Через несколько минут внутренней борьбы младший Бай смог справится с клокочущим в сердце негодованием, перевел дух и вернулся к изложению:
— После того, как отец накричал на Руо и ударил брата, пришел дядя Ронг. Они долго ругались, даже кабинет разнесли. Но с того дня отец пить перестал и начал часто уезжать. Иногда отсутствовал пару-тройку дней, иногда — неделю, две и больше. Без него было спокойнее, да и оставался он между походами ненадолго. Мне даже хотелось порой, чтобы он… уехал… совсем…
А спустя пять месяцев он привез эту Чунтао и сказал, что она — его наложница и будущая жена и госпожа этого дома, что мы должны называть ее матушкой и во всем слушаться, велел сестре передать ей ключи и впредь не лезть в хозяйственные дела. Сестра даже слова не смогла вымолвить, отдала ключи и убежала, а Шан…
Он назвал отца предателем и отказался принять Чунтао. Отец так разозлился, что начал избивать брата, грозился лишить наследства, обзывал грубо, но Шан не произнес ни звука, как бы отец ни требовал, чтобы он подчинился. И чем дольше брат молчал, тем сильнее отец злился и избивал его…
Я сначала испугался и растерялся, потом стал просить отца не бить брата больше, расплакался… Слуги тоже умоляли отца остановиться, но досталось и им, и мне… Вернулась сестра, видно, кто-то ей доложил… Она тоже пыталась остановить отца, упала ему в ноги, просила простить брата, я тоже встал на колени и тоже просил… Отец был не в себе, я таким его никогда не видел: лицо красное, глаза безумные, голос хриплый, он смотрел на нас с лютой ненавистью, как на врагов… Было так страшно!
А потом сестра поползла на коленях к Чунтао, со слезами уговаривала наложницу успокоить отца, чтобы он не убил брата и меня, простить нас, обещала во всем её слушаться… Она называла ее «матушка», умоляла, кланялась непрерывно, лбом билась об пол …Это было… Не знаю… кошмарно, нелепо, невозможно…. — Бай Юн заново переживал прошлое, голос его стих на время…
— А Чунтао… Знаешь, она смотрела на всё это… и улыбалась …Мне опять стало страшно …Такое выражение лица я никогда не видел и никогда не забуду… Мне тогда показалось, что она довольна тем, что происходит, ей нравится унижение сестры, разбитое лицо брата, мои слезы, стоящие на коленях слуги и мы…
«Ну что ж, — сказала она — раз вы так просите, я прощу вас… на этот раз». Подошла к отцу, взяла его под руку, что-то начала нашептывать ему на ухо… Так и увела в павильон матери — отец сам предложил ей там жить.
Брата слуги отнесли в наш дворик, сестра вызвала лекаря и несколько дней не отходила от постели да-ге. Меня же отправила в школу и наказала не возвращаться как можно дольше… Я послушался… и сбежал из дома в школу… — Бай Юн замолчал, выпил воды: он явно сожалел и винил себя за малодушие, и ему было больно…
Чуть погодя он вернулся к рассазу:
— В школе можно оставаться, несмотря на наличие дома в городе, у нас многие так жили. Но мне не нравилось, поэтому я ходил в школу каждый день, хотя комната имелась. Моим соседом был мальчик из провинции, из не очень состоятельной семьи, ему, думаю, нравилось жить одному, но против моего возвращения он не возражал.
Так что две недели я оставался в школе, там и встретил возобновившего занятия брата. Шан ничего не рассказывал про отца и Чунтао, был задумчив, мрачен, попросил впредь быть осторожнее с наложницей, если вдруг встречу ее в особняке, а лучше вообще не ходить домой, по возможности. Попрощался и ушел к себе, в общежитие старших учеников.
Так мы прожили почти до весны. Сестра изредка приходила к нам, передавала деньги за учебу, спрашивала, как мы успеваем, о себе не распространялась, говорила, что справляется, ладит с наложницей и отцом и просила не волноваться за неё. Брат хмурился, но молчал. А я, дурак, верил ей... А ведь она похудела, я видел, и глаза были грустные… Но Руо сводила всё к тому, что скучает по нам.
Бай Юн удрученно хмыкнул:
— До столичного экзамена оставался месяц, брат стал первым на провинциальном. Мухен, хоть и жил уже в столице, но экзамен сдавал здесь занял второе место. Ох и разозлился же он! Даже с сестрой не встретился, сразу уехал. Руо ничего не сказала, но расстроилась сильно. Она пришла после оглашения результатов и позвала нас домой — отпраздновать победу вместе с отцом и дядей Ронгом. Брат не хотел идти, а я соскучился по дому, по слугам, да и по отцу с дядей тоже. Поэтому упросил Шана пойти. Лучше бы я этого не делал!
Мальчик опять подскочил, нервно прошелся по комнате, успокаиваясь, после чего сел напротив Ниу, сцепил руки в замок и продолжил безрадостное повествование…
Рассказ Бай Юна
Странности начались сразу же, как только мы вошли в дом. Все, абсолютно все слуги были новыми! И эти слуги не воспринимали нас как хозяев! На любой приказ что-то сделать они отвечали: «Госпожа не велела» или «Надо спросить госпожу». Спросить «госпожу»? Это наложницу, что ли?
Мы даже не смогли помыться в горячей воде! Нас не ждали, был ответ, поэтому лишних дров нет. И одежды на смену мы тоже не получили, якобы её не шили, поскольку отсутствовали наши мерки! Но самым обидным было полное изменение убранства наших комнат! Они оказались пусты: ни книг, ни привычных с детства кроватей, столов, украшений, даже маминых вышивок — ничего! И у меня, и у брата стояли какие-то старые топчаны, облупленные табуреты и столы.
Осмотревшись, мы пошли к сестре. Оказалось, что она теперь жила в крыле для слуг и работала по дому наравне с ними! Я сидел в каком-то ступоре, а сестра, наконец, рассказала, как жила все это время.
Чунтао, как только мы вернулись в школу, а отец ушел с караваном, продала всех слуг, принятых мамой, купила новых, сократив численность вполовину, вывезла и продала нашу мебель, заставила сестру вышивать и продавать изделия, если, мол, хочет, чтобы мы продолжали учиться. А чтобы жить и есть в доме, а не съехать в деревню-приданое, должна работать везде, где ей прикажут.
Ради того, чтобы эта стерва не выгнала кормилицу Руо и позволила навещать нас и передавать деньги, сестра отдала ей все свои драгоценности. Ткани, ковры, посуду Чунтао забрала сама...
Отец возвращался домой редко, сестру не звал, а если Чунтао и приводила ее на обед, почти не замечал. Сестра говорила, что при отце Чунтао была ласкова с ней, подчеркнуто внимательна, хвалила её и жалела, потому что жених сестру совсем забыл, даже не пишет, и предлагала разорвать помолвку и найти Руо другого…
А еще всегда, как бы случайно, упоминала о её и наших промахах и недостатках, жаловалась на наше с братом неуважение к ней и нехватку денег на хозяйство, воровство слуг, дурные слухи о ней в городе как о жестокой мачехе, которая, даже не будучи женой, изводит детей господина.
Потом плакала и просила отца отправить ее обратно, раз уж она так не нравиться его детям. И так каждый раз… Всё заканчивалось тем, что отец обещал выгнать нас из дома, лишить наследства, если мы не изменим своего отношения, а на ней жениться сразу по окончании годичного траура.
Мы с братом были потрясены! Сестра никогда не врала и никого не осуждала, и если она рассказала такое, значит, и её терпение подошло к концу.
На обед мы шли втроем, твердо решив переговорить с отцом о сложившейся ситуации. Но увидев его, я понял, что ЭТОГО человека не знаю.
За столом сидел опухший, отстраненный старик, похожий на отца. Он не сразу отреагировал на наше появление, смотрел словно мимо, поклоны принял равнодушно, на протянутое братом письмо о победе на экзамене махнул рукой.
И только когда в комнату вошла Чунтао, оживился, бросился к ней, взял под руку и проводил к столу. Он смотрел на неё как на богиню, подливал вино и подкладывал лучшие кусочки…
Мы сидели и молчали, к еде не притронулись. Было противно! Наш отец этого даже не заметил… Брат еле сдерживался, сестра сидела, опустив голову, а я смотрел на отца, Чунтао и ничего не понимал..
Заметив мой взгляд, эта стерва улыбнулась самодовольно и скинула верхнее пальто, оставшись в неописуемо красивом платье из облачной парчи… Даже я знаю, какая дорогая эта ткань: у мамы было одно такое, она его очень любила и берегла для сестры, в приданое отложила, на память.
И вдруг меня осенило — это и есть мамино платье, только перешитое! Присмотревшись к наложнице еще раз, узнал на ней и самые любимые мамины украшения из зеленого нефрита, которые передавались в её семье от матери к старшей дочери… Они же должны достаться сестре! Я посмотрел на Руо — по ее печальному лицу катились слезы…
Шан видел то же… Он резко встал, отбросил ногой табурет, на котором сидел, шагнул и рывком поднял Чунтао изо стола. Та не удивилась, мне показалось, что она ждала чего-то подобного и специально так оделась.
— Нравиться? — сказала она и дотронулась рукой до маминых серег в своих ушах. — Они теперь мои, и сестре твоей их не получить ни-ког-да. Понял? Сынок… — Чунтао расхохоталась прямо в лицо Шану.
Сестра ахнула, закрыла рот рукой и зарыдала. Отец вдруг завозился на месте и зарычал на брата:
— Отойди от неё, щенок! Я отдал ей серьги, она — моя будущая жена и твоя мать! Приклони колени и извинись немедленно!
Брат повернулся к отцу, потом — к наложнице, поднял руку и дал ей пощечину такой силы, что эта дрянь не устояла на ногах, кулем свалившись рядом со столом. А брат наклонился, быстро вытащил серьги из ушей Чунтао и, схватив ее за руку, стянул мамин браслет и положил все за пазуху.
Чунтао завизжала и начала рыдать, и биться головой о ножку стола, крича, что хочет умереть от позора…
Несколько мгновений был слышан только звук ее рыданий и ударов о дерево. А потом отец кинулся на брата с кулаками. Но не смог — Шан ударил первым. Отец пошатнулся, потряс головой и заорал:
— Нефилимный сын, мерзкий гаденыш, поднявший руку на отца! У меня нет такого сына! Пошел прочь! Вон из моего дома! Вон!!!
Он визжал, топал ногами, брызгал слюной, ругался так грязно, проклинал брата, нас… Долго кричал, пока не начал задыхаться и не рухнул на стул…
Брат посмотрел на отца, на нас, повернулся и вышел. С тех пор я его не видел…