СССР, Москва; 22 сентября 1945 года

Проводив друга и дождавшись, когда транспортный самолет исчезнет в прозрачном осеннем небе, Старцев сел на задний диван служебного «ЗИСа» и через час с небольшим вошел в свой кабинет на Петровке. Лицо его оставалось мрачным на протяжении всей поездки. И в кои-то веки он не мог быстро разобраться в причине подавленного настроения.

Вроде бы все складывалось неплохо. Назло хлынувшему в страну потоку неучтенного трофейного оружия; назло новым бандам из бывших фронтовиков с искалеченной психикой; назло неприличной статистике преступлений – невзирая на все это, оперативно-разыскные группы Московского уголовного розыска работали днем и ночью, практически без выходных и праздников. И результат не заставил себя ждать – в последний месяц появилась устойчивая положительная тенденция, которую заметили даже в Наркомате внутренних дел СССР. Заместитель наркома Василий Чернышев[24], непосредственно курировавший МУР, намедни лично поблагодарил комиссара Урусова за очевидные успехи.

Пыхтя папиросой, Иван резко мотнул головой, словно вытряхивая из черепной коробки надоевший официоз со всеми графиками, показателями, статистикой и прочей шелухой. Только сейчас пришло ясное осознание, что беспокойство накатывало всякий раз, когда мысли крутились вокруг Василькова, его внезапной командировки и странной череды убийств в Берлине.

«Сумеет ли Сашка справиться в одиночку? Найдет ли нужные нити, столь необходимые в любом расследовании? Успеет ли докопаться до сути в поставленный маршалом Жуковым срок?..» – размышлял Старцев, сидя в своем кабинете. Последний и самый важный вопрос прозвучал в виде нервного шепота:

– Черт… А не отправил ли я единственного друга на верную погибель?

Вздохнув, он затушил в пепельнице окурок и посмотрел на часы. Наступило время обеда.

Убрав рабочие документы в сейф, он подошел к шкафу, открыл левую дверцу. На средней полке поблескивала стеклянным боком початая бутылка «Столичной». Иван плеснул водку в стакан, обхватил его широкой ладонью и отчетливо вспомнил, как Сашка склонил голову против воздушного потока и, придерживая рукой шляпу, шагал к самолету.

– Дай бог нам еще свидеться, обняться и посидеть за одним столом. За тебя, Саня!

Выдохнув, он залпом выпил водку, занюхал рукавом и, постукивая тростью по паркету, направился к двери…

* * *

В служебной столовой МУРа даже в обеденное время народу было немного. Оперативники гонялись в мыле по Москве в поисках преступников, свидетелей, потерпевших. Они выезжали на места совершенных преступлений, собирали доказательства, опрашивали население, копались в архивах… Своевременно попасть на обед в «муровскую» столовку при таком нездоровом распорядке считалось большой удачей.

Для высшего руководства МУРа в столовой имелся отдельный кабинет со столом на шесть персон. Все честь по чести: закуток с раковиной и свежим полотенцем, вешалка, по стенам – натюрморты, на столе – ваза с фруктами и графин с прохладным квасом.

С недавних пор Старцев стал вторым человеком в МУРе, однако к кабинетной изоляции и стерильности так и не привык. Тянуло к людям, к толчее, к настоящей жизни. Потому и шел в общий зал, становился в очередь к раздаче, а потом, отыскав свободный столик, наслаждался обедом.

Хлебая из алюминиевой тарелки борщ, Иван опять вспоминал фронтового друга, когда сбоку подрулил с подносом Василий Егоров.

– Свободно, Иван Харитонович?

– Присаживайся, чего спрашиваешь…

Устроившись напротив, Василий бросил на соседний стул пухлый планшет и, глядя на обильно политые подливкой макароны с гуляшом, потер в предвкушении сытного обеда ладони.

– Красота! Я уж думал, до старости буду жевать полбяную кашу с половинкой сосиски, – заявил он, вооружившись вилкой. И, перемешивая макароны с подливой, добавил: – Повезло мне сегодня, однако! Думал, до вечера проторчу у оценщика, а он за час управился.

Сунув в рот ломтик хлеба, Егоров приступил к обеду. По лицу его блуждала восторженная улыбка…

Со второй половины сентября сотрудники МУРа с радостным удивлением подмечали благие перемены в столовке. Если раньше меню ограничивалось одним первым блюдом и одним вторым, то теперь выбор увеличился до пяти-шести блюд. При этом порции стали больше, а пища несравненно вкуснее. Ларчик раскрывался просто: 2 сентября 1945 года на борту американского линкора «Миссури» был подписан акт о капитуляции последнего оплота фашизма – Японии, что ознаменовало окончание Второй мировой войны. Нужда в огромной численности вооруженных сил отпала, началась массовая демобилизация. Потоки снабжения перераспределились, и немалая часть продовольствия пошла в города и веси. Уже с середины сентября заметно расширился ассортимент продуктов в магазинах. А немногим позже изменения к лучшему почувствовали посетители столовых, кафе и ресторанов.

Иван уточнил:

– У твоей группы убийство на Белорусском?

Егоров кивнул, потому как мощные челюсти перемалывали кусочки свинины.

– Сдвиги есть?

Снова кивок.

– Ладно, ешь спокойно. Потом расскажешь…

Иван неспешно расправился с наваристым борщом и поставил перед собой стакан с компотом, накрытый румяной булочкой.

Наконец тарелка Егорова опустела. Допив компот, он промокнул губы платком и с довольной улыбкой пояснил:

– Главный сдвиг, Ваня, в том, что задержали Гришу-Гвоздя. Помнишь такого?

– Помню. Но ведь он не мокрушник.

– Да, Гриша – банщик[25] и был задержан с чемоданом убитого подполковника недалеко от Белорусского вокзала.

Брови Старцева приподнялись.

– Ну-ка поподробнее.

– От убийства Гриша, само собой, открещивается: «Я – не я, лошадь не моя, и сам я не извозчик!» Он упрям, но с ним работают, и скоро будет результат.

– Ты упомянул оценщика. Гриша прихватил что-то ценное?

– Не просто ценное, Ваня, а уникальное.

Егоров вынул из планшета белую тряпицу. Бережно развернув ее, он положил на стол довольно большой наградной знак в виде тевтонского креста, наложенного на восьмиконечную звезду. И крест, и звезда сверкали драгоценными камнями. Один зубчатый край звезды почему-то был поцарапан, словно им пытались что-то перепилить.

Иван с любопытством рассматривал орден, не прикасаясь к нему.

– И что сказал оценщик?

В руках Егорова появилось заключение, напечатанное на пишущей машинке.

– Мы думали, что это орден, – сказал он. – А это оказался отличительный знак главного маршала Тевтонского ордена.

– Главного маршала? – наморщил лоб Иван.

– Ну это… В общем, по словам оценщика, этот дядька руководил всей военной деятельностью в ордене.

– Понятно. Что по оценке?

Егоров зачитал:

– Знак изготовлен предположительно в конце XIV – начале XV века. Звезда выполнена из серебра, крест – из золота высшей пробы. Крест украшен четырьмя необработанными рубинами, на лучах звезды закреплены семьдесят два бриллианта. В центре креста помещен герб Тевтонского ордена – белый геральдический щит «испанской» формы, обрамленный узкой золотой каймой. Чистая оценочная стоимость может варьироваться от пятисот до шестисот тысяч американских долларов. Художественная, историческая и культурная ценности значительно выше.

– До шестисот тысяч американских долларов, – прошептал Старцев. – С тридцать седьмого года один доллар приравнен к пяти советским рублям и тридцати копейкам.

– Итого три миллиона сто восемьдесят тысяч целковых, – подытожил Егоров. – Это ж какие деньжищи!

Внезапно Иван замер, глядя куда-то в глухую стену столовой. Потом перевел взгляд на Егорова и потребовал:

– Ну-ка просвети меня относительно убитого подполковника. Что нашли в его карманах?

– Все ценное выгребли банщики. Осталось около пяти рублей мелочью, расческа, платок, пара писем, фотография семьи…

– Вася, меня интересует железнодорожный билет или воинское требование на проезд.

– Было при нем такое, – кивнул Егоров.

Взгляд Ивана сделался острым. Он заметно напрягся, лицо его потемнело, и он монотонно проговорил:

– Он в воинском эшелоне выехал из Берлина, в Минске пересел на пассажирский поезд и доехал до Москвы. Верно?

Василий, выражая уважение, качнул головой.

– А ты не теряешь хватку!

– Это не самая сложная задачка из тех, что мы с тобой решали. Если подполковник околачивался возле вокзала да еще при чемодане, значит, недавно сошел с поезда. Если вокзал Белорусский, значит, поезд прибыл с западного направления. Если в чемодане припрятана тевтонская побрякушка, значит, служил товарищ подполковник в советской зоне оккупации Германии. Ну а пассажирских поездов оттуда еще не запустили, значит, добирался он на перекладных через Минск.

– Черт, безупречная логика! – засмеялся Егоров.

Лицо Старцева оставалось серьезным. Поднимаясь из-за стола, он перебил:

– Вот что, Василий, захвати все, что вы накопали по этому подполковнику, и поднимись ко мне в кабинет.