Игорь не был романтиком. По существу и по обстоятельствам он не мог сделаться романтиком – хватало мачехи-профессора, специализирующейся по классической русской поэзии. Мачеху не ненавидел, просто не выносил ее присутствия, физически: начинал безостановочно чихать. Мать он почти не помнил, смутный плавный овал лица, высокий детский голос: «Гарик (вот откуда тяга к этому имени!), иди, детка, ко мне!» Мать уехала, когда ему исполнилось три года, уехала далеко, за границу, и даже мачеха, при всей язвительности ее, не поминала мать. Отец вечно пропадал на работе, сутками: ремонтировал и строил чужое жилье.

Пока Игорь был маленьким, его оставляли у родственников, всякий раз разных, на день, на выходные, на пару недель, чтобы отец с мачехой могли отдохнуть или съездить «проветриться». Игорь в родственниках путался, кое-кого запоминал, но не всех. Из пестрой ленты дядьев, теток, троюродных бабушек и далее сошелся только с двоюродным братом Сергеем, они даже перезванивались. Если Игорь и испытывал привязанность к кому-либо, то к Сергею, особенно за его ровное, чуть отстраненное отношение: без фамильярной жалости, без высокомерной опеки, без унизительного сострадания, но и без равнодушия.

Когда Игорь подрос, отец с мачехой перестали путешествовать, мачеха потеряла постоянную работу, поскольку часть кафедры сократили, похоже, язык и русская поэзия стали не нужны, и мачеха успела бы привязаться к пасынку, если бы от расстройства вплотную не занялась разведением невской маскарадной. Это разновидность сибирских кошек, похожих по окрасу на сиамских, но пушистых, красивых. От кошек Игорь стал чихать чаще.

Странно, что он легко поступил на бюджетное место в Университете, а до того еще странно, что хорошо учился в школе, разбираясь с домашними заданиями на чужих кухнях. Мачеха так и говорила подругам, полухвастаясь: «Странно, да?» Едва поступил, выяснилось, что у мачехи есть комната в коммуналке на Васильевском острове, туда Игорь и переехал вместе с началом учебного процесса.

Жаль, что Игорь не был романтиком, иначе влюбился бы в Васильевский остров после своего безликого спального района. Параллельные, словно по линеечке, улицы, которые не стали каналами, как задумывал Петр I, но не были и вполне улицами, каждая делилась на две линии с номером вместо названия. Это удваивало число перекрестков, но уменьшало путаницу, когда договариваешься о встрече. Изгибаться дугой позволялось лишь набережным, но они пользовались своим правом деликатно, неявно и сильно отличались от помпезных центральных набережных на другой стороне Невы: Дворцовой, Адмиралтейской, Английской. Крутую дугу натягивала стрелка Васильевского острова, это да. Стрелка – один из петербургских лубочных (или парадных) видов, но лишь в том случае, если смотришь через Неву с тех же Дворцовой, Адмиралтейской… Если ты внутри, на острове, пейзаж приручается, теряет глянец, обретает некоторую потертость, изящное благородство. А ежели белой петербургской ночью пройти под сверкающим белизной зданием Биржи, свернуть на набережную Макарова, затеряться во дворах, подняться-спуститься по съездам к пока незнакомым тебе желтым зданиям – ты пропал. Васильевский остров не отпустит, он заставит выучить свои линии (удивишься: не все нумерованы, есть и с названиями, например, Менделеевская линия), свои квадратные дворы, дома и эркеры, он начнет устраивать сюрпризы вроде пышного одуванчика, расцветшего золотыми монетами за решеткой перед подвальным окном, или вспыхнувшим корицей ароматом кофе из пышечной.

Нет, Игорь решительно не хотел отмечать эти соблазны. Разве пышечную на 1-й линии. Не из-за аромата, которого не встретишь в другом городе, нет. Нет! Потому что дешево. Вот почему. Игорь гордился тем, что не романтик.

Когда Сергей взял его с собой в группу спелеологов, а после и в экспедицию, Игорь двоюродного брата практически полюбил, то есть буквально по словарю Ожегова: испытывал чувство самоотверженной привязанности. Хотя привязанность появилась много раньше, давно: определение страдало неточностью, как любое определение, пытающееся перевести в слова нечто, не являющееся словом, знаком.

Деньги на поездку к Башлангычу Игорь заработал сам, не просил у мачехи. У отца-то и возможности попросить, считай, не было, с отцом они почти не разговаривали – тот не умел разговаривать «без дела», а задать первый в жизни вопрос по делу, сформулировав его как «Не можешь ли ты дать мне денег?», неловко.

В барышень-сокурсниц и прочих барышень Игорь не влюблялся и, соответственно, не любил. Он знал, любовь – это обманка, близкие бросают. Уезжают, как мама. Или предают, меняют на очередных близких, как отец. Хотя барышни обращали на него внимание и кокетничали в силу способностей, хорошенький же мальчик, блондинчик, со своей личной комнатой в центре Питера.

Лиза ничего не обещала, не кокетничала. Обняла, прямо в море, поцеловала, честно предупредила: «Это не любовь, Гарик, это море, юг, это летняя свобода. Иди ко мне, Гарик!» Как мама назвала: Гарик, как в детстве назвала. И он пошел. Она же не обещала, она просто была. Она предупредила, что это не любовь. Но он-то мог чувствовать по-своему, любить ее, пусть хоть сотня Максимов Петровичей сменяла бы его в Лизиной палатке ночь через ночь. У Лизы свои правила, и Максим Петрович у нее тоже не любовь, что облегчало тоску. А в Питере проще, там Максим будет с женой…

В Питере проще не стало. На смену одному Максиму пришли другие многие. Но Гарик усвоил правила.

Он знал: надо завоевать мир, а для этого сейчас есть средство, они нашли его в пещере. Лиза поймет, оценит, если он наберет сторонников, будет способствовать инициациям. И наверняка мать, где бы она сейчас ни жила, тоже узнает, кто стоял у истоков прекрасной революции языка. Это будет революция, да?

Сергей не был романтиком тем более.

Родители Сергея были центром круга, обнимавшего всех родственников матери и отца. В советские времена это создавало неудобства. Мог приехать дядька, один из родных братьев отца, учитель сельской школы. Он приезжал с дюжиной учеников – показать им Ленинград. Утром Сергей пробирался в ванную, переступая через безмятежно спящих вповалку на одеялах в коридоре подростков. А через неделю приезжала родственница из соседней союзной республики с тремя вздорными пекинесами – на собачью выставку. Желтые пекинесы лаяли на Сергея и писали в коридоре на нервной почве и на ботинки. По четвергам питерские – ленинградские, конечно – родственники собирались на преферанс. Мать пекла пироги, часть женской составляющей гостей тоже толклась на кухне весьма причудливой конфигурации: не квадрат, а неправильный пятиугольник, прочие играли в карты в гостиной до закрытия метро. Сергей приучился засыпать под их восклицания «пас!», «вист!», «семь червей!».

Отец приехал из деревни, высаженной под Ярославлем, выучился философии в Университете и стал заведующим кафедрой, сохранив домашнее ярославское «оканье». Мать из семьи потомственных питерских большевиков работала медсестрой. Учитывая семейные корни, что и удивляться числу родственных ростков-побегов. Хотя некоторые листья отрывались от родового древа и улетали даже за границу – о них говорили шепотом. Но позже, когда Советского Союза не стало, а границы открыли, пригодились и оторвавшиеся.

Едва Сергей поступил на философский факультет Университета (с большой буквы начали выписывать СПбГУ, когда многие высшие заведения обрели статус университета – без прописной) по стопам отца, престарелая родственница, заядлая преферансистка, скоропостижно завещала ему квартиру, перед самой своей смертью. Так со второго курса Сергей получил жилье в единоличную собственность, опередив двоюродного Игоря с комнатой в коммуналке. И не приходится удивляться, что в своей малогабаритной квартире Сергей не устраивал студенческих посиделок, не приглашал друзей и барышень. Гости надоели ему с рождения, гостей он воспринимал атрибутом родительского жилья. Но двоюродного брата Игоря привечал – других братьев у Сергея не было. И жили неподалеку, через Тучков мост, пешком недалеко. Но ежели общественным транспортом, то солидно.

Однажды, на последнем курсе Университета, чуть не женился. Они жили вместе – у Сергея – месяца три-четыре. Все было почти хорошо, но к концу общего первого месяца Сергей впервые сообразил, что она (а может, и все женщины) другой породы, и с этим ничего нельзя сделать. И жить с этим тоже нельзя. Еще три месяца потерпел, особо не стараясь подстроиться. Она ушла сама – ты меня не понимаешь! Это было счастьем. Само собой, он не понимал ее, невозможно понять другого. Позже он привык к разности, смирился и утвердился в отрицании: семья не для него. Но в тот наивный невзрослый момент не настаивал бы на расставании, даже женился бы, как заповедовали поступать поколения родственников. Счастье, что сама ушла.

После ее ухода у него обнаружились залысины на лбу, и Сергей понял, что повзрослел окончательно. Ему нравилось заниматься благоустройством маленькой квартиры, выгороженной век назад из большой «господской»; очень, даже чрезмерно нравилась работа. А источником допустимо неуправляемых эмоций служила группа спелеологов – забавное занятие. Менять образ жизни не имело смысла. Жениться придется, рано или поздно, но не сейчас, ни к чему спешить.

Экспедиция с незапланированными находками оказалась хуже нашествия гостей в детстве, хуже подруги другой породы. Экспедиция изменила все. Приспособиться не получится, это он понимал отчетливо. Но принял как данность.