Пять лет спустя

Крик пронзил ночное небо, и все звери в лесу замерли. Испуганная черная землеройка прижалась к земле, ее морда была направлена на луну, а сердце билось быстрее, чем когда-либо, в ожидании крылатого зверя. Она распласталась и ждала, поворачивая голову влево и вправо, чтобы увидеть тень, предшествующую смерти. Но вместо хлопанья крыльев землеройка услышала топот ног, скрип опавших листьев и череду проклятий.

— Черт, черт, черт! — кричал молодой человек, продираясь сквозь заросли и шуганув землеройку к мертвому корню, который она называла домом.

Рен бежал изо всех сил, отмахиваясь от колючих стеблей и уворачиваясь от толстых веток на каждом шагу. Он осмелился обернуться, о чем пожалел, когда зеленая ветка врезалась ему в лицо со скоростью бега. Оглядевшись, он не заметил существо, но он знал, что оно гонится за ним. Он пришел в этот лес, на эту самую гору, потому что ему сказали, что он там найдет. Но оно нашло его первым, и теперь Рен убегал от своей жертвы без единой готовой ловушки и без малейшего представления, куда идти.

— Черт! — закричал он, когда кончик его сандалии зацепился за корень и он покачнулся. Пока он мчался к центру леса, становилось все темнее — ожидаемая проблема, поскольку, если поблизости и было святилище, оно должно было находиться глубже. Поэтому Рен променял лунный свет на вид священной земли. Листья посыпались на него, и молодой человек, не дав себе нескольких секунд перевести дух, в чем он так нуждался, бросился вперед.

Зверь приземлился на то место, где он стоял секунду назад, и издал такой вопль, что кровь застыла в жилах даже у такого опытного Охотника за Душами, как Рен. Робкий свет отражался на толстых белых клыках, торчащих из кричащей красной пасти; такие же он видел у обезьян, обитающих в заснеженных горах. Но в этой обезьяне не было ничего от озорства этих животных, только чистая ярость. Голова покоилась на полосатом желто-черном кошачьем теле, таком же большом, как у тигров, изображенных на старинных картинах, но с длинными изогнутыми когтями. Зверь заметил Рена и бросился за человеком.

— Бакэнэко[3], клянусь моей задницей! — Рен сплюнул. — Я же говорил им, что бакэнэко не живут в лесах.

Рен — к собственному сожалению — согласился проверить ёкаев, обитающих в лесу. Зверь перепрыгивал с дерева на дерево, хватаясь за нижние ветки, как обезьяна, или прыгая между стволами. Преследуемый охотник почувствовал, как когти царапнули его рубашку на спине, и ускорил шаг. Он свернул влево, используя ближайшее дерево, чтобы защититься от размашистого удара зверя.

— Это же нуэ! Почему это должен быть…

Свирепый ёкай с громким стуком приземлился перед Реном, заставив его остановиться. Он рычал, как медведь, его горло дрожало, а глаза дико блестели. Он поймал свою жертву в ловушку и собирался убить. Рука Рена потянулась к карману под рубашкой, и он швырнул его содержимое в морду зверю. Нуэ застонал, когда священная соль попала ему в глаза. Он энергично тряхнул головой, и этого времени Рену хватило, чтобы скрыться за ближайшими деревьями.

— О, Яхата-но-ками[4], я смиренно призываю твое имя в молитве.

Голос Рена звучал ровно, хотя он бежал, оглядываясь назад и припоминая следующие слова. Перестав оглядываться, он порылся в мешке с бельем, висевшем у него на плече, и перепрыгнул через ствол упавшего красного дерева. Через пять шагов он услышал, как нуэ делает то же самое. Существо с каждым шагом приближалось к юноше, словно насмехаясь над ним.

— Я говорю от чистого сердца, о великий ками, и умоляю тебя помочь мне найти эту дурацкую стрелу!

Нуэ закричал в ответ на крик Рена. Страх человека подпитывал зверя. Молодой человек выдохнул, вспоминая, чему его учили о самоконтроле, и, наконец, нашел древко. Он снова перекинул сумку через плечо, оставив в левой руке только стрелу. Правой он схватился за рукоять меча, висевшего у него за поясом, и выдвинул его на дюйм из ножен, ровно настолько, чтобы провести большим пальцем по острому, как бритва, лезвию. Рен поморщился от знакомой боли, затем вернул лезвие на место.

— Я прошу у тебя прощения, Яхата-но-ками, за то, что я собираюсь сделать с твоей стрелой.

Дыхание зверя стало громче. Каждая из его лап настойчиво опускалась на неровную почву леса. Рен слышал, как когти с легкостью царапали камни и корни. Он выбросил из головы мысль о своей неминуемой смерти и сосредоточился на силе своих слов. Его кровоточащий большой палец провел по наконечнику стрелы, оставляя красный след. Затем, для пущей убедительности, он одним быстрым движением покрасил древко, оставив белыми только прямые перья из бумаги.

— У меня нет лука, поэтому прицелься как следует и порази нашего врага!

С этими словами Рен развернулся и метнул стрелу со всей энергией, которая у него еще оставалась после этого безумной гонки по лесу.

Стрела завертелась с бешеной скоростью, хотя время, казалось, замедлилось в сознании Рена. Он попал точно в цель, что было нетрудно, поскольку ёкай находился менее чем в десяти шагах от него. Зверь прыгнул, выставив вперед лапы и клыки, его глаза покраснели от очищающей соли. Если он и заметил стрелу, то не подал виду. Взгляд Рена проследил за священным оружием, которое, рассекая воздух, устремилось к своей цели и ударило прямо между расширенными ноздрями зверя, где и отскочило, не причинив вреда.

Нуэ остановился как вкопанный, явно сбитый с толку, и покачал головой, прежде чем снова уставиться на Рена своими звериными глазами.

— Понятно, — сказал Рен. Он принял низкую стойку, снова схватился за рукоять меча и стал ждать.

Нуэ были слабы к стрелам, о чем этот, похоже, не подозревал, поэтому Рен взмолился, чтобы его меч сработал лучше. Ну, по крайней мере, он знал, как пользоваться этим оружием.

— Ну, давай же, ты, уродливое дерьмо. У меня нет всего…

Нуэ не дал юноше договорить и прыгнул, вывернув голову так, чтобы схватить свою жертву за шею. Рен ждал до последнего момента, прежде чем позволил себе упасть, и взмахнул клинком вверх. Острие проткнуло кожу, оцарапало ребро, и, если бы колено зверя не врезалось Рену в щеку, охотник вонзил бы его глубже. Они оба упали: юноша, оглушенный ударом, и зверь, врезавшийся в могучее дерево; несколько мгновений они жалобно стонали, прежде чем затихли.

Рен перевернулся на живот, когда обнаружил, что небо отделено от земли, сухие листья прилипли к его покрытому синяками лицу. Потребовалось несколько секунд, чтобы перед глазами у него перестало кружиться, но, когда это произошло, молодой охотник был рад увидеть, что ёкай не двигается. Грудь нуэ несколько раз судорожно поднялась, затем, казалось, сдулась и осталась плоской. Короткий меч торчал из нижней части живота до половины лезвия. Рен целился выше, ближе к сердцу, но скорость существа не позволила ему действовать так, как он планировал. В ту ночь все шло не так, как планировалось.

— Я ненавижу нуэ, — выплюнул Рен, вставая и опираясь на колено.

Теперь, когда зверь был убит, лес, казалось, задышал. Его ками снова обретут покой. Во всяком случае, его обретет Рен, хотя на личном уровне смысл всего путешествия заключался не в этом.

— А теперь давай посмотрим, из чего ты сделан, — сказал он тоном торговца, собирающегося осмотреть лошадь. В неподвижном состоянии это создание производило еще большее впечатление. Почти такой же длинный, как пони, с мощными плечами, грудью, как у медведя, и когтями, способными одним взмахом расколоть дерево пополам. Как люди могли принять его за бакэнэко? спросил себя Рен. Если только он не стал взрослым недавно. Это было бы не впервые за последнее время. За его душу можно было бы получить хорошую цену, подумал он с жадностью, может быть, даже пару месяцев.

Он уже собирался схватиться за рукоять своего меча, чтобы завершить начатое, когда шипение остановило его руку в нескольких дюймах от рукояти меча. Шипение раздалось сзади существа, и, внезапно, Рен вспомнил, почему он так ненавидит нуэ. Эти ёкаи были созданы из разных животных, превращенных в гротескное существо. У них часто была голова обезьяны, туловище тигра, некоторые части тела птиц или собак, и они всегда, всегда заканчивались змеиным хвостом.

Хвост рептилии поднимался из спины нуэ, ее маленькие мертвые глазки блестели черным. Рен решил не двигаться, спрашивая себя, поможет ли неподвижность ему спрятаться. Но когда змея зашипела от ярости, глядя на него, он понял, что действовать безопаснее. Он потянулся к мечу, но змея метнулась быстрее и чуть не укусила его за запястье. Рен отскочил назад, без меча.

Змея обвилась вокруг рукояти и с силой дернула, отправив меч в полет в темный лес — Рен услышал, как тот ударился о дерево. Юноша с трудом сглотнул, зная, что произойдет, еще до того, как это произошло. Змея не могла отделиться от остального существа, но это была лишь короткая передышка. Рана, в которую попал меч, зажила на глазах у Рена, и, когда кожа полностью затянулась, нуэ вернулся к жизни с мощным криком боли, гнева и голода. Он стал царапать землю когтями, когда смог использовать конечности, но Рен убежал до того, как это произошло.

Змея отбросила меч далеко в сторону, и Рен выругался, потому что ему придется вернуть его позже. Сейчас его единственным шансом было найти проклятое святилище. Нуэ взвыл, как обезьяна. Он снова приближался.

Юноша уже собирался выругаться, потому что в этом лесу, вопреки тому, что ему говорили, не было никаких святынь, но внезапно его залил лунный свет. Он добрался до тропинки, и в конце ее, должно быть, была священная земля. По крайней мере, так он молился. От бега у него болел бок, а в голове гудело от удара о колено зверя, но, когда существо прорвалось сквозь деревья и оказалось на тропинке в нескольких секундах позади, Рен нашел в себе еще немного энергии и побежал быстрее.

Древний колокол позвал его, волнуемый легким ветерком, но то же самое сделал и зверь у него за спиной. Вдоль тропинки стояли покрытые мхом каменные фонари, ожидаемо не горевшие, и, когда облако снова скрыло лунный свет, Рен заметил ворота тории[5] в конце священной тропы сандо. Это были небольшие ворота, когда-то выкрашенные в красный цвет, а теперь частично прогнившие, с наполовину прогрызенной временем верхней балкой, но сердце Рена затрепетало от надежды. Он вбежал под арку за секунду до того, как чудовище замахнулось на него когтистой лапой. Рен вошел на территорию святилища, по большей части невредимый, но нуэ врезался в открытое пространство тории, и ему было отказано во входе. Это была священная земля; туда не допускалась ни одна развращенная душа.

Руки Рена упали на колени, пока он попытался восстановить дыхание, находя утешение в безопасности. Нуэ были недостаточно сильны, чтобы пробить проход через тории, даже такие старые и ветхие, как эти, даже если земля, о которой идет речь, принадлежала заброшенному святилищу, покрытому сорняками и мхом. Единственное здание святилища, размером едва ли больше сарая, все еще стояло, но большая часть дзиндзя давным-давно обрушилась. Когда в окрестностях леса начались нападения, люди позвали священника, чтобы он заново освятил святилище, думая, что ками леса защитит их, если ему снова будут должным образом поклоняться. Но священник был не из Ясеки, и его жизнь закончилась в желудке зверя. Последнюю часть Рен понял только тогда, когда убежал от нуэ.

Зверь яростно бился о невидимый барьер, пробивая головой священную защиту и цепляясь когтями за столбы тории. Рену нужно было позаботиться о нем, иначе он снова убил бы, и тогда, кто знает, насколько сильнее он мог бы стать или чью душу он мог бы развратить. Правда, его возможности были ограничены, но здесь должно было быть то, что юноша мог бы использовать.

Сокровищем синтай[6], где находился ками, мог быть меч, но, видя состояние святилища, Рен предположил, что он проржавел и не может быть использован. Колокол, висящий над единственной ступенькой хондэна[7], мог отпугнуть зверя, но не навредить ему, и юноша не представлял себе, как сможет задушить такое свирепое существо веревкой от колокола. Было только одно средство, которое он мог использовать, но Рен предпочел бы этого не делать, потому что это вызвало бы ярость старого Осаму, а гнева верховного жреца охотник боялся даже больше, чем гнева нуэ.

Раздался треск, сопровождаемый скрежетом, а затем долгий, жалобный звук раскалывающегося дерева. Рен не мог в это поверить, но, благодаря невероятной жестокости, ёкай вонзил свои когти в правый столб тории и разламывал его пополам.

— Черт, — прошептал Рен. Нуэ не должен был быть таким сильным. Выбор сделан за меня, и к черту Осаму, подумал он.

— Я смиренно молюсь хранительнице этой святыни и взываю к тебе от всего сердца, — продекламировал Рен, отступая на центральную дорожку, ведущую к небольшому зданию. — В это трудное время я умоляю тебя соблюдать наш уговор. — С этими словами Рен опустился на колени перед каменным пьедесталом, повернувшись спиной к ёкаю.

Статуя львицы-собаки, хранительницы, покоящаяся на пьедестале, смотрела на свирепствующего у тории ёкая, ее пасть была открыта в знак обещания мести любому, кто осквернит священную землю, находящуюся под ее защитой. После стольких лет отсутствия надлежащего ухода ее тело было скорее зеленым, чем серым, и Рен надеялся, что все еще сможет вызвать хранительницу через этого посредника.

— Я предлагаю тебе свою молитву и эту кровь. — Он прикусил большой палец, увеличивая предыдущий порез, чтобы привлечь больше крови, и начал обводить восемь штрихов иероглифа, вырезанного на пьедестале. Тории внезапно рухнули с громким треском дерева и пыли, а зверь зарычал от удовольствия, войдя в святилище. Затем Рен заговорил более настойчиво. — Защити меня, дух-хранительница, и помоги мне очистить эти леса от скверны!

Иероглиф дважды вспыхнул красным, когда камень выпил кровь, и зазвенел колокол хондэна. Рычание нуэ, который был уже на полпути к вершине, стало более агрессивным и низким. Зверь посмотрел на Рена, затем на статую, колеблясь. Рен прижался спиной к пьедесталу и почувствовал, как тот завибрировал, а затем и вся земля.

Обезьянья морда зарычала, когда камень статуи начал трескаться и отслаиваться. Когда Рен поднял глаза, хранительница взорвалась, разбрасывая куски камня во все стороны и окутывая молодого человека облаком пыли.

Лай прорезал ночь, нуэ затих, и хранительница выпрыгнула из облака. Огромная, как лошадь, львица-собака приземлилась между Реном и ёкаем, пристыдив того своими размерами и последовавшим за этим ревом. Ее шерсть была песочного цвета, хотя кудрявая грива и хвост сияли ярко-оранжевым, словно золотое восходящее солнце, даже посреди ночи. Рен не мог этого видеть, но знал, что хранительница скалит изогнутые клыки на своего врага. Не для того, чтобы отпугнуть его, нет — нуэ осквернил святыню, и прощения ему не будет. Она делала это потому, что была зла.

В течение нескольких секунд ни один из зверей не двигался, довольствуясь рычанием. Затем нуэ совершил ошибку, оглянувшись через плечо. В следующую секунду хранительница оказалась рядом, и святилище превратилось в поле битвы клыков, когтей и звериной ярости. Они катались и били друг друга по очереди, но когти нуэ не могли пробить кожу хранительницы, в то время как львица-собака с каждым ударом забирала коричневую кровь. Ёкай попытался убежать, но хранительница наступила ему на спину и пригвоздила к земле.

— Берегись его… — крикнул Рен за мгновение до того, как пасть львицы-собаки сомкнулась на змеином хвосте, который она оторвала от тела, вывернув шею. — Не обращай внимания.

Хранительница выплюнула змею к ногам Рена, и та несколько раз перевернулась, мертвая. Нуэ взвизгнул. Это прозвучало как мольба, но хранительница не послушала, даже когда ёкай перевернулся на спину в знак покорности. Львица-собака взмахнула своей огромной лапой и разрубила морду существа пополам, а затем клыками перерезала горло нуэ. Конечности ёкая отлетели в сторону. Теперь Рен мог не бояться нуэ, пока, по крайней мере.

Львица-собака обернулась, с ее клыков капала кровь, она рычала. Рен все еще сидел, прислонившись к бесполезному теперь пьедесталу. Молодой человек поднял руку в знак предложения мира, но львица-собака сделала первый шаг.

— Подожди, — сказал Рен. — Не смей!

Но львица-собака не вняла мольбе и бросилась на молодого человека.

Рен закрыл глаза, зная, что произойдет, но не в силах это предотвратить. «Черт возьми», — все еще бормотал он, когда хранительница подошла к нему. Его глаза закрылись плотнее, рот тоже, и он перестал дышать. Что-то шершавое и в то же время скользкое пробежало по его лицу, испачкав его вонючей кровью ёкая. Язык снова лизнул лицо Рена, оставляя за собой толстый след слюны. Затем Рен перевел дыхание.

— Остановись, Маки, остановись! — сказал Рен.

Львица-собака услышала смех в голосе молодого человека и приняла это за знак продолжать, что она и сделала. Он попытался оттолкнуть ее голову, но она потерлась о его грудь, а затем упала ему на ноги, забыв, что весит в десять раз больше, чем он. Она смотрела на своего друга влюбленными глазами, высунув язык и задевая хвостом священную землю. Рен потрепал хранительницу между глаз, что увеличило скорость движения хвоста, затем другой рукой почесал у нее под подбородком.

— Ты узнала, что я в опасности, и пришла, — сказал Рен. — Кто такая хорошая девочка? Кто такая хорошая девочка? — Маки залаяла в ответ, и звук был таким громким, что Рен вздрогнул. — Клянусь ками, у тебя воняет изо рта, — продолжал он.

Между ними прошел невысказанный сигнал, и львица-собака встала, позволяя своему другу сделать то же самое. Она все еще не давала ему пошевелиться, уронив свою массивную голову ему на плечо и поскуливая.

— Я в порядке, Маки, — сказал Рен, поглаживая левой рукой ее ярко-оранжевое ухо. — Я в порядке. Ты пришла как раз вовремя и спасла меня. Я в порядке. Ты хорошая девочка. Но сейчас мне нужно закончить работу.

Львица-собака дала человеку пройти, но осталась рядом с ним, не отходя от него ни на шаг. Рен опустился на колени у туши нуэ и медленно провел рукой по его полосатому животу. Он почувствовал медленное, исчезающее гудение под грудиной и некоторое тепло. Используя ближайший обломок скалы, охотник проткнул тушу и надорвал шкуру на несколько дюймов. Затем он засунул левую руку в рану, подавившись внезапным зловонием от хлюпающего вещества, просочившегося между пальцами.

— Я ненавижу эту часть, — сказал Рен, ни к кому не обращаясь.

Затем он нащупал то, что искал. Твердая, гладкая и изогнутая, размером с его ладонь, оболочка души. Он вытащил ее и вздохнул с облегчением, потому что в ней все еще была душа ёкая. Раковина магатама, по форме напоминающая головастика, засияла темным, слабым, фиолетовым светом. Сущность ёкая почти исчезла; сейчас, либо никогда.

— Кровью ками я запечатываю тебя.

На большом пальце правой руки Рена расцвела жемчужина крови, и он смазал ею тыльную сторону раковины. Магатама перестала жужжать и сиять. Он выполнил свою часть работы; другой член Ясеки сделает остальное. Охотник плюхнулся на задницу и поднял раковину в воздух, используя лунный свет, чтобы получше рассмотреть ее. В его глазах читалось опасение. При свете появилась серая поверхность с серебристыми отблесками, и Рен с отвращением вздохнул.

— Каменная магатама? И все это ради глупой, никчемной каменной магатамы? Клянусь Инари, как такое чудовище может быть всего лишь каменной душой? Черт побери.

Львица-собака залаяла в знак согласия, начиная волноваться по мере того, как говорил. Рен крепче сжал раковину, испытывая искушение сломать ее, но в конце концов смягчился и встал.

— Я был бы счастлив, если бы смог получить за нее пять дней, — сказал он Маки, которая в замешательстве покачала головой. — Только эта бесполезная стрела обошлась мне в три. Я не могу в это поверить.

Глубоко вздохнув, Рен бросил магатаму в свою сумку, где она звякнула о добрую дюжину других. Затем он растер последнюю щепотку соли о большой палец, жалея, что не может смыть кровь с рук, прежде чем осознал, что большая часть его одежды промокла насквозь. Чтобы очиститься от всей этой грязи, потребовалось бы нечто большее, чем ручей. По крайней мере, жителям этого региона больше нечего бояться.

Он подошел к святилищу, дважды поклонился, дважды хлопнул в ладоши, затем закрыл глаза и попросил у ками прощения за то, что испортил дзиндзя еще больше, чем оно уже было.

— Я пришлю сюда священника и скажу людям, чтобы они лучше заботились о твоем доме, — сказал он ками, прежде чем поклониться в последний раз. Маки ждала так долго, как только могла, и она рявкнула, привлекая его внимание. — В чем дело, Маки?

Львица-собака заскулила и перевела взгляд со своего друга на тушу ёкая, облизывая губы.

— Что? Ты хочешь это съесть? — спросил он тоном, в котором сквозило отвращение. Она не обратила на это внимания и тявкнула. — Ты же знаешь, что я должен предать тело реке. — Маки снова заскулила и опустила голову в жалостливом жесте, который, как она знала, заставит Рена уступить.

— Прекрасно, — сказал он, заставив ее поднять голову с сияющей улыбкой. — Ты это заслужила, ешь. В любом случае, меня и так будут ругать за очередную разбитую статую. — Маки не стала дожидаться, пока он закончит, и поспешила проглотить большие куски мяса ёкая. — Но после этого ты поможешь мне найти мой меч, хорошо?

Охотник сидел на ступеньках храма, в то время как хранительница разрывала тело на части. Приближался рассвет, и над лесом появился свежий розоватый свет. Скоро свет Аматэрасу окутает землю.

— И побыстрее, — сказал Рен львице-собаке, которую и так не нужно было сильно подталкивать. — Я хочу вернуться в Исэ до полудня.