Прошло несколько лет. И вот примерно на пятый год небо устроило так, чтобы на сцене, где шел спектакль под названием «Судьба Чхунхи», появилось новое действующее лицо и круто изменило однообразную жизнь героини на заводе, оторванном от всего мира.

Все пространство перед печами сплошь было заставлено кирпичами, но Чхунхи без устали продолжала делать свое дело, как рабочий муравей, рожденный с генами трудяги. Незаметно ее возраст приблизился к тридцати пяти. За это время она совсем одичала и начала стареть: грудь обвисла, на теле со следами от многочисленных ран появились морщины. Таковы законы силы тяжести. От непрерывной работы руки покрылись мозолями, огрубели и стали шершавыми, как ствол дерева, а кожа дочерна загорела на солнце. Чхунхи выглядела настолько грубой и неуклюжей, что ее с трудом можно было назвать самкой, но одинокую душу по-прежнему заполняла тоска по исчезнувшим людям. Каждый вечер она стояла во дворе завода, облюбованном светлячками, и смотрела на огни проходящего поезда. Она верила, что когда-нибудь на этом поезде в долину вернутся люди.

Однажды летним вечером Чхунхи месила глину. Недавно ее посетила новая мысль относительно одежды, истрепавшейся настолько, что едва прикрывала тело: поверх оставшихся волокон ткани она намазала глину, которая оказалась очень практичным материалом. Она не только защищала кожу от палящих солнечных лучей, но и спасала от комаров и другого гнуса. Чхунхи дошла своим умом до способа, каким защищаются в дикой природе слоны. Расправляя уставшую поясницу, она подняла голову и вдруг увидела вдали под железнодорожными путями столб белой пыли. Подъездная дорога к заводу оставалась нетронутой уже много лет с тех пор, как по ней прошла Чхунхи. От страха, удивления и волнения в груди запрыгало сердце. Пыль, вынырнув из-за угла, стала приближаться к заводу. Это был грузовик.

Сердце Чхунхи заходилось от радости. Кто-то издали заметил кирпичи, что она изготовила! Люди возвращаются на завод! Слезы готовы были политься из глаз. Грузовик подъезжал все ближе и ближе. Она бросилась со всех ног к воротам. Машина остановилась перед ней. Однако кузов, где обычно находились рабочие, оказался пустым. Открылась дверца, и из кабины вылез только один мужчина. Незнакомый мужчина. Он увидел Чхунхи и от удивления широко раскрыл глаза. Да и как было не удивиться, если перед ним стояла обмазанная красной глиной женщина, голые груди которой просвечивали через дыры в лохмотьях. Чхунхи поняла, что ситуация складывается совсем не так, как ей представлялось. После выхода из тюрьмы она впервые увидела мужчину. И, испугавшись, отскочила от незнакомца, спряталась за печь и на безопасном расстоянии стала наблюдать за его действиями.

Мужчина оглядел заводской двор, весь заставленный штабелями кирпичей. Был он высокий, крупного телосложения. Взяв кирпич, внимательно рассмотрел его и удовлетворенно кивнул. Затем повернулся к печи, где пряталась Чхунхи, и помахал рукой, подзывая ее к себе. От страха она отбежала еще дальше, схоронилась в траве и вся напряглась при мысли, что придется свернуть мужчине шею и вцепиться в нее зубами. А он накачал воды из колонки и умылся. Потом уселся под тополем, прислонился к стволу и стал ждать появления женщины. Но ее не было ни видно, ни слышно, и тишину нарушали только цикады, трещавшие вокруг. Он широко зевнул, улегся в тени дерева и скоро захрапел. Чхунхи из-за высокой травы не сводила глаз с пришельца.

Неизвестно, сколько он проспал, но наконец потянулся и встал с земли. Затем снова огляделся, ища глазами Чхунхи. Но она не появлялась. Он подождал еще немного и начал укладывать кирпичи в кузов с таким видом, будто ему ничего другого не остается. Лишь тогда она осознала, что этот мужчина – враг. Ведь если он увезет все кирпичи, то люди никогда сюда не вернутся! В тот же миг в ней вспыхнула дикая ярость. Чхунхи потихоньку подкралась к мужчине, увлеченному погрузкой кирпичей и не замечавшему ничего вокруг, и, как хищный зверь, рывком напала на него сзади. Несмотря на возраст, силой она по-прежнему обладала мощной. Будь на месте мужчины какое-нибудь животное, ее вполне хватило бы на то, чтобы свернуть ему шею. Однако шея этого человека оказалась прочной настолько, что выдержала ее натиск. Внезапное нападение испугало его, но он быстро и без особых усилий освободился от ее захвата. Они стояли лицом к лицу, сцепив руки и не сводя глаз друг с друга. И вдруг она узнала его. Это был тот самый мальчик, с которым в детстве во дворе завода она мерилась силой. Чхунхи опустила руки. Неожиданная встреча смутила ее, она растерянно смотрела на него. Мужчина понял, что его узнали, и улыбнулся.

– Ну вот и узнала наконец. Но что ты тут делаешь одна, да еще в таком виде, вся в глине? – заговорил он приятным голосом.

Однако Чхунхи, все еще опасаясь, бросала на него настороженные взгляды.

– А куда подевались люди, почему ты тут одна? И вообще, как ты тут живешь, что ешь? А готовые кирпичи кому продаешь? Как я заметил, здесь нет следов грузовиков, значит, сюда никто не приезжает за кирпичами. Ну а тогда зачем ты их делаешь? Что случилось за эти годы с заводом? Ничего себе! Ну и большую же ты груду костей навалила! Надеюсь, это не человеческие? Ты замуж-то вышла? Но почему не видно ни мужа, ни детей? А почему ты не собираешь вешенки? Они вкусные, грибы эти. Ты же не куришь. Зачем тогда держишь зажигалку? На вид очень дорогая. Надеюсь, ты ее не украла? И потом, зачем ты обмазалась этой глиной? Смотреть противно. Хотя, может, ты глину мажешь вместо крема?

Мужчине хотелось так много всего узнать, что он просто засыпал Чхунхи вопросами, но она ни слова не могла сказать ему в ответ. И тут он виновато улыбнулся:

– Ой, совсем забыл! Ты же не умеешь говорить.

Этот мужчина рано начал ездить по всей стране в грузовике своего отца. У него, как и у Чхунхи, в предплечье вместо двух находилась одна цельная кость, поэтому, отличаясь недюжинной силой, он с детства помогал папе в работе. Его отец, рано обучив мальчика вождению и показав все маршруты, перестал крутить баранку из-за артрита, когда парню исполнилось семнадцать лет. С того времени сын начал сам ездить на грузовике, был бы груз. Он носился по всем провинциям из одного места в другое, без разбору перевозил капусту и гравий, пиломатериалы и кирпичи, домашнюю утварь, рыбу и людей.

Проведя все молодые годы в дороге, в тридцать лет в конторе какой-то шахты он встретил женщину, работавшую в хозяйственном отделе, и женился на ней. Но прежде чем выйти замуж, она поставила водителю грузовика условие: прекратить разъезды. На заработанные ранее деньги он купил маленький магазинчик неподалеку от шахты. Торговля приносила доход, на жизнь вполне хватало, и жена родила ребенка. Она была счастлива, чего нельзя было сказать о новоиспеченном отце. В ту минуту, когда он впервые увидел ребенка, его охватил страх при мысли, что теперь он будет связан по рукам и ногам и ему придется всю жизнь находиться на одном месте, как быку или свинье в загоне для скота. Весь день он смотрел на новую дорогу за околицей деревни, а вечером, когда стало смеркаться, вдруг сел в свой грузовик, припаркованный рядом с магазинчиком, и покинул дом. И больше не вернулся. После этого он еще несколько раз заводил отношения, но стоило появиться ребенку, как в мужчине просыпалась тяга к свободе, и он отправлялся в новый путь. Дух бродяжничества, сидевший в нем, всю жизнь мотавшемуся по всей стране, определил его судьбу.

И даже у такого непостоянного человека в душе сохранилась память о немой девчонке, с которой он в детстве мерился силой на кирпичном заводе. Крупная телом, как мужчина, абсолютно непривлекательная, она вдруг вспоминалась ему. Ее лицо возникало перед ним, когда он проезжал незнакомый город, когда всю ночь, доверившись только свету фар, крутил баранку на узких извилистых горных дорогах, когда, уставший, укладывался спать в пропахшем плесенью номере дешевой придорожной гостиницы.

Для того чтобы увидеть ее, лет десять назад он приезжал в Намбаран. Но завод стоял пустой, люди покинули его. После, пока он устраивал личную жизнь, и то сходился, то расходился со своими сожительницами, водитель совсем забыл о немой. А вспомнилась она ему, когда он две недели назад проезжал мимо городка, расположенного недалеко от Пхёндэ. Ему захотелось увидеть ее простодушные глаза. Вдруг мелькнула мысль, что она могла вернуться на завод и сейчас находится там. Без всякой надежды он повернул руль в сторону долины.

Они стояли и смотрели друг на друга. Мужчина понял, что опасность ему более не угрожает, но Чхунхи по-прежнему не отпускало напряжение.

– Ладно. Не знаю, что здесь произошло за эти годы. О тебя ведь все равно ничего не услышишь. Но кирпичи не должны здесь валяться. Они для того и существуют, чтобы из них дома строить, а не складировать вот так. Как мне кажется, и тебе, молчунья, деньги тоже нужны. Вот я и подумал, а что, если отвезти кирпичи на стройку и продать знакомому строителю? Конечно, я это сделаю не даром, должен же быть и мне какой-то навар, ведь так? Зато с тебя как с друга детства за перевоз возьму по специальному тарифу, недорого получится. Думаю, будет достаточно, если оплатишь мне бензин и накормишь рисом и супом.

Водитель грузовика продолжил грузить кирпичи в кузов. Но Чхунхи решительно преградила ему путь к штабелям.

– Ты чего, молчунья?! Я хочу помочь тебе. За эти кирпичи можно получить хорошие деньги, поверь.

Он смотрел на нее с недоумением. Ведь все же объяснил! Но Чхунхи продолжала стоять на его пути.

– Черт возьми! Вот как ты обращаешься с гостем!

Мужчина поднял вверх руки, показывая, что сдается.

– Хорошо. Кажется, я сегодня не вовремя явился, я все понял. Но если ты и дальше будешь так себя вести, то я очень расстроюсь. Я к женщинам не привязываюсь, ты, может, знаешь. И вот о чем хочу попросить тебя: когда приеду в следующий раз, оденься как следует. Если по правде, то мне не нравится твой вызывающий вид. Пусть кругом лес, но ты же не волчонок какой-то. Перед мужчиной не следует выставлять грудь напоказ, неприлично это.

Водитель балагурил, призвав все свое красноречие, но Чхунхи по-прежнему закрывала собой кирпичи.

– Ну хорошо, молчунья. Если тебе нечего мне ответить, то я поеду. Будь здорова! – Он без сожаления забрался в кабину и завел мотор. Разворачиваясь, бросил на прощание: – Но все-таки я рад, что увидел тебя живой. Ты не против, если я иногда буду навещать тебя? Но когда приеду, сказать точно не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Мужчина усмехнулся и покинул завод. А Чхунхи продолжала стоять, обеими руками защищая свои кирпичи. Но в тот момент, когда грузовик, подняв облако пыли, проезжал под мостиком, в ее голове вдруг возникла картинка из прошлого: колонна машин, доверху груженных кирпичами, едет куда-то по дороге. Однако грузовик мужчины уехал с пустым кузовом. Да! Что-то было не так. Кирпичи нужно делать и отправлять куда-то далеко на машинах или поезде, а не складывать во дворе завода. И только тогда люди увидят их и вернутся.

Чхунхи испугалась, сорвалась с места и, как сумасшедшая, помчалась за грузовиком. Чтобы остановить его, она изо всех сил вырывала из глубины горла крик, но, увы, эти звуки не смогли достичь губ и замерли внутри. Она неслась сквозь высокую траву, но вдруг зацепилась ногой за сорняк и растянулась во весь рост. Когда Чхунхи подняла голову, то не увидела грузовика – он уже исчез за мостом. Груз бесконечного сожаления и разочарования придавил ее к земле, и она лежала, не в силах подняться. Казалось, грудь разорвется от горечи, обиды, потоком хлынут слезы. Она лежала, не переставая ругать себя, и вдруг незаметно начала беззвучно повторять все те грязные слова, что выкрикивал в тюрьме Алюминиевая Маска, пиная ее ногами.

– Ах ты, грязная дура! Жирная свинья! Беркшир! Тупоголовая немая дура! Как ты смеешь зваться человеком, а потом творить такое, а? Таких гадин надо убивать! Умри же! Умри!

Грузовик уехал и больше не вернется. И люди никогда сюда не вернутся. Чхунхи сжалась в комок, будто защищалась от пинков тяжелых сапог, и горько плакала, роняя слезы на землю.

После того как грузовик уехал, Чхунхи от горя и тоски забросила все дела, перестала выходить на охоту. Силы покинули ее, и, слабея день ото дня, вскоре она была не в состоянии даже рукой двинуть. И вдруг однажды – то ли во сне, то ли наяву – перед ней возник Джамбо. От слона по-прежнему исходило сияние, но черты его просматривались смутно.

Что с тобой, девочка? Почему ты лежишь? – спросил Джамбо со светлой улыбкой.

Я уже не девочка. Посмотри на меня. Я состарилась и от всего устала, – с трудом ответила Чхунхи.

Хо-хо, для меня ты всегда будешь девочкой. Ведь мы помним только те образы, что видели до смерти.

Однако почему тебя так плохо видно?

Так и должно быть. Я постепенно исчезаю из твоей памяти. – От этих слов Чхунхи еще больше расстроилась и закрыла рот, а Джамбо продолжил: – Послушай, девочка. Тебе надо взять себя в руки. Тот мужчина вернется.

Чхунхи от неожиданности приподнялась.

Откуда ты знаешь?

Откуда знаю? Дурочка! А ну-ка, подумай. Зачем этому мужчине надо было приезжать на завод, где никого нет?

Ты это о чем?

Неужели до сих пор не поняла? Этот мужчина любит тебя, вот о чем я. Недогадливая ты моя!

Чхунхи растерянно глядела на Джамбо.

Этот мужчина жалеет тебя, как и я, как и сестры-близнецы. Теперь до тебя дошло?

Не знаю, что и сказать. Вообще он не выглядит таким уж плохим… Он и вправду вернется?

Подожди немного. Говорю тебе, он обязательно вернется.

Джамбо утешил Чхунхи, однако на душе у нее было все так же хмуро и темно: никто на ее памяти, однажды исчезнув, не возвращался. Прошло несколько дней, и она с трудом поднялась и направилась к ущелью проверить силки. К сожалению, в них никто не попался. Поймав в речке лишь несколько раков, она повернула назад. Поднявшись на холм, откуда просматривался весь завод, она, к удивлению, увидела стоящий во дворе грузовик. Обрадованная, Чхунхи на одном дыхании сбежала вниз. Куривший у колонки водитель увидел ее и дерзко улыбнулся.

– Думал, ты уже ушла отсюда. Ан нет, оказывается, здесь. Еще немного – и я бы уехал…

Не зная, как еще выразить свою радость, Чхунхи нерешительно потопталась на месте и вдруг протянула мужчине раков, которых держала в руках.

– Ух ты! Если их пожарить, будет вкуснятина. – Он снова улыбнулся. – Как хорошо – подарок получил. Но теперь и мне следует отблагодарить тебя тем же.

Он достал из кабины котомку и положил перед ней.

– Вот, не подумай плохо. Развяжи узелок.

Чхунхи осторожно раскрыла котомку и увидела там платье желтого цвета. Водитель грузовика со смущенным видом произнес:

– Вообще-то, твоя одежда неплохая, но, когда ты в ней, я не знаю, куда глаза девать. А вот это – не уверен, подойдет ли тебе по размеру. Во всяком случае, я попросил самый большой…

Затем, выгрузив из кузова мешок риса и половину свиной туши, он повернулся к Чхунхи, смотревшей на него округлившимися глазами, и уверил ее:

– Это не для того, чтобы обременить тебя. Просто прими подарок со спокойной душой. Мне хочется помочь тебе, вот и все. Никаких дурных мыслей я не держу.

Оставив ее и дальше стоять в растерянности, водитель полез в кабину.

– Ну хорошо, молчунья. Если ничего не хочешь мне сказать, то я поеду. Счастливо оставаться!

Он завел мотор и собрался уезжать, и только тут Чхунхи пришла в себя. Она бросилась вперед, преградив путь машине, и показала сначала на кирпичи, сложенные во дворе, а затем на кузов. Водитель удивленно смотрел на нее, не понимая этих знаков, и тогда Чхунхи, боясь, что он уедет, быстро начала сама укладывать кирпичи в грузовик. Только после этого мужчина вылез из кабины и улыбнулся.

– Ну вот, кажется, до тебя дошло то, что я говорил в прошлый раз. – Он закатал рукава и шагнул вперед. – А это дело доверь мне. Не пристало слабой женщине такой работой заниматься.

Водитель отстранил Чхунхи и начал сам укладывать кирпичи в кузов, да так быстро и ловко, словно они игрушки, и сил у него было столько, что за один раз он мог перенести несколько десятков кирпичей. Наконец кузов оказался полностью загруженным, и он обвязал его канатом, чтобы ни один кирпич не свалился.

– Слушай, молчунья. Жди меня, пока я не продам все кирпичи. Но когда вернусь, сказать точно не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Мужчина уехал на грузовике, доверху груженном кирпичом. Чхунхи стояла в воротах завода и со спокойной душой наблюдала, как он покидает долину. Ее переполняла надежда, что эти кирпичи уедут далеко и вернут людей на завод. Ведь одного доброго и сильного мужчину они уже призвали сюда!

Водитель приехал с пустым кузовом примерно через неделю, вечером. За это время воодушевленная Чхунхи снова принялась делать кирпичи. Выйдя из кабины, мужчина с довольной улыбкой достал из внутреннего кармана пачку купюр и с гордостью заявил:

– Вот, смотри! Я же говорил, что за такие кирпичи можно получить хорошие деньги.

Но Чхунхи стояла, крайне разочарованная тем, что он не привез людей. Водитель протянул ей деньги, продолжая балагурить:

– Вот, получай. Скоро ты станешь богатой. Как придет это время, смотри, не забудь про меня, поняла?

Однако Чхунхи не желала брать деньги и только мотала головой.

– Послушай, молчунья. Кажется, ты меня не за того приняла. Я не из тех, кто станет обманывать невинную женщину. Не делай из меня плохого человека. Возьми это.

Мужчина снова протянул Чхунхи пачку, но она все так же мотала головой. Он сунул деньги в карман с таким видом, будто ему ничего другого не остается.

– Ну хорошо, пусть побудут у меня на хранении. Не волнуйся, я помню, сколько и кому должен. Я к таким делам серьезно отношусь. Мой кошелек надежнее любого банка. – Затем, посмотрев на лохмотья Чхунхи, спросил: – А почему ты не носишь одежду, которую я привез тебе? Цвет не нравится? Пусть платье и недорогое, но я ради него весь рынок облазил. Черт возьми! Тебе гордость не позволяет надеть его? Подумай хотя бы немного о человеке, что тебе подарок выбрал. Подумай, каково ему при этом!

Подаренное платье Чхунхи положила в хозяйский домик, так и не примерив. Страх даже самых крошечных перемен не позволил ей снять робу, в которой она проходила более десяти лет, и надеть новую одежду.

– О, наверное, ты просто бережешь платье. Не надо. Я же купил не для того, чтобы оно где-то лежало, а для того, чтобы ты носила. Как износится, так я новое куплю, так что носи и не беспокойся.

В тот день водитель опять загрузил полный кузов кирпичей и уехал. Вот так между ними состоялась сделка. За проданный товар вместо денег он привозил рис, мясо и другие продукты, а также кастрюли, одеяло – домашнюю утварь, необходимую в хозяйстве. Он появлялся когда угодно, оставлял мешок риса или что-то другое, грузил кирпичи и уезжал, даже не пытаясь хотя бы немного сблизиться с Чхунхи. Он был довольно грубым мужчиной и не мог понять ее тонких душевных переживаний, но догадывался, что она отличается от обычных женщин.

Чхунхи еще усерднее выпекала кирпичи. Месила ли она глину, укладывала ли ее в форму – нет-нет да и поглядывала в сторону дороги вдоль железнодорожных путей. И в какой-то момент поняла, что ждет не рабочих, покинувших завод, а именно его, водителя грузовика. Все это не имело никакого смысла: она слишком много времени провела за плотно закрытой дверью, ведущей в мир людей. Да и чувство это очень сильно отличалось от тоски по сестрам-близнецам или Муну. В плотно закрытой двери впервые образовалась щель, через которую хлынуло нечто неудержимое, словно огромная волна. Сначала она ненароком вспоминала водителя грузовика, когда месила глину или ела рис, когда через дыры в потолке смотрела на круглую луну, а с каких-то пор мысли о нем заполонили ее разум. Доселе неизведанное чувство привело ее в смятение. И с каждым посещением мужчины это смятение усиливалось. Все чаще по ночам она лежала без сна. Стоило лечь, как в голову приходили всевозможные мысли, они переплетались между собой, копошились, как личинки мух, и она ворочалась с боку на бок, а под утро уставала настолько, что не было сил перевернуться. Однако стоило забрезжить рассвету, как она вскакивала и выбегала из дома в ожидании мужчины. Таковы законы поздней любви.

Однажды Чхунхи отправилась на речку, где утонул Мун, и во время стирки портков вдруг увидела свое отражение в чистой воде. Торчащие во все стороны волосы, растущие как сорняк, лохмотья тюремной робы и безобразные следы от ран по всему большому телу…

Чхунхи вспомнила женщину, которую когда-то давно любила ее мама Кымбок. Белая, как слоновая кость, шея, удивительно нежные щеки, тонкая длинная талия… Кажется, Чхунхи смутно догадывалась, почему мама так обожала ее. В тот день, вернувшись в дом, она скинула робу, больше походившую на тряпку, и надела желтое платье, подаренное мужчиной. К счастью, оно пришлось впору – его будто сшили специально для нее. Через несколько дней водитель, увидев Чхунхи в новой одежде, с улыбкой произнес:

– Хорошо, что я выбрал именно это платье. Ты в нем… как бы сказать точнее… похожа на милого цыпленка.

После этого он покупал ей и другую одежду, но Чхунхи упрямо носила только желтое платье. А все потому, что ей хотелось видеть его светлую улыбку. И наконец произошло самое драматичное и пугающее в ее жизни событие, и случилось это осенью того же года, месяца через три после появления на заводе этого мужчины.

В тот день Чхунхи перед колонкой устроила себе «баню». Она мылась и осматривала следы от ран, покрывавших тело. Прежде шрамы и рубцы никогда не казались ей такими отвратительными. Особо мерзко выглядела грудь со следами большой и глубокой раны, полученной в схватке с медведем. Ей хотелось избавиться от них, избавиться от жалости к самой себе. Хотелось иметь такую же белую гладкую кожу, как у той красавицы, с которой она встретилась в тюремной камере. Была бы ее воля, она бы присвоила тело этой женщины себе.

Вдруг Чхунхи обнаружила рядом с собой мужчину. Когда он успел приехать, она не заметила, но грузовик находился неподалеку, а он стоял и рассматривал ее, обнаженную. Однако на его лице вместо обычной светлой улыбки проявилось нечто другое – странный блеск в горящих глазах. Совершенно незнакомое выражение. Забыв о том, что стоит совсем без одежды, Чхунхи с удивлением уставилась на водителя. И тут ей показалось, что этот блеск в глазах она уже видела. Он напоминал взгляд дядьки, качавшегося на голой маме той ночью, когда гремел гром. Это был нехороший знак.

Мужчина подошел к Чхунхи. Она настороженно отступила назад, но наткнулась пяткой на ветку дерева, упала на спину, интимное место раскрылось и предстало во всей красе в лучах солнца. Его глаза сверкнули огнем. Он стрелой бросился на нее и накрыл своим телом. Он весь дрожал. Она застыла от внезапного нападения. Мужчина стянул с себя штаны и, прижавшись к ее промежности, начал тереться чем-то горячим. Она ощущала его прерывистое дыхание на лице, чувствовала, как он давит на нее широкой грудью. Ей стало трудно дышать от навалившейся тяжести, и она попыталась спихнуть его. Но в ту секунду, когда Чхунхи уперлась ему в плечо, что-то проникло в нее. Острая боль пронзила тело и лишила ее сил. В это самое место Алюминиевая Маска безжалостно вбивал дубинку, когда истязал ее. Воткнув ее в первый раз и увидев кровь, он воскликнул:

– Хм, гляньте только! Видать, девка еще. Но найдется ли такой сумасшедший, что захочет поиметь такое чудовище, как ты? Такой мерзавке подойдет разве что собака или лошадь. Или я не прав?

Чхунхи подумала, что мужчина мучает ее, как Алюминиевая Маска. Оказывается, он плохой человек. Она извивалась под ним, пытаясь освободиться, но он еще отчаяннее прижимался. Сопротивлялась она изо всех сил, но справиться с мужчиной не могла. И вдруг его тело напряглось, будто затвердело, и он скатился с нее, точно бревно. В ее душе поднялась обида. Мужчина лежал рядом и тяжело дышал. Он был плохим, он сделал ей больно. Она приподнялась, чтобы вцепиться в него зубами, и неожиданно увидела совсем другое выражение на его лице. Только что сверкавшие незнакомым блеском глаза снова стали добрыми. И смотрел он виновато и смущенно. Она растерялась. Не знала, откусить ему нос или нет. Вскоре мужчина, переведя дух, проговорил:

– Извини, цыпленок. Я с самого начала не хотел, чтобы у нас все получилось вот так. Но не смог сдержаться, извини.

Так повторялось каждый раз, когда он приезжал. И всегда она напрягалась, и всегда возникала боль, но она терпела и не раздирала его лицо. Чхунхи не могла понять, почему он, нормальный, добрый человек, вдруг начинал вести себя как плохой. Может, у него какая-то нехорошая болезнь, которую вызвали черви, как у нее когда-то, думала она, и эта болезнь идет как раз от той странной штуки, что находится у него между ног. И как Одноглазая вылечила ее, так и Чхунхи захотелось помочь мужчине справиться с недугом. Однажды, когда он спал, она взяла нож и собралась отрезать эту штуку. В тот миг, когда лезвие коснулось члена, мужчина вздрогнул, вскочил, отнял нож и отбросил его подальше. Посмотрев на Чхунхи оторопевшим взглядом, он сказал:

– Ты с ума сошла, молчунья? Решила сделать меня кастратом? Сама себя удовольствия лишаешь, глупенькая.

До самой смерти Чхунхи так и не познала радости чувственной любви. Она довольно скоро поняла, что водитель грузовика поступает с ней так не для того, чтобы мучить, как это делал Алюминиевая Маска, а действует как обыкновенное животное, размножающееся естественным путем, однако этот акт всегда вызывал у нее страх и неприятие. Ко всему прочему, даже после того как она перестала ощущать боль, пронзавшую ее до самой макушки, его глаза по-прежнему сверкали странным огнем, а тело напрягалось и твердело. Каждый раз, пока мужчина пыхтел на ее животе, она ждала лишь одного: чтобы он скорее кончил свое дело и снова стал улыбчивым и добрым. Она ждала, когда он обнимет ее и звонким голосом начнет рассказывать истории, что происходили с ним или с кем-то другим, пока он разъезжал на грузовике по всей стране. Она не понимала того, что он говорил, но вкусный запах его тела и приятный тембр окутывали ее душу бесконечным спокойствием, а еще незаметно убаюкивали ее.

С какого-то времени Чхунхи начала готовить для него. Вспомнив давние сцены заводской жизни, когда работницы кашеварили разные блюда в больших котлах, она варила рис и подавала к нему закуски. Хотя рис порой оказывался жестковат, а закуски пересолены, мужчина всегда съедал все с аппетитом. Опустошив миску, он без всякого стеснения протягивал ее хозяйке и просил:

– Положи мне еще риса, цыпленок. Ну и проголодался же я сегодня! Да и готовишь ты отменно – как тут не наесться до отвала. Потом пусть хоть желудок расстроится, но сейчас удержаться не могу.

Чхунхи и водитель грузовика сидели рядышком на открытой террасе дома и ужинали, прямо как муж и жена, а затем вместе ложились спать. Вот так с появлением незнакомого мужчины проходили осенние дни Чхунхи в Намбаране, когда деревья оделись в необыкновенно красивый, но бесконечно грустный наряд.

Жизнь Чхунхи пошла по-новому. После десятилетнего пребывания в страшных тюремных условиях, многих лет одиночества вдали от людей эти несколько месяцев, прожитые вместе с водителем, нельзя назвать иначе как благословением. Если бы они и дальше жили вот так, то, может быть, Чхунхи воздалось бы сполна за все перенесенные страдания. Но не все так просто. Безжалостная судьба уготовила Королеве еще более суровые и жестокие испытания.

Через несколько дней после первых заморозков водитель грузовика в очередной раз приехал на завод. В преддверии холодов он привез Чхунхи теплую куртку. Как всегда, он тут же задрал ей юбку, собираясь заняться привычным делом. Однако в этот раз его внимание привлек выпиравший живот. Чхунхи всегда была толще других женщин, но сейчас живот выглядел слишком большим, и он понял: она беременна. Внезапно на его лицо легла тень. Он слез с ее живота и осторожно опустил подол чхима. Она почувствовала что-то неладное. Мужчина попытался скрыть свое настроение за неловкой улыбкой, но в глазах его вспыхнула жесткость. В тот день он не смог даже доесть миску риса, а когда они укладывались спать, все отводил взгляд. Потом лежал, поглаживая волосы уснувшей рядом Чхунхи, и то и дело тяжко вздыхал.

Утром Чхунхи, открыв глаза, не увидела рядом с собой водителя. Исчез и грузовик, стоявший во дворе. Ей показалось странным, что такой балагур покинул ее без привычных долгих прощаний. Такого никогда не было. Весь день ее не покидало дурное предчувствие, и, даже работая, она постоянно бросала взгляд в сторону моста.

А водитель в это время уже был далеко-далеко от завода. Для всякого человека, завязавшего любовные отношения, зачать новую жизнь – безмерное счастье, но только не для него. Как и в тот раз, когда он покинул шахтерский поселок, оставив там женщину с ребенком, его охватил страх при мысли, что теперь он связан по рукам и ногам и ему придется всю жизнь находиться на одном месте, как корове или свинье в загоне для скота. Он вел машину по извилистой горной дороге, и его душа болела от разлуки с Чхунхи, но на первом перевале он утешился. Раз уж самой судьбой ему предначертано вечно скитаться, то ничего не поделать. На втором перевале он даже подумал, что Чхунхи вообще-то совсем нельзя назвать привлекательной женщиной, на третьем – что дороги проложены везде и на их обочинах всегда найдутся женщины. А женщина – всего лишь одна из многих вещей, которых мужчина по праву заслуживает на это свете. И примерно на последнем перевале он уже был весь во власти надежды, что приедет в новый город, встретит там новую женщину и устроит с ней шикарную жизнь. Наконец грузовик свернул на широкую дорогу, и он до конца утопил педаль газа. Вот так водитель грузовика покинул кирпичный завод. То была его последняя поездка туда.

Уже и первый снег выпал, а мужчина все не возвращался. Живот Чхунхи рос день ото дня. Она уже знала из наблюдений за жизнью диких животных, что после случки появляется живот, а затем рождается детеныш. Время от времени поглядывая на подъездную дорогу к заводу, она ждала водителя грузовика. В ушах звучали слова, которые он говорил ей каждый раз при прощании:

– Хорошо, цыпленок. До встречи! Но когда точно приеду, сейчас сказать не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Верный своим словам, он уехал, и завод снова опустел. Уже и зима была в полном разгаре, а он все не возвращался. Она чувствовала, как в животе сучит ножками ребеночек. Вместе со страхом за дорогое существо, растущее внутри нее, Чхунхи ощущала вздымающую грудь гордость. Как наседка, высиживающая яйцо в плетеной корзине, она провела одинокую зиму в темной комнатушке.

Наступила весна, подходило время рожать, и она уже с трудом вставала на ноги. Живот надулся, как шар, кожа потрескалась, сосуды полопались. Чхунхи боялась, как бы она не лопнула. И как назло, в это время закончились все продукты. Ничего другого не оставалось, как выйти в поле и добыть пропитание. Почти год она не занималась ни охотой, ни собирательством. Но ранней весной ни в поле, ни в ущелье не осталось ничего съестного. До самого рождения ребенка ей пришлось страдать от жестокого голода, и был он настолько страшным, что невозможно ни словами выразить, ни вспомнить о нем без слез. Чхунхи инстинктивно осознавала, что от голода страдает не только она, но и ребеночек, отчего душевная боль усиливалась. Ее желание увидеть водителя грузовика стало еще горячее. Она ждала его всем сердцем, всем своим существом, но он так и не вернулся.

Поздней весной того года Чхунхи произвела на свет девочку. Ребенок уродился настолько маленьким и слабеньким, что даже не закричал. Для роженицы ситуация оказалась столь же ужасной, как при ее появлении в конюшне сестер-близнецов. Чхунхи зубами перегрызла пуповину, а плаценту сварила и съела. Так повелел ей суровый материнский инстинкт. Она приложила ребенка к груди. Еле-еле вытекло жидкое молоко, младенец с трудом задышал. Глядя, как существо, которое она сотворила и выносила, сосет грудь, Чхунхи чуть не задохнулась от переполнивших душу чувств. Это была доселе неизвестная ей радость материнства.

Однако радость оказалась недолгой. Со следующего дня Чхунхи пришлось ходить по ущельям и полям в поисках еды. Материнский инстинкт, шептавший, что ребенка надо кормить, гнал ее, несчастную, к природе, к высохшему полю. Она как сумасшедшая носилась по ущелью, но волшебная весна, принесшая с собой набухшие почки и цветы на кустарниках, для женщины, только что родившей ребенка, обернулась временем невыносимого голода. Молока не хватало, и девочка, пососав пустую грудь, лишь бессильно плакала. Откуда взяться молоку, если роженице нечего есть? Чхунхи срывала молодые побеги разных трав, выкапывала корни деревьев, ловила полевых мышей – ела все, что можно было есть. Она отчаянно боролась с природой за жизнь слабенького младенца. Более примитивной, более естественной борьбы представить нельзя.

Наступило лето, и, к счастью, в ущелье появилось достаточно еды, чтобы вернулось молоко. Но и забот прибавилось. Мало того что она добывала еду и ухаживала за ребенком, так еще и начала обжигать кирпичи. Чхунхи думала, мужчина покинул ее, ленивую, потому что она перестала делать кирпичи. А ей так хотелось увидеть его. Она тосковала по его звонкому голосу, приятному запаху тела и даже по тому самому нелюбимому ею постельному делу. Ей хотелось, чтобы он узнал о малыше, хотелось показать ему это милое существо, сотворенное ими вдвоем. Это горячее желание она продолжала носить в себе всю осень, до прихода жестокой зимы.