Он развернул моё лицо к себе одним резким движением. Его ладонь легла на мою шею — властно и требовательно — и большой палец скользнул вверх, надавливая на подбородок, запрокидывая мою голову назад. Секунда. Одна проклятая секунда, когда наши взгляды встретились, и затем его губы обрушились на мои.

Жёстко.

Требовательно.

Абсолютно.

Его поцелуй не спрашивал разрешения. Он брал — так, будто право уже давно дано, ещё до того, как я вошла в круг.

Я всхлипнула — злость, жар, шок. Он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его тепло прожигает ткань моей блузки, как руны на его коже вспыхивают ярче.

Шум толпы вокруг, дыхание, чужие взгляды стали далёкими, расплывчатыми.

Это сон.

Пусть будет сон.

Пусть я проснусь завтра и всё это окажется нелепой историей, которую я никогда никому не расскажу.

Но сейчас — только он.

Его рот был горячим — нечеловечески горячим, словно я целовала живое пламя. Язык настойчиво скользнул между моих губ, не оставляя выбора, и я ощутила вкус: мёд и дым, осенние листья, что-то дикое и древнее, от чего голова закружилась сильнее, чем от любого вина.

Магия.

Это была чистая, неразбавленная магия, которая вливалась в меня с каждым движением его языка, с каждым вдохом, который я делала в его рот.

Руки сами потянулись к его плечам — к палящей коже, твёрдым мышцам, рунам, которые пульсировали под моими ладонями ярким медным светом. Я вцепилась в него — не чтобы оттолкнуть, хотя должна была, а чтобы удержаться, потому что ноги подкосились, мир поплыл, и единственной твёрдой точкой был он.

Он углубил поцелуй — жёстче, голоднее — и рука на моей талии опустилась к бедру, сжала плоть, притянула меня ещё ближе — так близко, что я почувствовала его. Твёрдого. Невероятно большого — прижатого к моему животу через тонкую ткань юбки.

Воздух в моей груди оборвался коротко и резко, и он удовлетворённо, первобытно прорычал, как зверь, почувствовавший капитуляцию добычи.

Зубы сомкнулись на моей нижней губе — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту, опасность, обещание того, что он может сделать со мной, если я не остановлю его прямо сейчас.

Но я не останавливала.

Тело выгнулось само — непроизвольно, предательски — вжимаясь в его грудь, в его руку, ища больше контакта, больше жара, больше его.

Тяжёлая и властная ладонь поднялась выше, под край юбки, к голой коже. Оставляя выжженный след.

Барабаны за спиной ударили так громко, что вибрация отдалась в рёбрах — настойчивее, быстрее, в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

Или его сердцу.

Или сердцу всего леса, который смотрел на нас.

Я не знала.

Не могла думать.

Могла только чувствовать его рот, его руки, жар, который разливался от живота вниз, между бёдер, где пульсировала острая, постыдная потребность.

А потом поцелуй оборвался.

Резко. Жестоко. Как будто его оторвали от меня силой.

Я открыла глаза — не помня, когда закрыла их — и обнаружила его лицо в дюйме от своего.

Дыхание учащённое. Зрачки расширены, почти поглотившие янтарь. Губы влажные, чуть припухшие.

Руны на теле пылали — медные линии светились так ярко, что отбрасывали тени на деревья вокруг.

— Это... — начала я, но голос сорвался, застрял где-то между горлом и грудью.

Дурман от вина? Стресс? Галлюцинация?

Мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья логики, которая рушилась с каждой секундой.

Сон.

Да. Однозначно сон.

Я уснула в машине по дороге в Корк. Или в особняке тёти, перед тем как идти в лес. Сейчас я лежу в мягкой постели, под тёплым одеялом, и всё это — лихорадочный сон, вызванный переутомлением и стрессом перед свадьбой.

Сон.

Потому что остроконечные уши не существуют. Люди-совы не существуют. Короли фейри НЕ СУЩЕСТВУЮТ.

И уж точно они не целуют меня так, что я забываю собственное имя.

— Сон. — Слова вырвались сами, еле слышно, пока я смотрела в глаза цвета осеннего мёда — слишком близкие, слишком реальные, слишком горячие. — Это просто сон.

Он замер. Взгляд стал острее, пронзительнее, как будто пытался заглянуть внутрь черепа и прочитать каждую мысль.

Потом его рот — полный, жестокий — медленно изогнулся в улыбку. Не насмешливую. Не хищную. Какую-то... заинтригованную.

— Сон? — переспросил он тихо, и в голосе послышалось что-то опасное, игривое.

— Да. — Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок. — Конечно, сон. Ничего из этого не может быть реальным. Фейри не существуют. Магия не существует. Это всё... всё...

Слова иссякли.

Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки. Не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах — твёрдых, мозолистых, привыкших держать оружие.

— Сон, — повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. — Интересная защита, смертная. Отрицание.

Он склонился ближе.

— Но если это сон, — каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, — тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?

Дыхание перехватило.

— В снах нет последствий, — продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. — Нет правил. Нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. — Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.

Он провёл носом по моей щеке — медленно, вдыхая, словно запоминая запах.

— Огонь. — Слова обжигали сильнее, чем прикосновение. — Ты огонь, прикидывающийся льдом. И я собираюсь растопить каждый слой, пока не доберусь до пламени.

Пальцы проникли под край белья.

Воздух застрял в горле — резко, отчаянно — и я вцепилась в его плечи, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе.

— Стой.

Голос звучал неубедительно даже для моих ушей.

Он остановился.

Рука замерла там, где была — под тканью, на самом краю, обещание и угроза одновременно.

— Скажи это так, будто ты правда этого хочешь. — Он смотрел прямо в глаза, беспощадно, видя всё. — Скажи, что не хочешь этого, и я отпущу тебя.

Между нами сгустилась тишина. Плотная, звенящая, наполненная невысказанным.

Его взгляд не отпускал — пронзительный, беспощадный, видящий всё, что я пыталась скрыть.

Сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах.

Скажи.

Скажи «нет».

Скажи «отпусти».

Скажи «я не хочу».

Губы раскрылись.

И из них не вышло ни звука.

Потому что это была ложь.

Потому что я хотела.

Боже, как я хотела.

Хотела этих рук на своём теле. Этого рта на своих губах. Этого жара, сжигающего всё — контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.

Хотела перестать думать хоть на минуту.

Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.

И если это сон, то какая, к чёрту, разница?

— Я... — начала я, и голос дрожал.

Он ждал. Не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.

— Не останавливайся.

Слова вырвались сами — отчаянные и голодные.

Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.

— Вот и славно, — выдохнул он.

Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично — как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.

Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я — та, что всегда держит лицо, всегда считает риски, — сейчас считала только вдохи между поцелуями.

Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром — и ещё им: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа, чего-то терпкого, как травы.

«Это сон», — повторила я себе, как заклинание.

И тут же подумала: «Раз сон — значит, можно всё».

Я опустила руки ниже — по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже — золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку — и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.

Он поймал мою руку.

Прижал к своей груди, удерживая там — не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца — тяжёлое, уверенное, слишком человеческое для короля на троне… и всё же не совсем человеческое. В нём было что-то древнее — как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.

— Ты дрожишь.

— Отпусти, — соврала я.

Он не отпустил.

Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти — не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.

Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто-то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто-то — наоборот — засмеялся слишком громко, слишком нарочито.

Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.

Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной — не больно, но выбраться невозможно — удерживая крепче. Ты здесь. Со мной.

Я не могла отстраниться. Не хотела. Руки сами потянулись к нему — я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что-то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули — и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.

Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.

Он посмотрел вниз — туда, где его рука держала меня — и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.

А потом он снова поцеловал меня — так, что я забыла, как дышать.

Я впилась пальцами в его волосы. Они были густые, жёстче, чем казались — медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула — проверяя, можно ли. Он не отстранился. Он издал короткий звук — почти довольный — и прижал меня ещё сильнее.

Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой — медленно, смакуя.

Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ — но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.

— Такая мокрая для меня. — Слова прозвучали как рычание — низкое, самодовольное. — И это всего лишь от поцелуев? — Он усмехнулся — тёмно, хищно. — Давно, да? Давно тебя никто так не трогал. Не заставлял дрожать. Не доводил до края.

Его палец проник внутрь, растягивая меня.

— Здесь... слишком много людей.

Я едва узнала собственный голос — хриплый, задыхающийся, жалкий.

Он застыл. Палец глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.

А потом засмеялся — низко, с тёмным наслаждением.

— Стесняешься их? — Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. — Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? — Ещё один круг — слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. — Как умоляешь о большем?

Барабаны за спиной ударили снова — так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка. Призыв.

Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь — глубоко, резко, без предупреждения — и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.

По поляне прокатился смех. Десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.

— Вот и хорошо. — Каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. — Вот так. Пусть слышат.

Пальцы начали двигаться — неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил — и мир вспыхнул белым.

— Нет. — Я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. — Нет, здесь... они смотрят...

— Пусть смотрят. — Губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. — Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.

Зубы сомкнулись на моём плече — сильно, на грани боли — и я выгнулась, задыхаясь.

— И если это твой сон, — продолжал он, не останавливая движений руки, — тогда почему бы и нет?

Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь — низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где-то в самой глубине, первобытно, древне.

Я открыла глаза — не помня, когда закрыла — и увидела.

Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.

Не все. Не сразу. Но здесь и там фигуры переплетались — фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто-то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.

Оргия.

Это превращалось в оргию.

Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.

— Видишь? — Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. — Это Самайн. Праздник урожая. Плодородия. Жизни. — Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. — Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам. Дикости. Тому, что делает нас живыми.

Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер — бежевый, кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто-то увидит его.

— Прекрасно. — Взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. — Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.

Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки — медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём-либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.

Пальцы внутри меня ускорились.

Большой палец надавил сильнее, описал круг, и мир начал сужаться до одной точки — там, где его рука работала надо мной, безжалостно, методично, выводя на край.

— Кончи для меня. — Слова прозвучали как приказ, абсолютный, не терпящий возражений. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Пусть все видят, как смертная развалилась в руках короля.

— Я... не могу...

Дыхание оборвалось, слова застряли где-то между горлом и стоном.

— Можешь. — Губы изогнулись — хищно, торжествующе — и он укусил кожу над бюстгальтером, сильно, оставляя след. — И сделаешь.

Третий палец присоединился к двум остальным — растягивая, заполняя до предела — и его большой палец надавил именно так, именно с той силой, и всё взорвалось.

Оргазм накрыл волной — внезапно, яростно, безжалостно.

Я кричала — не сдерживаясь, не пытаясь быть тише — просто кричала, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг его пальцев, которые не останавливались, продолжали двигаться, вытягивая каждую последнюю волну удовольствия.

Мир стал белым. Потом золотым. Потом красным, как костры вокруг.

Где-то далеко я слышала аплодисменты, свист, смех — одобрительный, восторженный.

Но это было неважно.

Ничего не было важно, кроме этого ощущения — как будто я летела, горела, разваливалась на части и собиралась заново.

Когда волны начали затихать, я обмякла в его руках, прислонившись лбом к его плечу, задыхаясь, дрожа, не в силах стоять на собственных ногах.

Он медленно вытащил пальцы — и я застонала от потери, от пустоты, которая осталась.

Он поднёс руку к губам и облизал пальцы — медленно, не отрывая от меня взгляда. Золото в зрачках горело триумфом.

— Сладкая. — Слова прозвучали как признание, как проклятие. — Как осенний мёд.

Я не могла говорить. Не могла думать. Только смотрела на него — на этого невозможного, нереального короля с острыми ушами и глазами цвета янтаря, который только что довёл меня до оргазма на глазах у сотен существ.

И самое страшное — я не жалела.

Он усмехнулся, словно прочитал мысли, и склонился ближе, так что губы коснулись моего уха.

— А теперь, смертная, — тепло его дыхания обжигало кожу, и голос обещал вещи, от которых я должна была бежать, но вместо этого хотела ещё, — настала моя очередь.

***

Он не дал мне времени подумать, осознать, испугаться.

Ладони легли под мои бёдра — горячие, мозолистые, обжигающие кожу даже сквозь порванные чулки — и подняли меня, словно я ничего не весила. Словно я была пёрышком, игрушкой, чем-то, что он мог сломать одной рукой.

Инстинкт заставил обхватить его ногами за талию, вцепиться в широкие плечи.

Спина ударилась о дерево — не больно, просто ощутимо. Резные узоры впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки, оставляя отпечатки, которые я почувствую завтра.

Если доживу до завтра.

Потому что то, как он смотрел на меня сейчас — голодно, абсолютно, как хищник, загнавший добычу в угол, — не оставляло иллюзий. Он собирался сожрать меня целиком.

— Держись крепче. — Взгляд цвета осеннего мёда горел в полутьме. — Потому что я не собираюсь быть нежным.

Конечно, нет.

В нём не было ничего нежного. Он был острыми углами и жёсткими линиями, властью и силой, огнём, который не согревает, а сжигает дотла.

Одна ладонь осталась под моим бедром, удерживая на весу без видимых усилий. Другая нырнула между нами — быстро, целенаправленно — и я услышала шорох кожи, звон металлических колец на поясе.

Сердце колотилось так громко, что заглушало барабаны. Только пульс в ушах, только его дыхание — рваное, горячее на моих губах.

Он расстегнулся одним движением — и я почувствовала, как что-то горячее, твёрдое, невероятно большое прижалось к внутренней стороне бедра, оставляя влажный след на разгорячённой коже.

Страх вспыхнул острой вспышкой.

Он слишком большой.

Это будет больно.

Я не...

— Дыши, — прорычал он мне в ухо, его губы почти касались кожи. Не просьба. Приказ. Обещание контроля и напоминание о том, кто здесь главный.

Губы коснулись моих — едва, невесомо, дразняще.

— Дыши, — повторил он. — И позволь мне….

Он вошёл медленно, дюйм за дюймом, растягивая, заполняя, завоёвывая территорию, которую никто никогда не брал так. Я была готова — стыдно, унизительно готова после того, что он сделал со мной пальцами минуту назад, — но его размер всё равно превращал вход в испытание. Тело сопротивлялось инстинктивно, пыталось защититься от вторжения.

Он продолжал — неумолимо, медленно, давая мне почувствовать каждый миллиметр.

— Слишком... — Голос сорвался, и мои ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы на багровых рунах. — Много...

Янтарь в зрачках поймало мой взгляд. Удержало. Не дало отвести.

— Ты справишься. — Это прозвучало не как утешение. Как факт. — Потому что ты создана для этого. Для меня.

Бёдра качнулись — короткое движение, ещё дюйм внутрь.

Я всхлипнула, и он поймал звук своим ртом — поцеловал жёстко, требовательно, языком проник между губ, воруя дыхание, которого у меня и так не было.

Мир сузился до ощущений.

Его рот на моём — горячий, настойчивый, с привкусом мёда и дыма.

Ладонь на моём бедре сжалась почти до боли — обещание власти и обещание того, что он не отпустит.

Его член, входящий в меня так медленно, что я чувствовала каждую вену, каждый изгиб.

Руны на его коже пульсировали теплом — постоянным, проникающим сквозь ткань, впитывающимся в плоть. Магия текла в меня вместе с ним, обвивалась вокруг позвоночника, оседала где-то в костях.

— Ещё немного. — Слова растворились в моём рту, и голос дрогнул — едва заметно, но я услышала. — Почти... почти...

Последний рывок — резкий, глубокий, до упора.

Мой крик вырвался из горла, громкий, отчаянный, эхом прокатившийся по поляне.

Он замер. Полностью внутри. Так глубоко, что я чувствовала его у самого края, там, где кончалась я и начиналось что-то неизведанное.

— Вот так. — Рычание прозвучало торжествующе, тёмно, хищно. — Вот так, смертная. Весь. До последнего дюйма.

Мышцы на его руках, державших меня, вздулись. Напряглись так, что вены проступили под кожей. Я видела, как он сдерживается — с усилием, граничащим с мукой. Как желвак ходит на скуле. Как пот выступил на висках, блеснул в неверном свете костров.

Боги.

Он был прекрасен — как лесной пожар, как шторм, как то, от чего нужно бежать, но невозможно оторвать взгляд.

Секунда. Две. Вечность.

Он давал мне время приспособиться, растянуться вокруг него.

А потом начал двигаться.

Медленно вышел почти полностью — я застонала от потери — и вошёл обратно. До упора. Одним плавным, жёстким толчком.

Звук, который вырвался из меня, был неприличным.

Он усмехнулся — тёмно, торжествующе — и повторил. Снова. И снова. Выстраивая ритм — жёсткий, размеренный, первобытный.

С каждым ударом моя спина поднималась по коре. С каждым движением резьба коры впивалась в кожу, оставляя отметины. Дерево за спиной было живым, горячим — пульсирующим в такт его движениям, такт моего сердца, такт барабанов, которые гремели всё громче.

Магия в воздухе сгустилась — плотная, липкая, почти осязаемая. Я чувствовала её на коже, как невидимые руки обвивались вокруг нас, впитывались через поры. Она смешивалась с запахом — дыма от костров, осенних листьев, яблок, падающих где-то в темноте, и под всем этим — его запах. Мускусный. Терпкий. Дикий.

Вокруг нас поляна превращалась в нечто другое.

Я слышала — сквозь туман, сквозь гул в ушах — как другие пары начинали делать то же самое. Стоны. Смех. Влажные звуки плоти о плоть. Кто-то совсем рядом — фейри с оленьими рогами прижимал девушку к соседнему дереву, её ноги обвились вокруг его талии точно так же, как мои вокруг...

Боги, они смотрят.

Все смотрят.

Стыд вспыхнул — острый и жгучий.

— Не смей. — Ладонь на моём бедре сжалась — не больно, но достаточно, чтобы вернуть фокус на него. — Не смей прятаться.

Взгляд горел — требовательно, беспощадно. Не давал отвести глаз.

— Пусть смотрят. — Бёдра ударили особенно жёстко, вышибая воздух. — Пусть видят, как смертная развалилась в руках короля. Как она стонет. Как она принимает каждый дюйм и просит ещё.

— Я не прошу, — выдавила я, цепляясь за остатки гордости.

Он засмеялся — низко, темно.

— Нет? — Движения замедлились. Почти остановились. — Тогда, может, мне прекратить?

— Не смей, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Триумф вспыхнул в его взгляде.

— Вот и славно.

Он вышел из меня — медленно, мучительно медленно — и я застонала от внезапной пустоты, от потери того наполнения, которое ещё секунду назад казалось невыносимым, а теперь его отсутствие было ещё хуже.

Не дав мне опомниться, он развернул меня одним резким движением — легко, будто я ничего не весила, будто моё тело принадлежало ему, а не мне. Лицом к дереву. Кора оставалась тёплой под моей грудью, почти живой. Руки сами потянулись вперёд, пальцы нашли резные узоры на стволе и вцепились в выступы, ища хоть какую-то опору в мире, который вдруг перестал подчиняться законам гравитации.

— Держись, — его голос прозвучал низко, прямо у моего уха, и я почувствовала, как его ладонь легла на поясницу — горячая, тяжёлая, требовательная. Надавила, заставляя прогнуться сильнее. — И не отпускай, что бы ни случилось.

Я выгнулась под этим давлением — не думая, не контролируя, моё тело само подчинилось его воле, бёдра выставились назад, открываясь, предлагая, умоляя.

За спиной раздалось рычание — такое низкое и хищное, что по позвоночнику пробежала дрожь. Не страх. Что-то другое. Что-то первобытное и тёмное.

— Совершенство, — выдохнул он, и его ладони легли на мои ягодицы — обжигающе горячие, властные. Сжали. Развели в стороны, обнажая меня полностью, и я должна была почувствовать стыд, унижение, но вместо этого... — Чёртово совершенство.

Вместо этого я хотела большего.

Я почувствовала, как он прижался ко входу — горячий, твёрдый, огромный — и на секунду замер, дразня, заставляя ждать. А потом вошёл. Одним долгим, медленным движением. До упора. До самой глубины. Наполняя меня так, что я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать.

— Боги, — простонал он за моей спиной, и его пальцы впились в мои бёдра. — Ты... совершенна...

Он начал двигаться, и я перестала контролировать хоть что-то. Могла только вцепиться в резьбу на дереве, пока он брал меня — ритмично, безжалостно, каждый толчок загонял глубже, сильнее, выводя из ума. Кора царапала грудь. Его дыхание обжигало плечо. Мир распался на ощущения — его член внутри, его руки на моём теле, его рычание у самого уха.

Руны под моими ладонями вспыхнули, тепло обожгло приятно, почти ласково. Магия дерева отозвалась на магию короля, сплелась с ней, потекла в меня через точки соприкосновения.

Звуки были непристойными — мокрые, ритмичные, эхом отдающиеся в тишине леса. Его дыхание — рваное, хриплое. Моё — всхлипывающее, прерывистое. Где-то вдалеке барабаны, флейты, голоса, скандирующие что-то на языке фей, отзываясь где-то в самых древних закоулках сознания.

Это неправильно.

Тихий голос — тот самый, рациональный, контролирующий — попытался пробиться сквозь туман.

Тебя видят. Сотни существ. Ты на виду, как...

— Как королева. — Слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. — Как богиня. Как то, чему поклоняются.

Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку — припухшую, чувствительную, нежную — и надавили.

Мир снова заискрился.

— Ещё рано. — Он убрал руку, и я всхлипнула от потери. — Не сейчас. Не так быстро.

— Пожалуйста, — вырвалось помимо воли.

Он застыл. Полностью внутри. Не двигаясь.

— Что ты сказала?

Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.

— Пожалуйста, — повторила я тише, срывающимся голосом.

— Пожалуйста, что?

Ублюдок.

Он наслаждался этим. Моей капитуляцией. Моей потребностью.

— Пожалуйста... не останавливайся.

Он рассмеялся — низко, торжествующе — и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.

— Вот и хорошо.

Потом вышел и вбился обратно — жёстко, глубоко — и начал снова. Быстрее. Яростнее. Каждый удар отзывался где-то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие. Не различала. Не хотела различать.

Хотела только этого — его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё — мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.

— Смотри. — Пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.

Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.

Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду — на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.

— Это Самайн. — Зубы сомкнулись на мочке уха. — Праздник урожая. Плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается. Когда мы отдаёмся инстинктам.

Удар — особенно глубокий.

— Когда магия течёт свободно.

Ещё один.

— Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.

Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.

— И я оплодотворяю тебя магией. — Пальцы начали описывать круги — медленные, мучительные. — Заполняю до краёв. Делаю своей.

Его слова острее вспыхнули в сознании.

Оплодотворяю?

Ребёнок? Беременность?

Сквозь туман удовольствия пронзил страх — острый и отрезвляющий.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Нет. — Дыхание перехватило. — Ты не можешь... я не...

Он полностью замер глубоко внутри.

Секунда тишины.

А потом рассмеялся — коротко, горько, без капли веселья.

— Не бойся, смертная. — В голосе прозвучало что-то тёмное, болезненное, как открытая рана. — Моё семя проклято.

Хватка на моих бёдрах усилилась почти до боли.

— Триста лет я изливаюсь в женщин. — Каждое слово резало по живому. — Сотни. Тысячи. И ни один ребёнок. Ни одна жизнь.

Что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Холоднее.

Руны на его коже, которые я не видела, но чувствовала там, где он прижимался к моей спине, вспыхнули — не золотом, чем-то более тёмным. Красным, почти чёрным — как угли, тлеющие в золе.

— Так что бери. — Голос стал жёстче, злее, лишённым всей игривости, что была в нём минуту назад. — Бери всё, что я могу дать. Потому что кроме пустого семени и магии — ничего нет.

Теперь он вбивался в меня резко, безжалостно, без предупреждения.

Я вскрикнула, и пальцы сжали кору так сильно, что ногти впились в древесину.

Нежности больше не было. Только ярость.

Он брал меня так, будто пытался забыть. Уничтожить воспоминания. Вымести что-то из головы через моё тело.

Каждое движение было жёстче предыдущего. Глубже. Безжалостнее.

Его хватка оставляла отпечатки на бёдрах — синяки, которые проступят завтра, метки обладания, которые останутся на неделю.

Я не кричала больше. Могла только хватать ртом воздух, цепляться за дерево, пока он использовал меня — яростно, отчаянно, выместив что-то тёмное, что проснулось внутри.

Где-то на краю сознания я понимала: это больше не про меня.

Это про неё. Ту женщину, которую он потерял. Детей, которых никогда не будет. Проклятие, которое съедает изнутри.

Я была просто телом. Сосудом. Способом забыться на одну ночь.

И самое странное — мне было всё равно.

Потому что в этом была своя тёмная правда. Своя честность.

Он не лгал. Не обещал вечности. Просто брал — яростно, отчаянно — и позволял мне быть той, кем я не могла быть в реальности.

Не холодной Мейв О'Коннор. Не бизнес-акулой. Не невестой, которая выходит замуж по расчёту.

Просто женщиной. Которая стонет. Которая сдаётся. Которая чувствует.

Его ладонь нырнула вперёд, под юбку, между ног. Грубо, требовательно. Сжали. Потёрли.

— Кончи. — Приказ прозвучал абсолютно, не терпя возражений. — Сейчас. Для меня.

Моё тело повиновалось — не спросив разрешения, словно этот приказ был вписан в саму ДНК. Оргазм обрушился лавиной, сметая всё на своём пути, и я кричала — не сдерживаясь, не стыдясь — просто кричала в ночь, выгибаясь всем телом и сжимаясь вокруг него судорожно, вне всякого контроля, повинуясь только древнему инстинкту.

Он рычал у меня за спиной — низко, яростно, по-звериному — и продолжал двигаться, ещё и ещё, продлевая мою агонию наслаждения, пока наконец не замер, вбившись в меня так глубоко, что я почувствовала, как он упирается во что-то внутри.

Я ощутила, как он пульсирует — горячими волнами, одна за другой. Как его семя изливается густым потоком, обильное и бесполезное, проклятое невозможностью зачатия. Руны на его коже вспыхнули ярче на мгновение — красные, пульсирующие — а потом начали тускнеть.

Вокруг нас толпа взорвалась рёвом — одобрительным, восторженным, первобытным. Барабаны гремели так громко, что земля под ногами дрожала, и казалось, что весь лес вторит этому звуку.

А потом, так же внезапно, как началось, всё начало стихать — постепенно, медленно, словно мир выдыхал после задержанного дыхания. Звуки отдалились, свет костров потускнел, и даже магия в воздухе начала оседать, как пыль после бури.

Он обмяк на мне всем весом, и я почувствовала, как его лоб упал на мой затылок, как его грудь прижалась к моей спине — тяжёлая, вздымающаяся и опускающаяся в рваном, неровном ритме. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах, но хватка ослабла, стала почти нежной.

Мы стояли так — не знаю, секунду или вечность — переплетённые, соединённые, два незнакомца, которые только что разделили что-то слишком интимное для одной ночи, для одной встречи, для одной жизни.

Потом он медленно, почти осторожно вышел из меня, и я застонала — тихо, жалобно — чувствуя пустоту и то, как его семя начало стекать по внутренней стороне моих бёдер.

Горячее.

Слишком много.

Напоминание о том, что только что произошло.

Он развернул меня к себе, и я едва держалась на ногах, дрожа всем телом и цепляясь за его предплечья, потому что без опоры точно бы упала. Взгляд цвета осеннего мёда смотрел на меня — тусклый, далёкий, почти пустой, словно он только что вернулся из места, куда я не могла за ним последовать.

Руна на его скуле — та, что шла от виска к челюсти — всё ещё тлела тусклым красным светом. Пот блестел на его коже в свете догорающих костров. Медные волосы прилипли ко лбу. Он выглядел опустошённым, словно отдал мне не только семя, но и часть себя.

Прошла секунда. Две. Три.

А потом его губы изогнулись в улыбке — горькой, циничной, совершенно лишённой тепла. Он наклонился ко мне медленно, почти нежно, и поцеловал меня в лоб — коротко, легко, как прощание, которого я не просила.

— Если захочешь повторить, смертная, приходи в следующем году. На Самайн. — Он помолчал, и золото в зрачках поймало мой взгляд, удержало с такой силой, что я не могла отвести глаз. — Я буду ждать.

Он отстранился, сделав шаг назад, потом ещё — и растворился в тенях между стволами, словно был соткан из той же магии, что и лес.

Я осталась стоять одна — прислонившись спиной ко всё ещё тёплому от магии дереву, с его семенем, стекающим по бёдрам, с синяками на коже, с метками от зубов на шее и плече.

Вокруг меня поляна пустела. Пары расходились — поодиночке и группами, растворяясь в темноте леса. Костры догорали, оседая серым пеплом. Барабаны стихли — один за другим замолкли, пока не остался лишь глухой отголосок, растворяющийся в ночи. Даже магия в воздухе истончалась, уходила, возвращаясь туда, откуда пришла.

Ритуал завершился.

Мои ноги подкосились, и я медленно сползла по стволу дерева, села на мягкий мох у его корней. Обхватила колени руками, уткнулась в них лбом и почувствовала, как по щекам текут горячие, безостановочные слёзы.

Что я наделала?

Голос совести — тот самый, который так удобно молчал весь последний час, — вернулся с удвоенной силой. Тихий, настойчивый, безжалостный.

Ты изменила. У тебя есть жених. Эндрю ждёт тебя дома. Ты грязная, использованная.

Что-то тёплое и лёгкое упало мне на раскрытую ладонь, и я медленно подняла голову.

Осенний лист — красно-золотой, совершенный, словно его только что сорвали с ветки — лежал на моей ладони, пульсируя слабым внутренним светом.

Как корона. Как обещание. Как проклятие.

Мир начал темнеть по краям — медленно, неумолимо, милосердно — и я закрыла глаза, позволяя тьме забрать меня туда, где не было ни вины, ни стыда, ни воспоминаний о глазах цвета мёда.

***

Когда я почувствовала холод, он уже успел добраться до самых костей — медленный, вкрадчивый, просачивающийся сквозь ткань, сквозь кожу, забираясь туда, где ещё недавно было тепло.

Сначала я ощутила его на щеке — влажный, сырой, пахнущий землёй и прелыми листьями. Потом он добрался до рук — они онемели и не слушались. А следом пополз дальше — по плечам, по шее, проникая под одежду туда, где кожа должна была быть защищена.

Я попыталась пошевелиться, но тело отказывалось слушаться. Каждая мышца налилась свинцом. Веки приклеились — открывать их приходилось через силу, через боль, через это странное вязкое ощущение, будто я провалилась в какую-то глубокую яму и теперь медленно выбираюсь обратно.

Что со мной?

Мысль пробивалась сквозь густой туман в голове, сквозь шум в ушах, сквозь головокружение, которое накатывало, даже когда я лежала неподвижно.

Под щекой было что-то мягкое и шерстяное, пахнущее домом — старым деревом, сухими травами, дымом от камина.

Это была не подушка.

Я заставила себя открыть глаза — сквозь боль, сквозь пелену, застилающую зрение.

Надо мной расстилалось серое тяжёлое небо с тонкими розоватыми прожилками на востоке — обещанием рассвета, который ещё не наступил, но уже близко. Воздух пах сыростью, туманом, осенью — той особенной осенней свежестью, когда ночь ещё не отпустила мир, но день уже тянет к себе тонкими пальцами света.

Я на улице.

В груди кольнула паника. Резко, отрезвляюще, заставляя сердце биться быстрее. Я села рывком и мир взорвался болью.

Голова закружилась так сильно, что я едва не упала обратно. Желудок подкатил к горлу. В висках заколотило — тупо, пульсируя в такт участившемуся сердцебиению. Во рту появился металлический привкус. Горло пересохло.

Я застонала.

Похмелье. Это похмелье.

— Осторожно, милая. — Спокойный голос донёсся откуда-то слева. — Не дёргайся так резко. Дай голове прийти в себя.

Я разлепила веки.

Тётя Дейрдре сидела на поваленном бревне в паре метров от меня. На ней был старый серый кардиган, длинная юбка в цветочек, волосы собраны в небрежный пучок. В руках она держала деревянную ложку, которой помешивала что-то в котелке над маленьким костром.

Я медленно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь.

Маленькая полянка. Самая обычная — несколько сосен и дубов по краям, их тёмные силуэты едва различимы в предрассветной дымке. Опавшие листья и хвоя шуршали под босыми ногами. Туман стелился низко, цепляясь за траву, за корни, превращая всё вокруг в размытое, нереальное пространство.

Никаких костров с пляшущим пламенем и хохочущими фейри. Никакого могучего, древнего дерева с резной корой. Никаких голосов, музыки, магии, пропитывающей воздух так густо, что её можно было попробовать на вкус. Никакого короля с глазами цвета мёда.

Ничего.

Я сидела на клетчатом пледе — знакомом, тётином, пахнущем домом. На мне было моё пальто, застёгнутое на все пуговицы. Под ним блузка. Юбка, облегающая как положено, не задранная, не смятая. Рядом аккуратно стояли туфли, лежали сумочка и телефон.

Чулки...

Чулки были целыми.

Абсолютно целыми.

Сердце ёкнуло так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

Моя рука взметнулась к шее — туда, где его зубы впивались в кожу, оставляя жгучие метки. Где я всё ещё чувствовала давление его губ, горячее и требовательное.

Кожа была гладкой. Прохладной. Никаких следов. Никаких отметин.

Я провела дрожащими пальцами ниже — к плечу, где он держал меня так крепко, что должны были остаться синяки. Ничего. К бёдрам, которые ныли от его хватки, от того, как он разводил их, открывая меня для себя. Никакой боли. Никакого дискомфорта.

Ничего.

Как будто ничего не было.

Облегчение и разочарование ударили одновременно — две противоположные волны, сталкивающиеся где-то в груди с такой силой, что пальцы вцепились в плед. Я должна была радоваться. Должна была благодарить всех богов, что это был только сон, галлюцинация, игра разума.

Но вместо этого внутри образовалась пустота. Холодная. Зияющая.

Это был всего лишь сон. Просто чёртов сон.

Почему же тогда между бёдер всё ещё пульсировало? Почему я чувствовала его там — горячего, твёрдого, заполняющего меня так, что невозможно было дышать?

— Что... — голос сорвался, прозвучал хрипло, чуждо. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Что со мной было?

Дейрдре даже не подняла глаз от своего котелка. Продолжала помешивать травяной чай, медленно, методично, будто я не сидела посреди её полянки, полуживая от шока и смятения.

— Ритуал, милая. Как положено невесте. Танец, благословение стихий. — Она зачерпнула ложкой, попробовала и удовлетворённо кивнула. — А потом ты потеряла сознание. Настойка оказалась крепче, чем я думала.

Пауза.

— Не переживай. Я всю ночь поддерживала огонь, чтобы ты не замёрзла. — Лёгкая улыбка тронула её губы, но что-то в ней было не то — не совсем искреннее. — Мы же не можем позволить тебе заболеть накануне свадьбы... ведь так?

Что-то в её голосе было странным — слишком мягкое, слишком заботливое, с едва уловимой ноткой насмешки или знания.

Но я её уже не слушала.

Обморок. Зелье. Галлюцинация. Всё остальное — сон.

Я потянулась к растрёпанным волосам и нащупала что-то застрявшее у виска. Осенний лист — красно-золотой, с тонкими алыми прожилками.

Сердце заколотилось быстро, неровно, пропуская удары.

Я сжала кулак. Сильно, отчаянно, превращая хрупкий лист в мокрую кашицу. Красно-золотая масса размазалась по коже — влажная, липкая, пахнущая дымом и мускусом и чем-то диким, лесным, им...

— Это действительно был сон. — Слова вырвались шёпотом. — Просто сон.

Ложь.

— Пойдём, милая. — Дейрдре уже гасила костёр, засыпая угли землёй. — Тебе нужно принять горячую ванну и выпить чаю. До свадьбы всего два дня. Нельзя выглядеть измученной.

Я кивнула — механически, не слыша слов — и пошла за ней по тропинке, ведущей обратно к особняку.

А за спиной, среди опавших листьев на пустой поляне, ветер поднял золотисто-красную листву и закружил её в воздухе — как прощание, как обещание, как напоминание о том, что некоторые сны не отпускают.

Даже когда просыпаешься.