Рита

— Сегодня состоится вечеринка в честь начала учебного года, — произносит мажор, и я, конечно же, догадываюсь, к чему он клонит. Глаза вспыхивают азартом, но за этим блеском коварство, которое я уже за такое короткое время научилась различать.

— В восемь вечера ты должна быть там. Локацию пришлю.

Он облокачивается на подоконник, и в его позе такое ленивое превосходство, будто мир крутится вокруг него. Вокруг проходят студенты, кто-то смеётся, кто-то громко обсуждает пары, но я словно выпала из этого гомона, слышу только его голос. Сначала Тоха просто улыбается. А потом его улыбка меняется и становится хищной, с пряным оттенком самодовольства.

— Только не думай, что будешь гостем, — медленно произносит он, прищуриваясь. — Тебе будет отведена особая роль.

Слова звучат нарочито невинно, но от этого не менее мерзко. По спине пробегает знакомый холодок, будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника.

Боже. Что он задумал на этот раз?

Мерзавец любит эффект, любит публичность. Главное, чтобы я оказалась в центре, под прожекторами его издёвок. Я стараюсь не показывать, как внутри меня всё смешивается: раздражение, страх, злость. Хотя, если честно, кажется, хуже, чем вчера, уже не будет. После леса меня, наверное, мажор не сможет ничем напугать. Тогда я уже поняла, насколько далеко он готов зайти ради собственного удовольствия. Но затем в голове всё же мелькает сомнение: сможет. Конечно сможет. И сделает это красиво, со вкусом. Ему ведь нужно, чтобы было эффектно, чтобы я унижалась, чтобы все видели, кто тут главный.

Его глаза оценивающе скользят по мне, с ленивой усмешкой. Он будто заранее наслаждается тем, что ещё не случилось.

— Начало в восемь, — напоминает он снова, доставая телефон. — Адрес пришлю. И не смей опаздывать.

Я усмехаюсь, делаю вид, что меня это не впечатляет, хотя внутри всё содрогается.

— Только попробуй не явиться, — добавляет тихо, почти ласково, но именно в этой мнимой мягкости слышится угроза. Голос у мерзавца холодный и низкий, от такого не по себе становится даже в людном месте.

— Не переживай, мажорчик, — отвечаю, чуть наклоняясь вперёд. — Я не из пугливых.

Он коротко хмыкает, с лёгким презрением, и медленно скользит взглядом вниз, к моей больной ноге.

— Воу, какая смелая. Нога как? Не болит?

Его глаза цепляются за ногу чуть дольше, чем нужно. Внутри меня всё взвивается, кровь стучит в висках. Он делает это нарочно медленно, открыто, чтобы я почувствовала себя уязвимой.

— Тебе бы лучше молиться, чтобы не болела, — бросаю резко. — Иначе...

Он приподнимает бровь, почти насмешливо.

— Иначе что?

Улыбаюсь уголком губ, чувствуя, как натягивается струна внутри.

— Иначе кое-кто объяснит полиции, как я вообще оказалась в том чёртовом лесу.

Тишина. На долю секунды в глазах Тохи проступает явное раздражение, почти испуг. Мышца у рта дёргается, он сжимает подбородок, пальцы вздрагивают. Небольшая деталь, но я замечаю.

Он не такой всемогущий, как притворяется. Я в этом уверена на все сто. Боится, просто не показывает. И это осознание греет сильнее любого солнца.

Вот и проявилась трещина в броне его самоуверенности. Отлично. Значит, боится. Значит, не всё так просто в его золотом мире, где все друзья поддакивают, а девчонки послушно смеются над его плоскими шуточками.

— Смеешь мне угрожать? — нервно усмехается он. Смех неестественный, колкий, звенит, как натянутая струна.

— Ха!

Я делаю шаг ближе, несмотря на боль в ноге, и смотрю прямо ему в глаза. Больно, но отступать нельзя.

— Я тебя не боюсь, мажор. Ясно?

Пауза. В ней тяжело дышится. Воздух густой, как перед грозой.

Тоха вдруг перестаёт улыбаться. Глаза становятся какими-то стеклянными, жёсткими, в них проступает едва сдерживаемая злость.

— А стоило бы, — шипит он и резко хватает меня за подбородок. Пальцы врезаются в кожу, больно. Воздух будто сжимается, становится вязким. В коридоре всё так же шумно, кто-то проходит мимо, но мне кажется, что вокруг лишь звенящая тишина. И наше дыхание.

— Уж больно ты дерзкая, — выдыхает он. — Так я мигом сотру эту дерзость. Если захочу.

Дышу неровно. Сердце колотится в рёбра, громко, будто на весь коридор. Боль не даёт сказать слово, но я всё же нахожу в себе силы выдавить:

— Пусти.

Мерзавец держит ещё пару секунд, будто проверяет, сколько я выдержу, а потом отпускает. Резко и сухо, словно отбрасывает ненужную вещь. Словно ничего и не было, однако кожа горит там, где его пальцы оставили след.

Отстраняюсь, выпрямляюсь и смотрю на гада снизу вверх. Не позволю себе отвести взгляд.

Антон улыбается снова, но уже без прежнего задора. Улыбка выжженная, усталая, злая.

— До вечера, хромая, — произносит, делая акцент на последнем слове. — Эту вечеринку ты точно не забудешь.

Поворачиваюсь и иду прочь. Хромаю. Да, нога снова предательски напоминает о себе, но это неважно. Главное — не оглядываться. Не дать мерзавцу ни капли удовлетворения. В груди кипит злость, и сквозь неё пробивается странное, жгучее чувство: азарт.

Да, я знаю, что мажор задумал что-то мерзкое, что вечер не станет лёгким. Знаю, что он будет ждать момента, чтобы ударить больнее. Но отступать — значит признать поражение, дать ему повод думать, что снова победил.

А я больше не хочу быть той, кого унижают и диктуют свои правила.

В этот момент я понимаю: бояться я могу сколько угодно, но действовать всё равно буду по-своему. Даже если придётся идти туда, где страшно.