На выступе дома, под венецианским окном, пожилой букинист разложил свои книги и гравюры, изображающие старинные корабли и седых адмиралов.

Окно закрыто. Ветер перелистывает страницы книг. Тени от акаций перебегают по тротуару.

Букинист сидит на табурете и, надев очки, читает толстую растрёпанную книгу.

К букинисту подходит низенький усатый старик – дядя Федя. Он в матросском тельнике под рваным пиджаком. Через плечо у него перекинута на ремне винтовка. Дядя Федя держит двумя руками кепку, наполненную чем-то тяжёлым.

– Вот! – говорит он и встряхивает кепку. – Угощайся, Стёпа. Сладкая одесская абрикоса.

Букинист засовывает руку в кепку и отдёргивает её. Дядя Федя смеётся и высыпает из кепки к ногам букиниста кучу острых осколков.

– Имеешь богатый выбор, Стёпа, – говорит он. – Тут и наши, и немецкие, и румынские. А то, я замечаю, свежак задул с моря и покалечит все твои книги. Только, будь другом, положи на Пушкина осколок нашего зенитного снаряда. А на другие книги вали что хочешь, потому что до других книг я равнодушный.

– Дурень ты, Федя, – говорит букинист и начинает класть осколки на раскрытые книги. Ветер тотчас перестаёт переворачивать страницы. – Хоть ты и тёртый боцман и помнишь восстание на «Потёмкине», а всё равно – дурень.

Дядя Федя не успевает ответить. Вой сирен. Удары зениток. Букинист и дядя Федя прижимаются к стене и смотрят вверх. С тяжёлым гулом идут немецкие самолёты.

Венецианское окно распахивается. В нём появляется обрюзгший небритый старик. Рубаха у него расстёгнута, подтяжки висят сзади. Старик высовывается из окна, сердито смотрит на самолёты и говорит сварливым голосом:

– Что? Опять! Каждый час эти босяцкие штуки!

Дядя Федя снимает кепку и почтительно кланяется раздражительному старику:

– Доброго здоровья, товарищ Файнштейн. Как спали?

Свист. Все наклоняются. Взрыв поблизости.

– Не угадал, – говорит дядя Федя. Целил в будку для зельтерской, а попал, видать, в гальюн на портовом спуске.

– Ты бы помолчал, Федя, – говорит букинист.

– Я сейчас в карауле стоял на Пересыпи, так я шесть часов молчал, как тумба, – отвечает дядя Федя. – Эх-хе-хе, нету, видать, у вас пациентов, товарищ Файнштейн!

– Какие сейчас пациенты у зубного врача, я вас спрашиваю! – сердится Файнштейн. – Только идиот…

Свист. Все наклоняются. Взрыв.

– …Только идиот, – продолжает Файнштейн, – захочет пломбировать зубы при такой ситуации. И какой чудак, говоря мягко, будет покупать при этой же ситуации ваши книги, уважаемый Степан Петрович?

– Ну, нет, – возражает дядя Федя. – Который настоящий боец, тот любимую книгу сбережёт до последнего часа.

К книжному развалу подбегает высокая девушка. Ветер треплет её волосы.

– Здравствуйте, Степан Петрович, – приветливо говорит она букинисту, берёт томик Пушкина и начинает торопливо перелистывать его.

Свист. Все наклоняются. Взрыв, но уже отдалённый.

– Страница шестьдесят седьмая! – кричит девушке букинист. – Вы помните? Или вы забыли?

– Помню, – отвечает девушка, находит шестьдесят седьмую страницу и незаметно достаёт из книги вложенную туда записку. Читает её застенчиво и радостно.

– Спасибо, Степан Петрович, – говорит она, смутившись до слёз. – Я тороплюсь к себе на радио. Прощайте.

Девушка быстро прячет в книгу взамен взятой записки запечатанный конверт и уходит. Оборачивается и говорит умоляющим голосом:

– Только не продайте по ошибке эту книгу, Степан Петрович. Слышите?

– Вы мне уже пять раз об этом говорили, – ворчливо отвечает букинист.

Девушка убегает.

– Ну, дела! – вздыхает дядя Федя. – Теперь, надо думать, в скорости сюда заскочит за этим письмом молодой лейтенант со сторожевого катера. Устроили себе из Пушкина почтовый ящик! А почему? Потому что осада и свидеться им никак не фартит.

– Откуда ты всё это знаешь? – спрашивает букинист.

– А ты, своим порядком, знаешь, что такое боцманский глаз? – спрашивает дядя Федя. – И чтоб ему, этому глазу, не увидеть, какая с твоим Пушкиным заварилась история?

– Ты бы помолчал, Федя, – просит букинист.

– В могиле я помолчу.

– И я, знаете, тоже смотрю из окна и кое-что замечаю, – говорит Файнштейн. – У него, я вам скажу, совсем неплохой вкус, у этого молодого лейтенанта.

Файнштейн закрывает окно и задёргивает его занавеской.

По тротуару проходят вооружённые краснофлотцы в касках, с гранатами у пояса. Двое из них останавливаются около букиниста и рассматривают книги.

– На Фонтане фронт держите? – спрашивает Федя.

– А хотя бы и на Фонтане, – отвечает высокий краснофлотец с дыней в руках.

– На трамвае на фронт ездите?

– Очень свободно, что и на трамвае.

– Удобство, – замечает дядя Федя. – Ни в одном городе бойцы на трамвае на фронт в окопы не ездят, только у нас в Одессе. Наш город знаменитый, весёлый город. А отвечать ты мне должен без всяких фиглей-миглей, без всяких «хотя». Отвечать должен по форме и с уважением. Ты, видать, морячок, ещё серый, а я – бывший боцман сверхсрочной службы Ковальчук.

– Приятно познакомиться.

– Я с Матюшенкой за руку держался, и сам советский адмирал Жуков в случае чего всегда призывает меня к себе и спрашивает: «Ты как, дядя Федя, располагаешь: соответствует это моё мероприятие духу нашего доблестного флота или не очень оно ему соответствует?»

– Ну уж это конечно, – насмешливо говорит высокий краснофлотец. – Адмирал без вас как без головы. Это уж точно.

– Эх ты, – с досадой говорит дядя Федя. – Салага – и есть салага. Если бы не геройство твоё, да не то, что ты, видать, справный боец, сказал бы я тебе крепкое приморское слово.

– А вы скажите, папаша, – с наигранной ласковостью отвечает краснофлотец. – Я не обижусь. Я к старикам имею снисхождение.

– Нужно мне твоё снисхождение, как кошке поклон, – сердится дядя Федя.

Пока дядя Федя препирается с высоким краснофлотцем, второй, низенький краснофлотец берёт с развала томик Пушкина и перелистывает его. Букинист, занятый ссорой, не замечает этого.

– Сколько стоит Пушкин? – спрашивает низенький краснофлотец, но букинист не отвечает.

Дядя Федя и высокий краснофлотец смотрят друг на друга и качают головами.

– Эх ты! Шваброй тебя мало тёрли.

– Эх вы, папаша!

К книжному развалу быстро подходит молодой моряк-лейтенант. Файнштейн отодвигает занавеску и смотрит через стекло на лейтенанта.

– Что здесь у вас происходит? – спрашивает лейтенант.

– Да, так… ничего… – уклончиво отвечает дядя Федя. – Разговор про то да про сё. Обыкновенный разговор.

Лейтенант улыбается, ищет на развале какую-то книгу и не находит.

– Я помню, что у вас был томик Пушкина, – смущённо говорит лейтенант. – Неужели продали?

– Не может этого быть! – встревоженно отвечает букинист, встаёт, роется в книгах и замечает томик Пушкина в руках у краснофлотца. Отбирает у него книжку и строго говорит:

– Эта книга не продажная, молодой человек. Хотите стихи – так возьмите Багрицкого. Тоже был хороший поэт.

– Багрицкого я насквозь знаю, – отвечает краснофлотец. – Эх, всё равно, давайте!

Резкий звонок трамвая. Низенький торопливо расплачивается, и оба краснофлотца бегут по тротуару к трамваю.

Дядя Федя бросается вслед за высоким краснофлотцем.

– Стой! – кричит он. – Стой, браток!

Краснофлотец останавливается. Дядя Федя протягивает ему руку.

– Старайся, салажонок, чтобы черноморцы тебя не стыдились. Вертайся здоровый.

Трамвай отходит. На нём гроздьями висят вооружённые люди. Дядя Федя возвращается.

Букинист протягивает лейтенанту томик Пушкина и таинственно говорит:

– Шестьдесят седьмая страница. Самую малость опоздали, товарищ лейтенант.

Лейтенант смущённо кивает, раскрывает книгу и достаёт конверт. Прячет письмо в карман кителя. Дядя Федя подходит к лейтенанту и просительно снимает шапку.

– Уважьте старого боцмана, товарищ лейтенант.

– А что?

– Возьмите добровольцем на катер. Тридцать лет плавал, засолился, как тарань. Не береговой я, товарищ лейтенант.

– Я поговорю с командиром соединения. Завтра я буду здесь к вечеру и дам вам ответ. Я думаю, что он согласится.

– Рад стараться, товарищ лейтенант.

– Сколько вам лет?

– Шестьдесят, а может и все шестьдесят три.

– Многовато, – говорит лейтенант. – Трудно придётся, боцман. Завтра мы идём на рискованное дело. От него будет зависеть судьба сотен наших моряков.

– На лиман подадимся? – хитро спрашивает дядя Федя и подмигивает лейтенанту.

– Узнаете.

– Виноват, товарищ лейтенант.

Лейтенант козыряет и уходит.

– За лиманом немцы окружили наших морячков, – таинственно говорит дядя Федя. – Это мне известно. И такая у меня думка, что пойдём мы их выручать. Эх, Стёпа, давно у меня палуба не качалась под ногами!

Файнштейн открывает окно, высовывается.

– Я, знаете, – говорит он, – удивляюсь на современную молодёжь. Книгу за пазуху – и в бой. Мне это начинает нравиться. И ещё я вам скажу: всё-таки неплохой вкус у этой милой девушки. Что это? Опять?

Нарастающий свист. Файнштейн прячется, захлопывает окно. Тяжёлый взрыв. Сыплются стёкла. Мимо букиниста бегут санитары со свёрнутыми носилками.

– Дальнобойный, – говорит дядя Федя. – За углом рванул, гад. Ты бы, Стёпа, закрыл свою лавочку.

– Что ты, Федя! – пугается букинист. – Сам видишь, что иному бойцу книга нужна, как письмо от невесты. А ты говоришь – закрыть. Что ты, Федя!

Дядя Федя не отвечает. Он пятится к стене и стаскивает с головы кепку. Мимо окон санитары проносят носилки. На них лежит светловолосая девушка.

– Она! – говорит дядя Федя, бросается к санитарам и хватает одного из них за руку. – Раненая? – спрашивает он быстрым шёпотом.

– Нет, не раненая, – отвечает санитар. – Убитая.

Санитары проходят.

– Убитая, – тихо повторяет дядя Федя и смотрит на букиниста. – Значит, она была здесь поблизости, Стёпа?

Букинист сидит сгорбившись и не отвечает.

– Стёпа, ты слышишь, Стёпа?

Дядя Федя бросает кепку на тротуар.

– Не смотрел бы я ни на это море, ни на солнце, Стёпа. Любила, значит, девушка – и нет её. Как ветром сдуло, Стёпа.

Букинист судорожно начинает поправлять галстук. Руки у него трясутся.

– А лейтенант? – кричит дядя Федя. – Что же будет с человеком, Стёпа?

– Ничего я не знаю, Федя, – бормочет букинист и никак не может поправить галстук. – Ты бы немного помолчал.

– Пошли до Файнштейна, – решительно говорит дядя Федя и стучит винтовкой в окно. – Пошли посоветуемся.

* * *

Комната Файнштейна. Файнштейн сидит на кровати, уставившись в пол. Букинист стоит, сгорбившись, у стола. Дядя Федя ходит по комнате и делает множество движений, выдающих его растерянность, – переворачивает пустой стакан на столе вверх дном, обрывает листья у фикуса, зажигает и гасит спички.

– Плохой выбор у смерти, я вам скажу, – говорит Файнштейн. – Вот сидит старый зубной врач без пациентов. Так осколок летит как раз мимо него и убивает красивую девушку. Вы знаете, на что она была похожа? На ветку с цветами, забрызганную росой. Да. Так сказал один наш одесский писатель о любимой женщине. Только я забыл фамилию этого писателя, дай ему бог жить и жить. Он таки неплохо сказал.

– Что же делать? – спрашивает букинист. – Завтра вечером придёт лейтенант, а на странице шестьдесят седьмой будет пусто. Что я ему скажу? Что я ему могу сказать, когда у меня руки трясутся.

– Узнает лейтенант, – говорит дядя Федя, – душа у него ссохнет. Какой с него тогда будет командир? Ослабнуть может человек. – Дядя Федя стучит прикладом о пол. – И пойдёт он на рискованное дело с разворошённым сердцем, и очень свободно, что проиграет он это дело и через то погибнут сотни морячков. Не могу я этого допустить.

– Вы безответственно шумите! – говорит Файнштейн. – Оно так и будет, как вы предсказали. Закон жизни. И вы ничего не сможете сделать.

– Я, прямо сказать, много врал, – тихо говорит дядя Федя. – Отпираться не буду. Понятно, без надобности врал, только для интересу. А теперь пришло время, чтобы соврать мне ещё раз для спасения морячков и для доблестной нашей победы.

– И чего вы только хотите? – спрашивает Файнштейн. – Я не понимаю.

– А хочу я, дорогой товарищ Файнштейн, чтобы написали мы письмо от этой девушки, как от живой, тому лейтенанту. Письмо про большую её любовь. И заложили в Пушкина на шестьдесят седьмую страницу. Придёт он завтра, прочтёт и пойдёт в бой со светлым сердцем. И победит безусловно. А потом судите меня за обман военным трибуналом. Я – весь тут. Я ответ буду нести перед всей Одессой. И оправдает меня трибунал, и лейтенант простит, и она бы простила, если бы могла про это знать. Сказала бы: «Спасибо вам за это, дядя Федя».

Голос дяди Феди дрожит.

– А знаете, – говорит Файнштейн, – вы таки молодец, товарищ Ковальчук.

– Совсем ты не дурень, Фёдор, – соглашается букинист.

– Так давайте писать. Берите ручку, бумагу.

– Ой, трудное дело! – вздыхает Файнштейн. – Что я могу написать про любовь, когда я всю жизнь возился с кариозными зубами. Лучше взять книгу с полки, потому что в каждой книге есть про любовь, и списать оттуда.

Файнштейн подходит к полке, берёт книгу, пробегает несколько страниц.

– Вот! Это будет как раз. Диктуйте мне, Степан Петрович.

Файнштейн даёт книгу букинисту, отчёркивает ногтем нужное место и садится за стол.

Букинист диктует:

– «Я думаю о тебе с такой огромной нежностью и любовью, что у меня замирает сердце. Будь спокоен. Если найдётся время, то взгляни завтра в полдень на облака над морем и подумай, что я тоже в эту минуту смотрю на них, и, может быть, тебе станет хорошо от сознания, что наши взгляды встретились, хотя мы далеко друг от друга. Прощай, родной мой».

– Вот! – говорит букинист.

– Как её звали? – спрашивает Файнштейн.

– Не знаю, – отвечает букинист. – Не надо подписи. Она же могла забыть подписаться.

* * *

Сумерки. Сгорбившийся букинист сидит на табурете. В комнате, у окна, облокотившись на подоконник, стоит Файнштейн. Дядя Федя чистит винтовку. К книжному развалу подходит мальчик с двумя лопатами, жадно смотрит на гравюры кораблей.

– Нравится? – спрашивает дядя Федя.

– Нравится, – шёпотом отвечает мальчик.

– Купить не осилишь?

– Не осилю, – также шёпотом отвечает мальчик.

– А куда же это ты, пацанчик, топаешь с двумя лопатами?

– На Ближние Мельницы. Рыть окопы.

Мальчик не отрываясь смотрит на одну из гравюр. На ней изображён красавец линейный корабль с андреевским флагом. Корабль идёт на всех парусах по штормовому морю. Букинист берёт гравюру, протягивает мальчику.

– На, бери. За лопату.

– А зачем вам лопата? Вы же старенький.

– Я тоже буду копать этой ночью рвы против танков. Бери.

Мальчик хватает гравюру, оставляет одну из лопат и, прижав гравюру к груди, убегает.

Внезапно Файнштейн отшатывается и захлопывает окно. Букинист делает вид, будто он что-то потерял, и шарит руками по земле около своего табурета. Дядя Федя встаёт. К книжному развалу подходит лейтенант.

– Пойдёте со мной на корабль, – говорит он дяде Феде. – Командир соединения согласен.

– Покорнейше благодарю, товарищ лейтенант! – хрипло отвечает дядя Федя.

Лейтенант подходит к книгам, берёт томик Пушкина, раскрывает его, достаёт записку, отходит в сторону и разворачивает её. Букинист втягивает голову в плечи. Файнштейн отходит от окна в глубину комнаты. Дядя Федя пристально следит за лейтенантом.

– Как быстро темнеет, – говорит про себя лейтенант и оглядывается.

Вой сирены. Гул самолётов. В густом сумраке, усиленном тенью акаций, загорается ослепительная ракета, сброшенная с немецкого самолёта. Она медленно опускается. Лейтенант жадно читает записку при свете ракеты. Выражение необычайной радости появляется у него на лице.

– Прочитали? – спрашивает дядя Федя.

– Да, прочитал, – смущённо отвечает лейтенант. – А что?

– Да так, ничего! – отвечает дядя Федя. Прикладывается из винтовки и стреляет в ракету. Ракета гаснет.

Лейтенант смеётся и берёт дядю Федю за плечи.

– Чудесно! – говорит он. – С таким стрелком, как вы, мы выиграем операцию.

– Если у командира сердце счастливое, всегда бывает удача, – отвечает дядя Федя. – Есть у меня такая думка, что весело у вас на душе, товарищ лейтенант.

– Да, пожалуй, – соглашается лейтенант. – Как вы догадались?

– Боцманский глаз – он всё видит, товарищ лейтенант.

– Ну что ж, пойдёмте – говорит лейтенант, быстро прячет в книгу ответную записку, кладёт книгу на место, прощается с букинистом и уходит.

Дядя Федя крепко трясёт руку букинисту, машет Файнштейну и уходит вслед за лейтенантом.

Файнштейн открывает окно.

– Я, знаете, – говорит он букинисту, – удивляюсь на современных стариков. Очень удивляюсь. Это мне даже нравится.

Букинист молчит и складывает книги. Руки его дрожат.

* * *

Радиорубка. Темнота. Слабым накалом горят лампочки на приборах. За открытым окном шумит и вздыхает море. В нём мигают, как зарницы, вспышки орудийного огня. Доносятся тяжёлые залпы.

К окну кто-то подходит, закрывает его, спускает плотную штору и включает свет. Это – высокая девушка, та, что приходила за письмом к букинисту. Она садится к микрофону и говорит:

– Слушайте! Слушайте! Говорит осаждённая Одесса. Этой ночью наш морской десант под командой лейтенанта Бахметьева… – Девушка на мгновенье умолкает, прикрывает глаза ладонью и, улыбаясь, повторяет: – …Лейтенанта Бахметьева высадился в тылу у немецких частей, окруживших два дня назад подразделение наших моряков, и нанёс внезапный удар по немецким частям. Освобождённые моряки совместно с десантом опрокинули после короткой и ожесточённой схватки немецкие и румынские части и преследовали их километра два. Взяты большие трофеи и пленные. Во время боя особенно отличился доброволец, бывший боцман броненосца «Ростислав» товарищ Ковальчук.

Девушка замолкает, выключает микрофон, снова закрывает ладонью глаза и говорит:

– Он жив, жив, жив.

* * *

Девушка быстро идёт по ночным грозным улицам Одессы. Шумят под ветром акации. Тёмные валы баррикад. Далёкие зарева. Гулкие взрывы.

Девушка подходит к окну, под которым всегда сидит букинист. Светает. Окно закрыто. Девушка садится на выступ стены, кутается в лёгкий платок и неподвижно смотрит вдаль. Глаза её сияют. Она часто взглядывает на часы на руке.

– Как далеко до рассвета, – говорит она, хотя косое солнце уже освещает вершины акаций.

Занавеска в окне отдёргивается. Заспанный Файнштейн открывает окно, садится на подоконник и закуривает.

– Одесса, Одесса! – говорит он в пространство. – Сколько здесь моря, сколько солнца и сколько храбрых людей.

Девушка подымает голову.

– Милый город, – говорит она.

Файнштейн замечает её, вскрикивает, отшатывается, потом высовывается в окно и говорит свистящим шёпотом:

– Послушайте, вас же убили. Они умрут от разрыва сердца, если вас увидят. Что же теперь делать, я не понимаю. Спрячьтесь пока у меня.

Девушка встаёт и с недоумевающей улыбкой смотрит на Файнштейна.

* * *

Букинист раскладывает книги. Подходит усталый, запылённый дядя Федя, здоровается, садится под стеной, ставит между ног винтовку.

– Накрутили мы, Стёпа, немцам хвост, – говорит он. – Слыхал радио? Да всё одно, – радости у меня нету. Сейчас лейтенант сюда придёт, кинется к Пушкину, а там пусто.

– Да, пусто, – говорит букинист.

Распахивается окно. В нём появляется Файнштейн.

– Привет, молодые люди, – говорит он развязным тоном. – Тысячу приветов в это прелестное утро!

Букинист и дядя Федя с изумлением смотрят на Файнштейна. Файнштейн поёт надтреснутым голосом:

– Вы, послушайте, как это, – осторожно говорит дядя Федя, – вы пьяный, что ли? Что за фигли-мигли, когда у людей балласт на душе. Распиликался, как птичка на ветке. Сейчас лейтенант сюда придёт, так я посмотрю, что вы ему скажете.

– Я, знаете, ему ничего не скажу, – отвечает Файнштейн. – Он поймёт меня и без слов.

Дядя Федя качает головой.

– До чего у вашей профессии слабые нервы. Слетели вы с катушек, товарищ Файнштейн. А отчего? От тех паршивых немецких бомб, что ли?

К букинисту подходит лейтенант.

– Ну, как мой Пушкин? – спрашивает он.

Букинист начинает судорожно распаковывать одну из книжных пачек. Дядя Федя стоит помертвевший. Файнштейн смотрит на лейтенанта и смеётся.

– Замолчи, подлый ты человек! – шипит на него дядя Федя.

Файнштейн делает какие-то знаки в глубину комнаты. Там мелькает тень девушки. Тотчас хлопает парадная дверь, и девушка, смеясь, бросается к лейтенанту, протягивает ему руки и с ослепительной улыбкой смотрит ему в глаза. Дядя Федя в ужасе пятится, хрипло вскрикивает, шарахается в сторону, но девушка крепко берёт его за руку. Букинист роняет книгу. На лице его выражение смущения и радости.

– Я всё знаю, – говорит девушка, – спасибо, дядя Федя. Спасибо вам, и Степану Петровичу, и товарищу Файнштейну. Если бы я действительно умерла, вы бы не могли поступить лучше.

– Вот, понимаешь, – смущённо бормочет дядя Федя, вытирает рукавом пот со лба и хихикает, – какая получилась петрушка. Видать, что я обознался, когда дальнобойный рванул за углом.

– А всё хвалишься – боцманский глаз да боцманский глаз! – насмешливо говорит букинист.

* * *

Под тем же окном букинист торопливо обрывает у книг переплёты и складывает книги кучей на тротуаре. Букинисту помогает дядя Федя. Файнштейн в пальто и старомодном канотье высовывается из окна и протягивает букинисту тёмную бутылку.

– Вот керосин, – говорит он. – Спички есть?

– Есть.

– Эх, Стёпа, – бормочет дядя Федя, – покидаем мы с тобой Одессу. Душа у меня спеклась от горя. И лучше бы я руки себе сжёг, чем эти великолепные книги.

– Ничего я немцам не оставлю, ни одной строчки, – говорит букинист. – Ночи я не спал, берёг эти книги, читал их… Нету лучшего счастья, Федя, как с книгами сдружиться с самых малых лет. Не было у меня ни жены, ни детей, Федя, ни любимой женщины, а были вот эти друзья. Всё равно что я друзей своих убиваю. Да что говорить, Федя!

Отдалённые крики пароходных сирен.

– Пора, – говорит дядя Федя. – Транспорта скоро отваливают. Пора, Степан. Весь город уже пустой.

Букинист трясущимися руками поджигает груду книг.

Выходит Файнштейн. Книги горят. Букинист снимает шапку и плачет. Дядя Федя и Файнштейн молча смотрят на пламя.

– Ну, пошли, – говорит наконец дядя Федя. – Значит, Стёпа, ты ни одной книги не сберёг. Со всеми попрощался.

– Нет, – отвечает букинист. – Одну книгу я с собой взял. И будь другом, Федя, ежели убьют меня или я умру, похорони меня с той книгой в руках. Вот с этой книгой, Федя.

Букинист достаёт из-под пальто томик Пушкина.

– Была эта книга помощницей редкой любви и геройства, – говорит букинист. – Дороже она мне всего на свете.

– А интересно, – говорит дядя Федя, – что там на этой самой шестьдесят седьмой странице? Прочитай напоследок, Стёпа.

Букинист раскрывает книгу и читает:

– Вот, – говорит печально дядя Федя, – какие слова. Жалко мне Чёрного моря, и весёлой Одессы, и вольного воздуха. Сказать не могу, как жалко. Быть не может, чтобы отгудели наши пароходы, Стёпа.

– Ещё как загудят, дорогой товарищ Ковальчук, – говорит Файнштейн. – Дайте время.

– Будет тебе, Федя, – говорит букинист, – и Чёрное море, и Одесса, и вольный воздух. Потерпи. Вернётся к нам родная земля.

Букинист, дядя Федя и Файнштейн медленно уходят.

На тротуаре догорают книги.