бога, — продолжил фракиец, — тебя однажды призовут на Олимп. Ты не вечен, Эвпатор. И все, что после тебя останется — это бессмертная слава. Как у Александра. Рим же — это безликая машина, Левиафан, пожирающий мир по кускам. Но если ты сокрушишь Рим, ты не просто завоюешь землю. Ты превзойдешь их всех, всех вместе взятых! Порсенну и его этрусков, Бренна и его галлов, Пирра Эпирского, великого Ганнибала, Филиппа Последнего и Персея Македонского… Ты станешь тем единственным, кто сломал хребет непобедимой волчице. Ради такой славы боги не занимаются управлением мелких горных деревушек.

Митридат слушал, затаив дыхание. В его темных глазах разгорался пожар. Лесть была грубой, прямой, но она была выстроена с такой безупречной исторической и философской точностью, что била без промаха.

— Вижу, ты хорошо изучал историю, — усмехнулся Митридат, и в его тоне прозвучало искреннее уважение. — В Афинах?

— И в Афинах, — кивнул Спартак. — И в Спарте, и в Пергаме. Мой меч служил многим, а глаза и уши всегда оставались открытыми.

Царь Понта долго, пристально смотрел на фракийца. В этом подземелье, среди мертвых хеттских богов, два смертельных врага Рима, наконец, нашли ту точку опоры, с которой можно было перевернуть мир.

— Хорошо, — просто сказал Митридат. — Мы уничтожим Рим.

Он произнес это так буднично, так обыденно, словно речь шла не о величайшей империи Запада, а о планировании утренней охоты на фазанов или замене прохудившейся крыши во дворце.

— Мы уничтожим Рим, — повторил Митридат.

Царь отломил еще один кусок сыра, отправил его в рот и, прожевав, деловито спросил:

— С чего начнем?

* * * * *

— Для начала, — произнес Спартак, отодвигая от себя пустую чашу, — помоги мне вернуть трон моих предков.

Митридат небрежно пожал широкими плечами, отрывая очередной кусок лепешки.

— Ну, это само собой разумеется. Это часть сделки, — спокойно ответил царь Понта. — Но ты должен понимать: даже если мы выступим завтра на рассвете, до Фракии мои армии доберутся еще не скоро. Римляне держат Македонию железной хваткой, и путь туда будет залит кровью.

— Я не этот трон имел в виду, — покачал головой фракиец.

Митридат замер. Он медленно повернул голову, устремив свой пронзительный взгляд куда-то сквозь толщу базальтовых стен, точно на север, насколько это было возможно в глухом подземелье. В его глазах вспыхнуло мгновенное понимание.

— А… — протянул Эвпатор. — Понимаю.

— Именно, — жестко подтвердил Спартак. — Трон Боспора Киммерийского. Царство Спартокидов — древней династии, чье имя я ношу. Боспор — это та самая соломинка, которая способна сломать спину римского верблюда. Это последняя, свинцовая гиря, брошенная на весы войны. Боспор — это ключ к победе. И мы оба прекрасно знаем, почему.

Митридат медленно, задумчиво кивнул, его пальцы начали машинально выбивать дробь по каменной столешнице.

— Конечно. Скажу без лишней скромности, варвар: я и сам много думал об этом. Боспор бесценен, — царь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала тяжесть короны, придавившей половину мира. — Проблема в том, что моя империя уже сейчас слишком велика. Я физически не могу находиться во всех провинциях одновременно, чтобы держать в узде местных царьков и племенных вождей. Мне нужен на Боспоре верный человек. Цепной пес, которому я могу безоговорочно доверять, и который будет понимать меня с полуслова.

— Я могу стать таким человеком, — предложил Спартак, глядя прямо в темные глаза владыки.

Митридат усмехнулся, чуть склонив голову набок.

— Возможно. Но что ты знаешь о положении дел на Боспоре сегодня?

Спартак позволил себе короткую, мрачную усмешку.

— Признаться, в последнее время мне было немного не до этого. Я выживал в горах Фракии и Македонии. До меня доходили лишь слухи, что там разразилась какая-то жестокая смута, восстания скифов и меотов. Я подумал, что это удачный момент, чтобы предъявить свои права на наследие предков. Впрочем, полагаю, о положении дел на Боспоре ты знаешь гораздо лучше меня, Эвпатор, — и это не лесть. Это просто факт.

— Разумеется, я знаю лучше, — буднично согласился Митридат, вытирая губы. — Дело в том, Спартак, что прямо сейчас на боспорском троне сидит мой сын. Митридат Младший.

Внутри у Спартака все оборвалось. Кровь на мгновение заледенела в жилах.

Фракиец замер, словно пораженный ударом молнии. Неужели он, сам того не ведая, только что предложил самому могущественному и параноидальному тирану Азии отобрать корону у его собственного, родного сына? За меньшую дерзость в этом дворце с людей заживо сдирали кожу.

Но Митридат даже не повысил голоса. Он посмотрел на опешившего Спартака спокойным, мертвым взглядом и добавил:

— Убей его. Принеси мне его голову — и Боспор твой.

Спартаку показалось, что он ослышался. Свист факелов в тишине хеттского святилища вдруг стал оглушительным. Фракиец моргнул, пытаясь найти на лице царя следы злой, извращенной шутки или проверки, но лицо Эвпатора оставалось бесстрастным, как у каменного истукана.

Словно прочитав мысли своего гостя, Митридат продолжил тем же скучным, деловым тоном:

— Нет, Спартак, ты не ослышался. Дело в том, что мой родной сын… моя плоть и кровь… предал меня.

Царь налил себе еще вина, ни одна капля не дрогнула в его уверенной руке.

— Он перестал подчиняться моим приказам. Он вздумал стать независимым владыкой, чеканить свою монету. И это только начало. У меня везде есть глаза, и все признаки указывают на то, что этот щенок собирается свергнуть меня и сесть на мое место при поддержке недовольных племен. А значит, он потерял право на мою любовь. Потерял право носить мое имя, право на защиту и кровные узы. Он предал меня, и потому он должен умереть. Вот и всё. Всё очень просто. Убей его — и я лично, своими руками, возложу на тебя боспорскую корону Спартокидов.

Спартак не ответил. Великий воин, привыкший смотреть в лицо смерти на арене и на поле боя, сейчас потерял дар речи. Перед ним разверзлась бездна такого черного, абсолютного властолюбия, перед которым меркли даже интриги римского сената.

— Что же ты молчишь, фракиец? — с легкой, почти ласковой насмешкой спросил Митридат. — Язык проглотил? Считаешь меня чудовищем, пожирающим своих детей?

Спартак продолжал хранить молчание, тяжело глядя на собеседника.

— Нет, Спартак, я не чудовище, — в голосе царя зазвучала та самая пугающая, нечеловеческая гордыня. — Мы, боги, просто выше этого. Ты сам только что сказал мне: верность должна быть обоюдной. Мой сын — мой бывший сын — потерял право на мою верность в тот миг, когда решил ударить меня в спину.

Митридат внезапно подался вперед. Иллюзия простого пастуха окончательно рассеялась — из-под грязного тулупа на Спартака смотрел безжалостный хищник, способный сжечь мир ради своей цели.

— И запомни этот урок, варвар, — тихо, угрожающе процедил царь. — Потому что если однажды ты вздумаешь меня предать, я убью и тебя. Все просто, и проще некуда. Сделай то, что я прошу, и ты докажешь свою верность. Не только мне лично, но и нашему договору против Рима. А ты как думал? — Эвпатор брезгливо скривился. — Как там у вас, варваров, принято? Надрежем ладони кинжалом, смешаем кровь в чаше и поклянемся духами предков? Нет. Кровь моего сына — вот та самая кровь, которая скрепит наш союз по-настоящему.

Спартак все еще безмолвствовал. Скрестив руки на груди, он сидел в сумраке подземелья, пытаясь переварить услышанное. Цена, которую Понтийский владыка потребовал за армию, власть и месть Риму, оказалась поистине ужасающей. И чтобы заплатить ее, Спартаку предстояло стать таким же демоном, как и тот, кто сидел сейчас перед ним.