Мы с Тони частенько скучали вместе. Не в смысле, что нам было скучно друг с другом, – разумеется, нет. Мы были в том возрасте, когда друзья могут тебя раздражать, напрягать и бесить, когда они могут тебя предать, когда они могут быть глупыми или злыми, но с ними никогда не бывает скучно. Вот со взрослыми – всегда скучно. Их здравомыслие скучно, их почтительность скучна, и даже то, что они не наказывают тебя по всей строгости, хотя ты сам понимаешь, что достоин самого строгого наказания, – это тоже скучно. Взрослые были полезны именно потому, что они скучны: идеальный «сырой материал», причем всегда предсказуемый в своих реакциях. Они могут быть добрыми и несуразными или злыми и вредными; но они всегда предсказуемы. Глядя на них, ты заранее веришь в целостность человеческого характера.

– И кем мы сегодня будем? – иногда спрашивал я или Тони.

Это было предельное неприятие статуса взрослого. Взрослые всегда оставались собой. Мы же, по общему мнению окружающих, еще не выросли и не сформировались. Никто не знал, что в итоге из нас «получится». Так что мы могли пробовать разные варианты, по собственному усмотрению.

– И как ты думаешь получаться?

– Как желе?

– Как огонь?

– Как кадет пехотного училища?

Из нас пока что еще ничего не получилось. Мы были изменчивы, непостоянны – и это было наше нормальное состояние. Все позволено. Все возможно.

– Так кем мы будем сегодня?

– Давай побудем болельщиками «Первых».

Это была заманчивая идея. Мы с Тони всегда искали в себе какие-то новые черты характера, и нам всегда нравилось пробовать что-то совсем уже необычное и чужое. Директор школы упорно призывал всех учащихся средних и старших классов тратить ценное время в субботу после обеда на поддержку школьной регбийной команды, и особенно – на выездных матчах, где присутствие пяти – десяти родителей со стороны противника, которые истошно орали, поддерживая своих, плюс дезориентация от поездки на незнакомую станцию метро почти всегда подрывали моральный дух нашей отнюдь не стабильной команды. В тот день наши играли с командой из Мерчант-Тейлорз-Скул, всего в десяти минутах езды на велике от Иствика. В общем, мы с Тони решили пойти.

– А как мы будем себя проявлять, – спросил я, – напролом или по-умному?

– Слишком по-умному лучше не надо, а то нас Телфорд заметит.

– Логично.

– И напролом тоже, наверное, не нужно.

– Согласен.

Телфорд – это тренер «Первых». Форменная скотина, тиран в непромокаемом плаще, который ездил на выездные матчи на своем «сингер-воге» и чьи неустанные вопли «Держаться, школа, держаааАААться!» разносились по всему полю, прихваченному морозом, и были слышны даже с противоположной боковой линии.

– В любом случае лучше держаться подальше от Телфорда.

– Ага. Мне кажется, что сначала нам надо действовать напролом, но с предельным воодушевлением – скакать на скамейках, махать шарфами, выкрикивать счет… на всякий случай, чтобы вдруг не забыли. А потом, когда наши начнут проигрывать, мы будем с тобой продолжать в том же духе, так что постепенно все превратится в обыкновенное издевательство, но Телфорд придраться не сможет.

Это был вполне надежный план. Расположившись на самой малолюдной боковой линии, мы с Тони истошно орали, скакали на месте и вообще всячески веселились, пока наша команда неумело возилась на поле, упускала блокирующих полузащитников противника, роняла мяч, выпадала в офсайд, передавала вперед буквально за несколько дюймов от линии и бездарно дралась за мяч.

– Ну что же ты, школа!

– Держи оборону, школа!

– Сильнее и ниже, дубина, сильнее и ниже!

– Давай, школа, давай! Держись! Ну что такое?! Давай держись! Хороший шанс отыграть очко!

– Всего тридцать очков, школа! Второй тайм будет за нами!

– Падай, ну падай же! Умри за мяч!

Последний вопль был самым злобным. Каждый раз, когда никто не владел мячом и он свободно катился по полю, а хиленький центральный инсайд, которого явно взяли в игру на пробу, делал вид, что он ждет, пока мяч прекратит скакать, а на самом деле с опаской поглядывал на приближающуюся компанию нападающих из команды соперников, мы с Тони буквально взрывались. Если парень не падал на мяч, он покрывал себя вечным позором как трус. Если он поднимал и выбивал мяч за боковую линию до того, как на него нападали соперники, он все равно покрывал себя вечным позором как трус. Если он падал на мяч, у него были все шансы уйти с поля вполне удовлетворительно покалеченным, поскольку технические приемы защиты в «завале» в школьном регби преподавали, естественно, на примитивном уровне. Самый прикол был в том, чтобы заставить беднягу упасть на мяч раньше, чем нужно, а потом наблюдать за тем, как он лежит, пока его окончательно не затопчут, после чего он еще получает замечание от судьи за то, что мяч вовремя не вернулся в игру.

Матч продолжался, поднялся ветер, который был явно не в нашу пользу, все пасы наших сносило вперед, и соперники играючи удвоили преимущество. Мы с Тони очень жалели, что у нас в школе нет ни одного игрока калибра Камю или Анри де. Постепенно наши сместились к противоположной боковой линии. Удары ногами даже с нашего конца поля неизменно были направлены в самую «трудную» сторону; и все пасы тоже. Один раз, когда у нашей команды появился редкий шанс провести удар, наш полузащитник (Н. Дж. Фишер – человек при полном отсутствии интеллекта) предпочел не заметить открывшейся бреши в обороне противника и мощным пинком послал мяч за боковую линию, чуть не зашибив при этом нас с Тони. Мяч просвистел между нами на уровне полного абзаца нашим будущим детям и отлетел ярдов на тридцать. Почему-то нам с Тони совсем не хотелось за ним бежать, мы остались стоять на месте и продолжали орать как резаные:

– Кто-нибудь, мяч заберите!

– Пора уже поднажать! Самое время!

– Давайте, последний рывок!

– Ну, давайте держитесь!

– Опять мяч упустили… Давайте пожестче, пожестче!

– Да отбери ты его уже, сколько можно возиться!

– Сильнее и ниже, сильнее и ниже!

– Падай! Умри за мяч!

Мы поступили по-умному: смылись минут за пять до конца матча. В последний раз выкрикнув: «Школа, вперед!» – мы потихоньку свалили. Теперь мы не увидим всю эту радость целых два дня.

Пока мы ехали домой, на улице стемнело. В ветвях живых изгородей начал скапливаться туман. На Рикмансворт-роуд зажглись фонари – пока каждый третий. Проезжая сквозь пятна оранжевого света, мы с Тони старались не смотреть друг на друга; собственных противно-коричневых пальцев на хромированном руле было более чем достаточно.

– Как ты думаешь, – спросил Тони, – это был эпатаж, сегодня?

– Ну, они все там непробиваемые обыватели, это точно. Как ты думаешь, они вообще поняли, что мы над ними стебемся?

– По-моему, да.

– По-моему, тоже.

Впрочем, я объявлял эпатажем по возможности все, что более или менее подходило под данную категорию. Тони же в этом смысле был более придирчив.

– Но мне кажется, нам не стоит рассчитывать, что они надолго запомнят то, чему мы пытались их научить в плане игровой этики.

– Но даже если они не прониклись, это ведь все равно эпатаж?

– Не знаю.

– Я тоже.

Мы ехали по вечернему пригороду. Теперь уже по два из каждых трех фонарей изливали на улицы свой неестественный, нереальный свет.

– Интересно, а что с ними станет, со всеми?

– Да станут банковскими клерками, я так думаю.

– Не могут же все стать банковскими клерками.

– Не знаю. Не вижу причин, почему бы и нет.

– Нет, правда. – Тони не на шутку разволновался. – Слушай, а было бы классно. Если бы вся школа, кроме нас с тобой, стала банковскими клерками. Правда, было бы здорово?

Да, это было бы здорово. Это было бы идеально.

– А мы с тобой? – Я часто спрашивал у Тони, как ему видится наше будущее.

– А мы с тобой станем свободными художниками, а жить будем в колонии нудистов.

Это тоже было бы здорово; и идеально.

Мы приехали в Иствик. Но на этом вечер не кончился. Мы еще поболтали, а потом я завязал глаза, и мы поставили Баха («Чистая вода; парковый лабиринт в Хэмптон-корт? Хочется дергать плечами. Весело, радостно и легко – как после переливания крови. Органный концерт в Штутгарте/Мюнхингер»).