Мокрый снег, как крупа, лип к ресницам и тут же превращался в воду. Праздничный день был в календаре, а на улицах Львова царила сырость и пустые глаза прохожих. Небольшие группы людей шагали торопливо, кто с сумками и пакетами для гостей, кто с красными флажками, сжатыми в кулаках после демонстрации. Многие были под хмельком – щеки розовые, дыхание густое, – но ни улыбок, ни песен. Только раздражение, спешка, стук каблуков по мокрой брусчатке.

Илья и Валя шли рядом, подняв воротники. Илья взял Валю под руку и повел вдоль фасада «Буковины» к углу здания.

– Сейчас я тебе покажу фокус, – сказал он, не оборачиваясь. – Засекай время.

– Какой еще фокус, – проворчала Валя, втягивая голову в шарф. Но на часы все-таки взглянула.

Они свернули за угол. Там, в узком проулке, где ветер завывал и бился о пустые ящики, к серой стене дома была приварена ржавая пожарная лестница. Внизу валялась перевернутая железная урна. Илья наклонился, поднял ее и поставил, как бочонок.

– Осторожно, – сказала Валя, хотя знала, что он не послушает.

Илья встал на урну, легко поставил ногу на первую ступеньку. Железный прут под ним немного прогнулся и протяжно скрипнул. Снег сыпал ему на плечи, на лацканы. Он поднялся выше, проверил ступень ногой – раз, два, три – и пошел вверх, уже не оглядываясь. Валя стояла внизу, вжимая руки в карманы, и следила за ним, как за гимнастом без страховки.

На уровне третьего этажа лестница опасно дернулась, звякнула расшатанными болтами. Сердце у Вали ухнуло. Илья не спеша перехватил руки и пошел дальше. Наконец достиг четвертого, перенес вес, шагнул на узкий пожарный балкон и одним движением исчез за распахнутой дверью.

Секунды капали, как вода с козырька. На третьей минуте Илья вышел уже через главный вход «Буковины» – подчеркнуто спокойно, с легким равнодушием человека, который просто заглянул за спичками в киоск. Подошел, отряхнул брюки от ржавых следов, усмехнулся.

– В норматив уложился, – сказала Валя, даже не глянув на циферблат. – Ты хочешь сказать…

– …что человек, который принес в номер Бусько две бутылки водки, шел в его номер тем же путем, – закончил Илья. – Почти не сомневаюсь в этом. Во дворе – темно, никто не видит, одна минута – и ты уже на четвертом. А дальше по коридору два поворота и – здравствуй, четыреста восемнадцатый!

– И никто не узнает правды, – тихо сказала Валя. – Кроме железа, которое скрипит.

– Железо не пишет показания, – отозвался Илья.

Их внимание отвлек треск мотора и отблески синего света на мокром асфальте. К главному входу подкатил милицейский «уазик» с проблесковыми маячками. Илья сквозь зубы процедил:

– Начинается второй акт Мерлезонского балета…

Из машины, ощерившись воротниками шинелей, вышли двое милиционеров. За ними – худой, в гражданском, нервно оглядывающийся, с портфельчиком под мышкой. Они решительно поднялись по ступенькам внутрь гостиницы.

Тишина на минуту стала гуще снега. Потом двери распахнулись, и та же троица вышла обратно – уже ведя под руки Оксану Мельник. На ней было темное пальто, шарф небрежно намотан на шею. Лицо – бледное, упрямое, с горящими глазами. Она не сопротивлялась, но шла как сама по себе, как будто провожала двух подвыпивших мужиков.

Позади семенил несчастный Сергей Иванович. Выглядел он так, будто его вывернули наизнанку: пальто расстегнуто, шарф на шее сбился, волосы торчком, ботинки в грязи. Казалось, что он вчера еще был фронтовиком, а сегодня – убитый горем маленький человек. Похоже, он плакал.

– Оксана! – хрипло говорил он на ходу, пытаясь перекричать мотор. – Оксана, ты… Скажи им! Ты скажи… Про Чернова скажи! Как он… как он выбежал из номера Анны, с полотенцем в руках… Пусть… пусть знают всю правду!

Оксана дернула головой и ответила, не повышая голоса:

– Я не буду клеветать на невиновного человека. Я этого не видела.

– Я тебя вытащу, – торопливо говорил Скворцов, путая шаги. – Слышишь? Я тебя обязательно вытащу. Ты не беспокойся. Я тебя очень люблю. Я все время буду думать о тебе. Я докажу. Я…

На мокром булыжнике он поскользнулся и упал прямо в лужу, ухнув так, что брызги шлепнули по шинели милиционеров. Поднялся грязный, мокрый, взлохмаченный. Взглянул на Оксану снизу вверх как на спасательный круг, который уносит течением. И опустил глаза.

В этот момент у ступеней с мягким шипением затормозила черная «Волга». Дверь распахнулась, и из салона вышла высокая женщина в белом пальто и белых сапогах. Высокая прическа, твердый подбородок, холодное лицо без жалости. Она подошла прямо к Скворцову. Без приветствий, бесцеремонно, как берут вещь со стола, схватила его за руку.

– Сергей, – сказала она ровно. – В машину.

Он дернулся было к Оксане, но ее пальцы впились ему в запястье, как замок. Подтолкнула. Он, не глядя ни на кого, сел внутрь, как школьник, которого выдернули из драки. Женщина села следом, дверь захлопнулась. «Волга» плавно тронулась и уехала, оставив на асфальте две черные блестящие полосы.

Милицейский «уазик» взревел и повез Оксану в сторону горотдела. Люди на тротуаре притихли.

– Какая драма, – сказал Илья, не то восхищаясь, не то проклиная чужой театр.

– Это была судья, – догадалась Валя, глядя на черную «Волгу», уже превратившуюся в темную точку вдалеке. – Жена Скворцова.

Илья кивнул. Мокрый снег хлестал по лицу, глазам, и ему пришлось часто моргать, чтобы видеть четко.

– Пойдем, – сказал он. – Распишу Максиму подробно про лестницу. А ты расскажешь про Оксану.