В коридоре отделения травматологии стояли деревянные стулья, на спинках – шинели и детские куртки: юные следопыты пришли с апельсинами и песней. За дверью палаты кто-то пытался наладить гитару, струна звякнула жалобно и тут же сорвалась.

Косуло сидел на кровати у окна, голова перевязана бинтом, из-под него местами выбивались пучки волос. Лицо бледное, глаза – живые, щурящиеся от света. Увидев Максима, кивнул, подался вперед.

– Ну как? – спросил он первым, едва дети затихли после «Вместе весело шагать». – Нашли? Что-нибудь нашли? Убийцу? – Он торопил с ответом словами. – Я всю ночь думал… всю ночь.

– Ищем, Иван Афанасьевич, – ровно ответил Максим, присаживаясь на табурет. – Скажите лучше, вы еще что-нибудь вспомнили, о чем в ту ночь не сказали? Любую мелочь. Отличительный признак. Запах, жест, походка.

Косуло нахмурил лоб, словно пытался вытрясти из памяти упрямую деталь.

– Рост… средний, – проговорил он. – Не великан. Сухощавый… жилистый. Вот как Чернов. И возраст… примерно под пятьдесят. Как Чернов.

Максим не моргнул.

– Понятно, – сказал он. – Спасибо.

Он поднялся. Дети уже выстроились полукругом и вытягивали вперед пакеты с апельсинами. Девочка с косичками протянула старому фронтовику бумажного журавлика, и Косуло, улыбнувшись, принял его двумя руками, как орден.

– Отдыхайте, – сказал Максим. – Не будем вас больше беспокоить.

В коридоре он задержался у двери, пропуская классную – Ингу Хаимовну – и ребят. Взгляд зацепился за невысокого белобрысого мальчишку в потертом пиджачке: Вова Рюмин шел последним, то отставая, то догоняя, хмурый, опущенные плечи. Максим мягко тронул его за плечо.

– Вова, – сказал он негромко. – Поболтаем минутку?

– Ага, – буркнул Рюмин, не глядя.

Но Инга Хаимовна уже выросла рядом, как строгая тень.

– Вова, где письма? – без прелюдий набросилась она. – Где? Куда их дел? Я с мамой разговаривала – дома нет!

– Не знаю, – отрезал Вова, опустив глаза.

– Повернись, – приказала она и без церемоний сунула руки в карманы мальчишки. Тот дернулся, но смирился, стиснув губы. На ладонях учительницы лежали кучки смятой фольги и старых засвеченных фотопленок, свернутых в рулончики.

– Отдайте, – угрюмо сказал Вова. – Это… мне надо.

– Они из этого «ракеты» делают, – пояснила Инга Хаимовна следователю, не скрывая раздражения. – Пленку обматывают фольгой, поджигают, с одной стороны. Она шипит и летит. Отбирала уже.

Максим поднял ладонь.

– Инга Хаимовна, разрешите нам поговорить наедине, – попросил он тихо. – Минуту. Тут, внизу, у лестницы. А «ракеты» давайте все же вернем пацану.

Она колебалась, глянув на мальчишку исподлобья, потом кивнула.

– Хорошо, – согласилась она. – Только ради вас, Максим Николаевич!

Максим коснулся плеча Вовы, и они спустились на пролет, где между окнами было пусто и пахло холодом. Рюмин прислонился к подоконнику, глядя на улицу.

– Знаешь, – начал Максим негромко, будто рассказывал не мальчишке, а самому себе, – когда началась война, мне было ненамного больше, чем тебе сейчас. Оружия было полно. В каждой канаве. Мы нашли с ребятами немецкий автомат – МП-сорок. Я научился из него стрелять. Только с патронами беда – их не достать. Я тогда писал на фронт отцу, просил привезти патроны. Не знал, что он уже год как погиб. Мать потом говорила: письма мои хранила и перечитывала. – Он на секунду замолчал. – И вот теперь я спрашиваю тебя как мужик мужика: где письмо от ветерана войны Ивана Афанасьевича Косуло?

Вова дернул плечом, какое-то время молчал, потом пробурчал:

– Спрятал.

– Где?

– Не помню. Забыл.

Максим кивнул, будто услышал сказанный мальчиком точный адрес.

– Зачем спрятал?

Вова поднял голову. В глазах – злость, сырая, густая, как грязь на мартовском снегу.

– Потому что я хочу, чтоб он сдох! – выпалил он.

Сказал – и тут же дернулся, оттолкнул плечом Максима, вывернулся из-под его руки и побежал по коридору. Кеды скользнули по плитке, дверь хлопнула, мальчишка исчез за углом.

Максим не побежал следом. Стоял у окна и смотрел на госпитальный двор, где иногда прогуливались больные военные в одинаковых синих пижамах с белыми воротничками. Снег неровными пятнами, следы ног, скамейка под вязом. Он достал сигареты, вспомнил, где находится, и убрал обратно.

«Хочу, чтоб он сдох», – подумал он. Непривычно было слышать эту фразу среди запахов лекарств и апельсинов.

Наверху снова взвилась детская песня – следопыты пытались петь первый куплет, но фальшивили, хохотали, сбивались. Максим медленно поднялся по лестнице, уже зная, что простое письмо – чужая, чужая бумага – может оказаться крепче любой пепельницы.