Школа дышала пустотой. Каникулы – ни звонков, ни гомона, только редкий шорох тряпок, где-то щелчок ведра и негромкие голоса уборщиц. Учительская была приоткрыта: несколько учителей сидели над тетрадями, что-то записывали, переговаривались вполголоса. Максим прошел мимо столовой, машинально задержал взгляд на сцене, затянутой тяжелыми коричневыми шторами, – складки, как дремлющие волны.

Он заглянул в кабинет химии: белые шкафы с пробирками за стеклом, на подоконнике – выцветший плакат «Таблица Менделеева», засохшая герань. Потом поднялся по лестнице на третий этаж. Здесь находился кабинет физики, рядом – кабинет технических средств обучения; в тишине половицы отзывались на каждый его шаг тревожным скрипом. Пахло мастикой и слегка – пылью от стертых губок.

Вышел во фронтальную часть здания: длинный светлый коридор, множество окон. Если посмотреть вниз, виден школьный двор с мокрыми дорожками и памятник Ленину, равнодушно поблескивающий бронзовой краской. Максим шел, касаясь взглядом табличек на дверях: 10-й «А», 10-й «Б», 10-й «В» – как по нотам. Вспомнилась его сельская школа, чудом уцелевшая после войны: такие же окна, такой же запах мастики и мокрых валенок, такие же скрипы досок под ногами…

Дойдя до дальнего крыла, он спустился вниз и заглянул в спортивный зал – шведская стенка почти до потолка, канаты, снятые и свернутые, баскетбольные кольца и тишина, как перед стартом.

На втором этаже навстречу ему, будто из-под земли, вынырнула Инга Хаимовна. Щеки раскраснелись от эмоций.

– Я вас обыскалась! – искренне обрадовалась она. – Как идет следствие?

– Идет, – ответил Максим. – Скажите, вот ваши юные следопыты писали ветеранам письма. А ответные письма куда приходили – в школу или на домашние адреса учеников?

– Конечно, на домашние адреса школьников, – без запинки сказала Инга Хаимовна. – Эти письма они потом принесли мне, и я их отдала в музей.

– Покажете?

– Конечно. Пойдемте.

Музей был не заперт. Они вошли: воздух – прохладный, с запахом бумаги, лака и старых фотографий. Максим медленно прошел вдоль стендов, всматриваясь в лица на пожелтевших снимках. Место под исчезнувшей фотографией так и оставалось пустым – неровный светлый прямоугольник под стеклом, как выбитый зуб. Фотографию никто не вернул.

– Вот, – Инга Хаимовна достала из шкафа плотную папку и положила на стол. – Это то, что мне передали дети.

Максим сел, развязал бечевку и перебрал пачку конвертов. По привычке взвешивал в руке, читал обратные адреса, отмечал штемпели: города, поселки, части – почерк разный: крупный, мелкий, четкий «военный» и вязкий, дрожащий. Пальцем провел по краю одного – внутри явно было что-то плотнее листа, может, фотография. Вернул письма обратно в папку.

– Тут письма не от всех ветеранов, – сказал он, глядя на стопку.

– Конечно, – с мягкой улыбкой кивнула Инга Хаимовна. – Многие дети оставили себе на память, как сувенир. Это же так трогательно, это же такая для них реликвия, такая ценность и такая честь – хранить письмо от ветерана войны! Пусть у них хранятся, лишь бы они хорошо все уяснили, все уроки войны – на всю жизнь.

Максим кивнул. Взял листок из блокнота, быстро пометил для себя: города отправления, даты штемпелей, имена отправителей. На секунду задержал взгляд – мелькнула мысль о сравнении почерков с анонимкой, всплывшей в деле. Но почерковедческая экспертиза затянется на недели. Проще будет самим найти автора письма.

Максим аккуратно уложил конверты обратно и завязал бечевку.

– Ключ от музея у кого? – спросил он, глядя на пустое пятно под пропавшей фотографией.

– У меня, у завхоза и у директора, – ответила Инга Хаимовна. – Но как видите, мы музей не закрываем днем. Детям же нужно заходить… обычно здесь всегда кто-то есть.

Максим молча провел ладонью над пустым местом – почти как по ране. Потом выпрямился.

– Мне понадобится список тех писем, что остались у ребят на руках, – сказал он. – Например, я не вижу письма от Чернова. От Косуло. Да и некоторых других. Сможете собрать?

– Постараюсь, – кивнула она. – У меня журнал, я отмечала, кто с кем переписывался. Поспрашиваю – принесут, хотя бы показать.

Инга Хаимовна обвела взглядом помещение, развела руки в стороны, словно хотела заново представить следователю музей, только в другом ракурсе.

– Хочу вам сказать, – чуть понизив голос, сказала она, – что у нас просто грандиозные планы. Эта встреча с ветеранами открыла новые перспективы. Видите, тут уже становится тесно. А скоро материалов и документов будет просто вагон. И директор уже распорядилась выделить под музей большую пионерскую комнату на первом этаже, где соединены два класса. И все благодаря нашему дорогому Глебу Михайловичу.

Максим повернулся к учительнице.

– Благодаря Чернову? – уточнил он. – А что он такого сделал?

– Пока не надо особенно афишировать, – заговорщицки произнесла Инга Хаимовна. – Но Глеб Михайлович через свои связи отправил кучу запросов прямиком в Центральный архив Министерства обороны, в военкоматы и ветеранские организации с просьбой разыскать еще ветеранов и прислать экспонаты для нашего музея.

– Вы мне об этом не говорили, – с некоторым удивлением произнес следователь.

– Ну, пока еще рано говорить, – скромно ответила Инга Хаимовна, – а вот когда будут результаты – мы снова всех вас пригласим. Обещаю, что праздник будет просто вселенского масштаба!

– Так он запросы отправляет от своего имени, что ли? – уточнил Максим.

– От имени руководства школы. Директор поддержала почин и распорядилась выдать Глебу Михайловичу официальные бланки школы с печатями.

– Понятно, – кивнул Максим. – Что ж, успехов вам. Дело очень нужное… Да! Если фотографию все же вернут или подкинут – сразу, пожалуйста, мне звоните.

– Конечно.

Он задержался у дверей, еще раз оглядел музей: ряды газетных статей, фотографии, письма, выцветшие ленты, каски, гильзы за стеклом и – пустой прямоугольник на стенде. Потом вышел в коридор. Сквозь высокие окна третьего этажа бронзовый Ленин выглядел особенно могущественным. Из угла стекла медленно скатывалась дождевая капля – как запятая, которую кто-то поставил раньше времени. Максим щурился на свет и уже думал о том, как эти конверты лягут на стол рядом с другим листом бумаги – тем, где рука «анонима» попыталась донести до него правду.