Рита

Мне кажется, эти дни тянутся и летят одновременно. Мы с Тохой видимся каждый день. Рестораны, парк, кино, каток, боулинг… Мне кажется, моя жизнь ещё никогда не была столь насыщенной, как за эти несколько дней.

Он смеётся, когда видит, как я поднимаю с пола кеглю, закидывает руку мне на плечи, будто так и надо, и я уже не понимаю: мажор играет или это всё происходит по-настоящему.

Когда он целует, мой мир вздрагивает, словно кто-то перевёл картинку в другой формат, всё становится слишком ярким. Его ладонь на моей спине доводит до мурашек, дыхание у щеки сводит с ума, а ласки способны довести до звёзд перед глазами.

Я каждый раз шепчу себе одно и то же: «Не вздумай влюбляться. Не смей. Это игра».

Повторяю, как заговор, даже ночью, когда телефон вибрирует от его сообщения: «спи сладко, солнце». Его голос потом стоит перед ухом до самого утра, кажется, будто он всегда рядом.

Мы словно везде: то в маленьком кафе на углу, где пахнет кофе и ванилью, то на скамейке у фонтана, где я смеюсь, потому что он облился капучино. Тоха умеет быть лёгким. Настолько лёгким, что рядом с ним тают все мои защиты.

Но в глубине души таится тревога: всё это слишком хорошо, слишком живо для просто игры.

Сейчас я иду по коридору универа, в руках папка с лабораторными, мысли витают где-то в воздухе. И вдруг впереди я вижу Тоху. Стоит в стороне, с парнями. Они смеются, громко переговариваются между собой, как и всегда. С ним Вадя, Паха, ещё двое парней.

Сердце ухает так резко, что я едва не спотыкаюсь. Глупо, но хочется подойти, просто поздороваться. Вроде ведь ничего особенного… Но когда наши взгляды встречаются, в животе всё выворачивает.

Ровно столько же будет глупо просто пройти мимо, когда вчера мы целовались весь вечер без остановки, когда губы до сих пор чуть припухшие от его напора.

Иду к ним, Тоха видит меня, и на секунду что-то меняется в его лице.

— Привет, — голос выходит тише, чем хотелось бы. Кажется, что меня никто не услышал.

— Ну здаров, хромая, — фыркает блондин. А нет, все-таки меня услышали. — Чё те надо?

Ребята захихикали. Один толкает другого в бок, кто-то свистит, и у меня всё резко оседает внутри.

Секунду жду, что Тоха встанет за меня. Откроет рот, скажет хоть что-то, но…

Он молчит. Стоит, будто не знает, куда деть руки. Смотрит то на меня, то на своих и ничего не происходит.

Вот это тишина громче любого смеха. В горле пустота, а сердце будто в пропасть падает. Да, Тоха ничего мне не обещал, я толком не знаю, что происходит между нами. Понимаю, что это все, скорее всего, просто игра, да. Но все равно какого-то черта дико хреново себя ощущаю. Как полная дура.

Я тут же беру себя в руки, делаю вдох, пытаюсь ухмыльнуться, хотя пальцы дрожат.

— Да ничего, — тяну. — Уже ничего.

Парни сперва зависают, потом кто-то фыркает:

— Ну так иди куда шла. Че стоишь тут, воздух нам портишь?

У меня внутри вдруг разливается ледяное спокойствие, как после ожога. Больно, но уже без паники. Может, это и есть способ выжить.

— Смотри не задохнись, придурок! — рычу я, не сдержавшись.

Тоха вдруг оживает, берёт меня за локоть.

— Рит, погоди.

Отводит в сторону от его стайки.

— Не обращай внимания, ладно? Они просто идиоты.

Он говорит тихо, почти шёпотом, а у меня в груди что-то хрустит.

— А-а-а… — я выдыхаю, иронично киваю. — Ясно. Они ничего не знают, а ты меня стесняешься.

Он морщит лоб:

— Да нет, это не так.

— Да брось! — я срываюсь. — Я же всё вижу, Тоха! Когда нас никто не видит — ты совсем другой. А теперь молчишь, будто я для тебя никто!

Слова летят сами. Горло греет злость, но под ней прячется чистый страх. Страх, что он и правда играл. А я? Играла ли я? Вот, в чем вопрос.

Мажор хватает меня за руку.

— Рит, не накручивай...

— Не ври.

— Я не вру, — говорит глухо. — Просто… Я не хотел пока никому рассказывать. Говорят же, счастье любит тишину.

Я горько усмехаюсь, почти кричу:

— Да к чёрту твоё счастье! Сам и оставайся в своей тишине!

Поворачиваюсь, собираюсь идти дальше. Пусть он катится на все четыре стороны! Пусть эта игра взорвётся к чертям, мне плевать, мне не больно.

Но он снова перехватывает.

— Рит, стой! — в голосе что-то новое, будто сам не верит, что говорит это. — Ладно. Хочешь огласки, да? Окей.

Я не успеваю осознать, что происходит. Он делает шаг, один, второй. И вдруг всё вокруг будто растворяется. Его руки ложатся на мою талию, губы горячие и настойчивые.

Я пытаюсь отстраниться, но потом понимаю, что уже поздно. Мир сужается до его запаха и того, как пульс взлетает к виску.

Позади кто-то выкрикивает что-то ржачное, кто-то свистит, кто-то хлопает в ладоши. Всё кажется далеким и глухим, только ладони парня держат меня будто якорь, как в один из вечеров на катке, когда он не дал мне упасть.

Смешно, ведь тогда я боялась льда, а сейчас его самого.

Тоха отрывается от меня, дыхание сбито, глаза такие, что я не могу выдохнуть.

Тишина. Даже его друзья на пару секунд рты позакрывали.

Я чувствую его вкус, сладкий и горьковатый одновременно, как кофе без сахара.

И где-то вдалеке внутри звучит шепот подсознания:

«Не влюбляйся. Не вздумай…»

Но поздно: я уже падаю, и нет никакой игры. Только Тоха и это идиотское чувство, которое я так тщательно прятала, как бесполезный огонёк в ладонях.

Мажор смотрит на меня чуть виновато, чуть растерянно, но не отрывает взгляда ни на секунды.

— Видишь? — тихо спрашивает. — Теперь знают все. И ты знай, что я вовсе тебя не стесняюсь.

А я лишь молчу. Потому что сказать больше нечего. Потому что мне вдруг начинает казаться, будто с этим поцелуем мы оба перестали играть.