Германия, северная окраина Берлина, бывший маслобойный завод; апрель 1945 года
Фриц Венцель и два его помощника волокли к дальней стене тяжелый цинковый ящик, когда позади грохнула стальная дверь. Все трое, разом прекратив работу, обернулись. В помещении никого, кроме них, не осталось. Тускло горела лампа, запитанная от автомобильного аккумулятора, кругом валялись картонные папки и выпавшие из них документы.
Они стояли, не понимая, что происходит, пока скрежет ригельного механизма не «зачитал» им смертный приговор.
Первым бросился к двери Венцель. Он был самым старшим по возрасту, имел чин гауптштурмфюрера СС и занимал должность начальника секретной части дивизии «Нордланд». Теодор Тилль и Оскар Гравиц были рекрутированы на службу недавно и носили временное звание бевербер[27].
Осознав, что это не розыгрыш и не ошибка, Венцель неистово барабанил кулаками по покрытому ржавчиной толстому стальному листу. Холодный металл, будто насмехаясь над отчаянными усилиями, лишь слегка вибрировал.
Паника Венцеля передалась молодым людям. Но если Оскар Гравиц был парализован страхом и с побелевшим лицом стоял посреди помещения, то Теодор Тилль принялся исследовать кирпичную кладку рядом с дверью. Он искал трещины в кладке, простукивал кирпичи, толкал их плечом…
Сдавшись, Венцель медленно опустился на корточки, прислонился спиной к двери и посмотрел на наручные часы.
– Нам осталось жить одну минуту, – сдавленно произнес он.
Оскар Гравиц не шелохнулся. О том, что он еще не умер, говорила растекавшаяся вокруг его сапог лужа.
И только Тилль с невероятной решимостью на лице боролся до конца. Он вернулся к дальней стене, повозил по полу ящики и лег на усыпанный документами пол аккурат между ними.
Сильнейший удар по всему телу, по каждой клеточке организма – это все, что он запомнил, прежде чем его накрыла густая темнота. Сначала она была спасительной – в этой темноте он не чувствовал ни боли, ни давивших кирпичей и кусков бетона, ни стесненного дыхания, граничащего с удушением. Потом сознание вернулось, и тогда он ощутил другую темноту – кошмарную.
Все было забито липкой пылью: нос, рот, горло, глаза, уши… Легкие, казалось, горели, грудь разрывалась от кашля. Впрочем, если бы пыль чудесным образом исчезла, то дышать все равно не стало бы легче – грудная клетка едва расширялась, с трудом втягивая в себя крохи такого необходимого воздуха. Помимо этой проблемы имелись и другие: бедро и голень левой ноги будто подверглись горячему таврению. Он сам несколько раз клеймил своих лошадей раскаленным на огне тавро, теперь же казалось, что кто-то в отместку решил идентифицировать его самого.
Кашляя и выплевывая отвратительные сгустки некой субстанции, он проклинал свой недуг: «Чертова нога! Она и без того доставила массу неприятностей и снова напоминает о себе!..»
Это был врожденный порок, название которого он даже не пытался запомнить. Зачем забивать голову лишними напоминаниями о своей ущербности? Результатом порока явилось то, что левая сторона тела не получила должного развития. Из-за этого страдала мимика лица, левая рука слушалась и двигалась хуже. А левая нога вообще не поспевала в росте за правой и навсегда осталась короче на несколько сантиметров. Он здорово припадал на нее при ходьбе и почти не мог бегать. Но бог милосерден: отняв в одном месте, дает в другом. Выполняя всякую работу не обеими, а только правой рукой, к двадцати годам он получил накачанную мышцами конечность. Точнее – мощный универсальный инструмент. Однажды этой рукой он спас свою лошадь, провалившуюся в силосную яму. Лошадь была главным подспорьем в его небольшом хозяйстве, и он без раздумий бросился помогать ей. Ему пришлось испытать чудовищное напряжение – стоя на коленях на краю ямы, он тащил ее за повод, покуда передние копыта не зацепили твердую поверхность. Потом он упал на спину и продолжал тянуть одной рукой крепкие кожаные ремни. Выбравшись из ямы, лошадь вздохнула, издала никер[28]. А он, вероятно от перенапряжения, потерял сознание.
Он мог вцепиться крепкими пальцами правой руки в шляпку гвоздя и вытащить его без каких-либо инструментов. Мог правой ладонью без особого труда раскрошить кусок кирпича или выровнять погнутые зубья стальной бороны. Его правый кулак мог бы проломить череп любому, правда, потребности в этом ни разу не появилось.
Тем не менее он ощущал себя неполноценным человеком, изгоем среди нормальных людей. На него не обращали внимания девушки, подшучивали парни. Друзей никогда не было, а после смерти родителей он и вовсе замкнулся, почти перестал контактировать с соседями. И все же ненавистный изъян удивительным образом оказался полезен. С начала Второй мировой войны из городка стали уезжать молодые мужчины – кто-то записывался в вермахт добровольно, кого-то забирали по призыву. Он был признан непригодным к военной службе по инвалидности и избежал мобилизации. К концу 1944 года в городке из мужского населения остались одни старики и он, внезапно ставший в свои двадцать пять лет объектом всеобщего женского внимания.
Гробовая тишина сжирала его заживо. Ему казалось, что он глубоко под землей, что над ним километровая толща бетона, кирпича и пыли, выбраться из-под которой не удастся никогда.
Откашлявшись и отплевавшись, он очистил дыхательные пути от мерзкой густой субстанции. Дышать стало немного легче.
– Ладно, пора понять, где я и есть ли у меня шансы выбраться отсюда, – проговорил он голосом, который не узнал.
Сначала среди окружавших кирпичей и кусков бетона он нащупал пару деревянных ящиков. Они были раздавлены, но выполнили защитную функцию, приняв на себя удары больших обломков потолочного перекрытия. Чуть подальше покоился смятый цинковый ящик с лопнувшим боком. Потом он наткнулся на чью-то ногу в сапоге.
– Неужели я в этом аду не один?! – радостно зашептал он.
Однако надежда угасла как церковная свеча на сквозняке. Сколько бы он ни дергал за сапог – ответа не последовало. Найденный человек либо был мертв, либо смерть заключила его в свои холодные объятия и с дьявольской улыбкой звала в дальнюю дорогу.
Он убедился в этом, когда начал осторожно перемещаться, чтобы освободить спину от давившего бетона. Относительная свобода обнаружилась впереди – аккурат возле придавленного человека. Цепляясь за его ноги, он подтянул свое тело раз, другой, третий…
Обломки остались сзади. Он вдохнул полной грудью и прикоснулся к человеку. Точнее к трупу.
Он не знал, кто это был – начальник секретной части Франц Венцель или такой же новобранец-бевербер, как и он сам.
Ощупав карман его кителя, он достал бумажник и что-то холодное, металлическое, с острыми как у пилы зубцами. Разбираться с находками было некогда. Сунув их в свой карман, он принялся ощупывать пространство…
Уцелеть после подрыва снарядов крупного калибра – еще не означало выжить. Он понимал, что страшный взрыв наверняка разрушил часть старого кирпичного здания. Понимал и то, что над ним лежат десятки тонн разбитой кирпичной кладки, бетона, деревянных перекрытий, стропил, бруса, черепицы и еще бог знает чего.
Отдышавшись, он прошептал:
– Я не хочу остаться здесь навсегда! Я только начал жить!..
Последующие три часа он потратил на изучение обломков и возможность хоть куда-то перемещаться. Ранее бетонные обломки представляли собой монолитную плиту. Под ней находился замысловатый подвальный лабиринт, а сверху на нее опирались стены двухэтажного заводского корпуса.
Он двигался с необычайной осторожностью. Любое резкое движение вызывало поток осыпающейся пыли и мелких частиц. Это влекло за собой уменьшение свободного пространства, а его и без того не хватало.
Вскоре он сделал следующее радостное открытие: взрыв не измельчил плиту до крошки, ее части были довольно крупными. Это означало, что кое-где оставались приличные пустоты. Их-то он и искал.
Вся информация в его мозг поступала через ладони. Осязание, тактильное восприятие заменило зрительный контакт, слух, обоняние и даже вкус. Тщательно ощупывая вокруг себя обломки и определяя меж ними прореху, он медленно втискивал в нее тело, восстанавливал дыхание и снова пускал в ход ладони…
По истечении примерно трех часов он почувствовал дикую усталость: от медленного и трудного передвижения, от страха перед теснотой и замкнутым пространством, от боли из-за контакта с острыми обломками, от невыносимой темноты и неизвестности.
Да, он не знал, чем закончатся попытки выбраться из-под завала. Высота помещения, где командование дивизии «Нордланд» уготовило троим подчиненным могилу, не превышало трех с половиной метров. Он потратил уйму времени и сил, но, по самым смелым предположениям, сумел подняться над подвальным полом всего метра на два.
Сил не осталось. Желудок был пуст, но мысли о еде не тревожили. Зато ужасно хотелось пить. С трудом повернувшись на бок, он устроил голову на правой ладони и через несколько минут отключился.
Сны были короткими, но цветными и яркими. После кошмарных снов он, вздрагивая, просыпался. Сны из детства успокаивали и расслабляли…
«Тактильность. Кинестетический образ. Стереогностическая чувствительность…» Эти мудреные выражения пятилетний мальчик впервые услышал от незнакомого пожилого мужчины с аккуратной седой бородой. Строгий костюм, ослепительно белая рубашка, трость, кожаный саквояж. Родители разговаривали с ним почтительно, называя доктором Брауном.
Ополоснув руки, он сел на стул, стоявший посередине зала, подозвал мальчика, осмотрел его и ощупал левую руку. Обаятельно улыбаясь, задал несколько отвлекающих вопросов. А потом предложил поиграть в игру.
– Ты сможешь вытянуть свою левую руку? – спросил он.
– Лучше правую, – нашелся мальчик.
– Нет, мне нужна именно левая.
Левая рука работала очень плохо. Мышцы были дряблыми, сухими. Оставляла желать лучшего и ее чувствительность.
Мальчик сделал над собой усилие, но рука безвольно упала. Он вздохнул с виноватым видом:
– Не получается.
– Хорошо. Тогда упростим задачу – положи ее на мое колено ладошкой вверх.
Он выполнил просьбу, с интересом ожидая продолжения игры доктора.
– А теперь закрой глаза, – мягко попросил доктор, – и попробуй угадать, какой предмет я вложу в твою ладонь.
Зажмурив глаза, мальчик целиком погрузился в занимательный процесс.
– Это похоже на…
– Не стесняйся, исследуй предмет пальцами. Но не забывай – ты можешь использовать только левую руку.
Он сосредоточенно шевелил ладошкой. И вдруг просиял:
– Монета! Это монета!
Стоявшие чуть поодаль родители радостно переглянулись. Игра продолжилась…
Через полчаса доктор Браун выписывал рецепт и негромко озвучивал рекомендации:
– Не хочу давать пустых обещаний – полностью восстановить функции левой руки не получится. Но дать ей сносную работоспособность можно, и мы попробуем это сделать посредством тренировки стереогностической чувствительности…
Затем последовал заумный монолог, из которого пятилетний мальчуган не понял ни слова. Зато в конце монолога доктор весело подмигнул и объяснил правила еще одной игры, в которую ему предстояло играть с родителями.
– Игра называется «волшебный мешочек». Твоя мама сошьет его из непрозрачной ткани, а папа положит туда несколько знакомых тебе предметов различной формы и текстуры. Ты должен будешь опускать в мешочек левую руку и на ощупь определять каждый предмет. Если угадаешь и вынешь все содержимое мешочка, то тебя определенно ждет приятный сюрприз…
Эти игры стали ежедневным веселым развлечением. Доктор Браун посещал их дом еще дважды, и каждый раз с удовлетворением отмечал позитивные сдвиги в тренировке левой руки.
В школу мальчик отправился, умея выполнять левой рукой самые необходимые действия: застегивать и расстегивать пуговицы на одежде, завязывать шнурки на обуви, вставлять и поворачивать ключ в дверном замке, держать тетрадь или книгу и даже нести старенький учебный портфель.
Пробуждение стало мучительным. Открыв глаза, он обнаружил ту же гнетущую тишину, ту же черноту, словно намекавшую: других цветов отныне не существует. Он даже приблизительно не мог определить, сколько времени прошло с момента взрыва и что сейчас снаружи – день или ночь. Тем не менее сон помог восстановить силы, и обследование завала продолжилось.
Предстоящую работу он не назвал «вторым днем». Это было бы слишком смело. Он назвал ее «вторым этапом» и внес небольшие коррективы. Внизу остались ранее пройденные пустоты, возвращаться в которые он не собирался. И теперь в них отправлялись мешавшие продвижению пыль, куски бетона и кирпича.
Дело пошло быстрее. Действуя с прежней осторожностью, он нашаривал руками пустоты, определял их размеры. Если они были забиты мусором, он загребал его ладонями под себя, затем проталкивал дальше назад ногами. И так сантиметр за сантиметром двигался к цели…
Дважды он упирался в тупик, разобрать или пробить который без специального инструмента не представлялось возможным. Приходилось пятиться, возвращаясь на несколько метров назад. Затем искать другие пустоты и пробивать новый путь. Он ругался, а однажды в бессильной ярости даже заплакал. Но других вариантов выжить судьба не уготовила. Либо он отыщет дорогу наверх, либо останется в этих развалинах навсегда…
На «третьем этапе» слух уловил слабые звуки канонады. Он замер. Потом покрутил головой, стремясь угадать направление на источник. И рассмеялся – под толщей развалин сделать это было невозможно.
Однако вместе с горечью в этом смехе прозвучали нотки надежды. С каждым часом работы беспорядочные раскаты слышались отчетливее. Значит, цель становилась ближе.
Ужасно хотелось пить. Вода снилась во время отдыха, вода в различных вариантах представлялась во время работы. Его ладони полыхали от ссадин, в спине и левой ноге поселилась ноющая боль, тело изнывало от усталости. Но все эти беды меркли в сравнении с одолевавшей жаждой. Он отдал бы все за глоток самой грязной, самой несвежей воды! И он освобождал пространство между обломками с такой яростью, будто всего в полуметре его ждала полная бутылка прохладной чистой воды…
Через полчаса он наткнулся на большую полость между касавшимися друг друга фрагментами кирпичной стены. Сердце молотило по ребрам от волнения, когда он сел, а затем, опираясь руками о стены, поднялся и встал в полный рост. Колени подрагивали, мышцы едва слушались. Но впервые за долгий срок его тело не имело жалкий вид распластанного дерьма. Он прочно стоял на ногах и отчетливо слышал гремевшие в нескольких кварталах взрывы.
Он был почти счастлив. Ладони ползли вверх по кладке, определяя высоту полости. В полуметре над головой он нащупал неровный край лопнувшего кирпича, а за ним скопление строительного мусора.
– Проход, – прошептали его полопавшиеся от сухости губы. – Там есть проход наверх!..
Вниз полетела первая горсть мусора, вторая, третья…
Если бы он обладал способностью различать предметы в темноте, то его внимание непременно привлек бы большой кусок бетона, покоившийся на слое мелкого мусора. И по мере того, как он разрушал его мягкое ложе, кусок проседал и понемногу придвигался к краю кладки.
Ни одна мысль не успела зародиться в его голове. Сильный удар в темечко и яркая вспышка – все, что успело зафиксировать сознание.
А потом снова облепила темнота. Та спасительная темнота, при которой не донимала боль, не давили на тело кирпичные и бетонные обломки, не мучило стесненное дыхание, граничащее с удушением…