События, развернувшиеся передо мной лишь мгновение назад, выжжены в памяти, словно герб на старинной золотой монете. Ослепительный луч, пронзив кромешную тьму, в которой я пребывала, обвил меня коконом нежности и любви и, словно комета, умчал сквозь бескрайнюю вселенную. Явление столь странное, сколь и непостижимое, сотканное, казалось, из мистики и тайны, ускользающей от моего понимания.

Шепот древних религий гласит, что в час смерти душа предстает пред ликом Всевышнего, дабы держать ответ за содеянное. И лишь по тяжести грехов Господь определяет ее участь: вечное блаженство рая или неумолимый ад.

Леденящая мысль о смерти сковала меня ужасом, но хватка его оказалась недолгой. Всей своей сущностью я ощутила, как неведомая сила помещает меня в нечто тесное и, к моему изумлению, живое. Откуда эта уверенность? Учащенный стук сердца, едва различимое дыхание — все говорило о том, что я не умерла. Я жива!

Пробуждение обрушилось внезапно, словно удар молнии. Сознание ещё не успело осознать, что мучения позади, а я уже чувствовала своё тело. Но почему оно такое… чужое? Словно сжатое в тиски. Я попыталась проникнуть вглубь ощущений, и лучше бы мне этого не делать. Кожа пылала адским пламенем. Боль, словно рой раскалённых игл, пронзала каждую клеточку. Казалось, меня бросили в кипящую лаву. Каждый вдох обжигал лёгкие нестерпимым жаром, и я молила об одном — глотке ледяной воды.

— Пи… — прошептала я пересохшими, потрескавшимися губами, тщетно пытаясь их облизать. Вкус крови, солоноватый и металлический, наполнил рот, словно я отведала ржавого железа. Разум, затуманенный мучительной болью, с трудом осознавал, что сорвавшийся с губ звук был чужим — грубым, как скрип старого, давно несмазанного колеса, и в то же время детским лепетом.

«Что за странность?» — мысль вспыхнула молнией, и я распахнула глаза. Из моего горла тотчас вырвался истошный крик. «Потерять оковы одной темноты, чтобы оказаться в других. Вырывший меня из тюрьмы мрака, кто бы ты ни был, ты что, издеваешься надо мной?».

Отчаяние хлынуло из меня рыданиями. Я попыталась сжаться в комок, обхватить колени, ища спасения в позе эмбриона, но резкая боль, словно хлыст, пронзила спину, заставив выгнуться дугой и закричать. Кожа на моей спине разрывалась, словно старый пергамент.

От безысходности я сжала кулаки и замерла, словно изваяние. Боль и страдания отступили на второй план, померкли перед лицом внезапного откровения. Шок сковал меня, когда я осознала: руки… это не мои руки. Маленькие, детские пальчики. Раздвинув их, я осторожно, словно боясь спугнуть видение, ощупала себя. И застыла, сражённая правдой: я в теле ребёнка. И тут, словно плотина рухнула, на меня обрушился поток воспоминаний. Обрывочные, как сны, но согревающие душу теплом и рождающие лёгкую улыбку. Восьмимесячную принцессу Ралину окружала любовь. Родители, братья, сёстры — все боготворили её. Но тут же, словно удар хлыстом, пришло осознание: малышка не выдержала мучительной боли от ожогов и умерла. Я заняла её место. Не по своей воле. Всё свершилось по велению загадочных высших сил, и только им одним ведомо, для какой цели.

Всхлип сорвался из горла, болезненным осколком расколов тишину. Реальность хлынула обжигающей волной, затопив сознание болью и отчаянием: что же теперь? Ралина еще не сделала и первого шага, а значит, и я пленница бессилия. Осторожно ощупав пространство, поняла, что лежу на холодном, голом камне. Медленно поднявшись на четвереньки, неуверенно перебирая руками и ногами, я вновь попыталась осознать, где я? Когда голова коснулась чего-то твердого, крик боли пронзил меня, словно молния.

Переведя дух, провела рукой по гладкой поверхности. Холод камня отозвался блаженством в груди, и стон облегчения вырвался на волю. Я подползла ближе, прижалась боком к ледяной глыбе и закрыла глаза, утопая в облегчении. Слёзы бессилия хлынули из глаз, и каждая капля, падая на камень, гулко отдавалась в тишине глухим шлепком.

Камень, словно живой, впитал жар моего тела, и я, превозмогая дрожь в руках, поползла дальше. Время потеряло счёт, пока я исследовала эту каменную чашу, ставшую моей тюрьмой. Порой под ладони попадались жёсткие волосы и колкие камушки. Тогда из горла рвался стон, и я, спеша очистить израненную кожу, вновь принималась ощупывать стены.

Но силы таяли, как дым. Обессилев, я прислонилась к прохладному камню, и рыдания вырвались наружу. Одна лишь мысль терзала сознание: выбраться отсюда самой невозможно. Куда идти в этой кромешной тьме? Я понятия не имела, где нахожусь.

В воздухе, густом и жарком, отчетливо ощущался запах псины, а не едкий смрад гари. Значит, огненный ад остался позади, кто-то успел вырвать меня из его объятий. Но кто? Может быть, пожарные? Но тогда бы я сейчас лежала в больничной палате, а не томилась в этом жутком месте. Если собрать воедино все обрывки воспоминаний и применить толику логики, выходит, что какая-то неведомая сила, возможно, в обличье собаки, вырвала меня из огня и притащила в свое логово. Но как она сама уцелела в том бушующем пламени, что навеки отпечаталось в памяти Ралины?

Как же остро не хватает знаний об этом мире, его правил, его опасностей… Впрочем, в том, что он иной, я уже не сомневалась. Сколько фэнтезийных саг про «попаданок» было зачитано до дыр! Их приключения казались такими манящими, такими невероятными, и вот, ирония судьбы, я сама оказалась заточена в чужом теле. И на этой мысли, словно в омут, сознание вновь поглотила липкая, туманная пелена небытия.

* * *

Не успела Гара до конца оплакать человеческое дитя погребальной песнью, как пещеру, служившую ей обителью, пронзил луч света — нежданный и чуждый. Он был подобен огненной стреле, сорвавшейся с небес. Люди называли его кометой. Но те кометы вонзались в землю с яростью, доселе невиданной, и не могли попасть в её логово.

Гончая, чуя недоброе, ощетинилась. Звериный оскал исказил ее морду, когда она, пятясь, ощутила мощь, исходящую от неведомого явления. Гара нутром понимала: ее сил не хватит, чтобы совладать с этим огненным копьем, да и сам хозяин, будь он здесь, не смог бы противостоять его испепеляющей силе.

Жаль было мёртвое человеческое дитя. От его крохотного тельца, опалённого лучом, и пепла не останется. За что такая участь выпала ему? Демоническая гончая не знала ответа, и потому её изумление достигло предела, когда в тишине раздался хриплый, просящий детский лепет.

Неведомый луч погас, и пещеру вновь окутала тьма. Не веря собственным ушам, Гара настороженно повела ими, пытаясь понять, что творится в её логове. Уловив слабое шевеление и призывный плач, она медленно приблизилась к краю каменной чаши и, замирая от изумления, стала наблюдать за копошащимся ребёнком.

Невероятно! Человеческое дитя было живо и, словно маленький слепой котенок, ощупывало прохладную гладь камней. Гара сосредоточенно наблюдала за беспомощными движениями малышки, и когда та, обессилев, легла и притихла, псина одним стремительным прыжком оказалась в своём обиталище.

Гончая, все еще не веря своему чутью, осторожно ткнулась влажным носом в крохотную детскую ручку. Не встретив ответа, Гара прилегла, навострив чуткие уши, пытаясь уловить едва различимое, частое дыхание. Ребенок спал… или потерял сознание, как это часто случалось с людьми. Особенно с демоницами. Чуть что — сразу в обморок перед правителем. А он и не замечает, лишь потом сжимает кулаки до побелевших костяшек и рычит в ярости: «Наглые притворщицы!» Сколько раз хотелось прикусить их пухлые задние места, но повелитель не разрешает.

Демоническая гончая немного отвлеклась от мыслей о ребёнке, чуть не подскочила, когда почувствовала, как крошечный ротик жадно прильнул к её набухшему молоком соску и несмело поначалу начал его призывно теребить.

* * *

Жар, словно живое существо, продолжал обвивать меня, просачиваясь сквозь кожу, вонзаясь тысячью раскаленных игл в тело. Я металась в бреду, ощущая под собой мерзкую липкость — лопнувшие волдыри, кровоточащие от каждого движения. Из моего иссохшего горла вырывался сип, чем-то похожий на предсмертный, а разум молил о единственной, спасительной капле воды.

Глухой стук вблизи вырвал меня из плена забытья. Сердце, стучавшее и без того в ускоренном ритме, теперь затрепетало от страха. Я догадывалась, что меня спас кто-то из животных, только кто здесь — враг или друг? Мои маленькие ручки затряслись от напряжения и страха. В ноздри ударил резкий запах псины, и я не знала, радоваться мне или содрогаться от ужаса?

Гнала прочь мысли, что я нахожусь в волчьем логове. Ближе к сердцу лежала мысль о собаке. Всё-таки она друг человека и зачастую приходит ему на помощь. Хотя… если она бродячая, одичалая, то, возможно, притащила меня в своё мрачное пристанище для того, чтобы утолить голод. И словно в ответ на эти сумрачные мысли, по моей голове скользнул горячий, влажный, шершавый язык.

Взвыв от кинжальной боли, пронзившей насквозь, я судорожно перевернулась на бок, и в этот раз крик, дикий и отчаянный, вырвался из груди. Непривычный, грубый детский плач резал слух, словно осколок стекла, и сознание отказывалось принять, что этот хриплый звук теперь исходит от меня.

Когда огненная волна боли немного схлынула, в нос ударил новый, чужой и вместе с тем до боли знакомый запах. Память, словно опытный алхимик, начала бережно раскладывать его на составляющие, тут же подбрасывая ускользающие образы… «Молоко!» — попыталась я выкрикнуть, но вместо слов из горла вырвался лишь невнятный, булькающий лепет.

Я протянула руку, робко ощупала пространство перед собой. Пальцы наткнулись на густую, жёсткую шерсть, и я погрузилась в её перебор, когда они прошлись по вздувшейся горячей коже, я замерла, словно громом поражённая.

В памяти всплыли обрывки рассказов, услышанных за мою недолгую жизнь, о собаках-спасительницах, выкармливающих и оберегающих брошенных детей.

Вывод обжигал сознание своей очевидностью: кто-то отнял у собаки щенков, и, услышав плач ребенка, она, не раздумывая, бросилась на помощь. В который раз мысль пронзила мозг: как я выжила в этом адском пламени? Но сейчас не время. Сейчас нужно унять этот всепоглощающий жар, что терзает меня изнутри и обжигает снаружи.

Рука нащупала упругий, тугой бугор. Осторожно приподняв голову, я коснулась губами горячей кожи, ища спасения. Наткнувшись на твердый большой сосок, примерно с большой палец взрослого человека, я с трудом жадно обхватила его ртом, инстинктивно прильнув к источнику жизни. Молоко, горячее и живительное, обжигало израненный рот и воспаленное горло, но я терпела, жадно глотая каждую каплю. Слёзы, обжигая солью, текли по щекам, смешиваясь с кровью и копотью на лице, а я ускользала мыслями в свою прежнюю жизнь, заново проживая её.

Я родилась двадцать третьего марта 2003 года в Самаре, городе, где эхо русской старины гулко отзывается в каждом камне мостовой, и росла в коконе безграничной любви и заботы. Мой отец, Илья Александрович Иванов, в лихие девяностые вместе с двумя неразлучными друзьями детства основал компанию, призванную согревать дома теплом и уютом, производя строительные и отделочные материалы. Мама, Валентина, была истинной волшебницей в мире оптики.

В пять лет мой мир, до того цельный и безмятежный, треснул пополам, расколовшись на осколки «красивых» и «некрасивых». Палачом выступила Анжела, надменная королева детсадовской группы. Скривив губы в презрительной гримасе, она приблизилась ко мне, ткнула пальцем, словно клеймом, и процедила ледяным тоном: «Ты не красивая. С тобой играть не станем».

Слова обрушились, словно шквал морозного ветра, опаляя нежную кожу детской души. В сердце зародилась ледяная сосулька обиды. Не находя слов для защиты, я инстинктивно схватила подвернувшийся под руку пластмассовый молоток, забытый воспитательницей из младшей группы, и со всей отчаянной силой обрушила его на голову Анжелы. Игрушка жалобно пискнула, и в тот же миг раздался оглушительный рев, возвестивший о начале новой, бурной эпохи в моей жизни.

Когда мама пришла за мной в детский сад, воспитательница обрушила на нас водопад упреков за мое якобы возмутительное поведение. Вечером не миновать было разговора с отцом. Но к моему величайшему изумлению, вместо взбучки он лишь посмеивался, приговаривая: «Против лома нет приема!» Мама же, напротив, надулась, и её ноздри раздувались от сдерживаемого гнева.

— Илья! — воскликнула она. — Как ты можешь! Нужно же что-то делать! — и с этими словами тяжело опустилась на диван.

— Обязательно, — пробормотал отец, почесывая бороду, — а меня сегодня вообще кормить в этом доме собираются?

Мать, словно птица, вспорхнула с дивана и скрылась на кухне, а отец, подхватив меня на руки, усадил к себе на колено. Его взгляд, изучающий и внимательный, задержался на мне. После долгой паузы он произнес: — Коли кулаки в ход пускаешь, значит, силушку девать некуда. Не хочешь ли ее в дело направить? Хочешь быть ловкой да сильной?

Кто ж от такого откажется? Я обвила его шею руками, прильнула щекой к щеке и прошептала на ухо: — Ты самый лучший папка на свете.

— То-то же! — отозвался он, игриво щелкнув меня по носу.

Подхватив меня на руки, словно пушинку, глава нашего небольшого семейства направился на кухню. С этого дня моя жизнь совершила головокружительный кульбит. Кто знает, если бы не тот случай в детском саду, блистала бы я сейчас, в свои пятнадцать, мастерством третьего дана и черным поясом по каратэ?

Но у медали была и темная сторона. Стоило кому-то бросить в мою сторону презрительный взгляд, во мне просыпался зверь. Ярость клокотала, подступала к горлу, и я едва сдерживала себя от желания так изувечить обидчика, чтобы родная мать не признала, чтобы он прочувствовал на своей шкуре все «прелести» некрасивого лица. Обида жгла изнутри, отравляя каждый миг.

Будто вина моя, что появилась на свет гадким утенком. Кличка соответствовала — Мышь. Страдала ли я? Больше, чем можно вообразить. Грезила о дне, когда лягу под нож хирурга, чтобы стереть с лица печать уродства. Но однажды всё это отошло на второй план, затмившись горем. Мама… Ее забрала онкология. Израильские врачи оказались бессильны. Мне едва исполнилось шестнадцать, братишке — семь. Жизнь заставила повзрослеть в одночасье, взвалив на мои плечи заботу о доме и двух мужчинах. Даниил тянулся ко мне, ища утешения, а отец… Отец топил горе в вине. Я не знала, как с этим бороться, лишь беззвучно рыдала по ночам, отчего мое и без того некрасивое лицо наутро казалось еще более измученным.

Так тянулись долгие три месяца. Однажды вечером, когда отец, словно прикованный, восседал на кухне с очередной бутылкой, я взяла брата Даниила за руку. Мы вошли на кухню, и, глядя в глаза этому взрослому, но такому родному человеку, я произнесла: «Может, и нам с Даниилом водки нальёшь? Мы не меньше твоего тоскуем по маме».

Отец застыл, словно громом пораженный. Некоторое время он смотрел на нас невидящим взглядом, потом резко поднялся, схватил бутылку и, не говоря ни слова, вылил её содержимое в раковину.

— Простите, — прошептал он, выходя из кухни, словно покидая поле боя.

Я успела заметить, как на его осунувшемся лице заходили желваки, пальцы сжались до побеления костяшек, словно он пытался удержать в кулаке саму ярость. И с того вечера наша жизнь вновь потекла по иному руслу. Отец больше не притрагивался к бутылке, лишь задумчиво молчал, погруженный в свои мысли. Спустя пять долгих месяцев этой тягостной тишины он вдруг спросил нас с братом: «Как вы смотрите на то, чтобы переехать в Москву?»

Вопрос обрушился на нас как гром среди ясного неба. Мы с Даниилом ошеломленно переглянулись, пожали плечами и неуверенно кивнули. Честно говоря, я увидела в этом какую-то спасительную соломинку, возможность вырваться из болота тоски, в котором мы все увязли. Очень надеялась, что смена обстановки, переезд на новое место помогут нам отвлечься от этих мрачных, гнетущих мыслей.

И, как ни странно, в хлопотах с чемоданами и поисках нового дома мы словно заново взглянули на свою жизнь, осознав, что всем нам необходимо двигаться дальше.

Москва! Сколько надежд я возлагала на тебя, на новую жизнь! И если у отца и брата дела постепенно налаживались, то я не видела перемен в своей судьбе. Поначалу ученики класса, в котором мне предстояло учиться, ничем не отличались от тех, с кем я провела восемь лет. Но это было лишь первое впечатление. Вскоре всё изменилось…

Я превратилась не просто в Мышь, а в фурию, в бешеного грызуна, и с того дня меня предпочитали обходить стороной. Элазар Дубинович, ничем не примечательный юноша из нашего класса, разве что ростом да богатырской статью, вздумал потешиться надо мной. Развязной походкой, источая презрение, он направился ко мне, не стесняясь в выражениях, с настойчивым «советом» убраться не только из класса, но и из школы. Свысока намереваясь толкнуть меня, он не подозревал, какую бурю выпустит на волю. Злоба, копившаяся годами, запеленала мой разум, затмила рассудок. Сколько раз я видела это выражение лица, эту смесь брезгливости и превосходства, обращенную ко мне… и не смогла сдержать вырвавшегося из глубин души змея мщения.

Схватив руку Элазара мертвой хваткой, я с силой перебросила его через бедро. Он рухнул на пол, словно подкошенный, а я, на мгновение застыв, продолжала сжимать его конечность. Резкий рывок. В ту же секунду аудиторию пронзил оглушительный вопль Дубиновича, расцвеченный сочным матом: «Сука! Руку сломала, гадина!»

Выпустив его руку, я с хищным прищуром окинула взглядом застывшие, напряженные лица одноклассников.

— Кто еще не горит желанием видеть меня в этом классе? — процедила я сквозь зубы. Ученики шарахнулись в стороны, словно от проказы. — Мне плевать на ваше мнение, — продолжила я. — Буду учиться там, где захочу. А если вы против…

Тут я посоветовала им отправиться прямиком туда, куда обычно посылают в подобных ситуациях. Подойдя к парте, я подхватила сумку с учебниками и направилась к выходу, предчувствуя, что за содеянное возмездие неминуемо. Нужно было собраться с духом.

Весь вечер я нервно перебирала вещи в шкафу, словно выбирая броню для грядущей битвы. Когда в дверь постучали, сердце замерло — я знала, это отец.

— Заходи, пап! — крикнула я, присаживаясь на кровать и стараясь казаться невозмутимой.

Он вошел, и его взгляд скользнул по хаосу в комнате и тяжело вздохнув, присел на стул.

— Что, не приняли в новом классе? — спросил он удрученно, ожидая объяснений.

— Да как сказать… — растерянно пробормотала я. Все заготовленные оправдания разом вылетели из головы. Но вдруг, словно вспышка, в памяти возник случай из детского сада, и на губах появилась слабая улыбка.

— Ты ведь сам когда-то говорил, что против лома нет приёма. Вот я и применила этот лом. Другого выхода у меня не оставалось. Понимаешь, пап… — я умолкла, вглядываясь в отца, ловя едва уловимые перемены в его лице: из глаз словно ушла многолетняя тоска, а на ее месте проступила уверенность, и еще что-то неуловимое, что я не могла сразу разгадать. — Он меня оскорбил, — бросила я, словно пытаясь отмахнуться от произошедшего, не желая посвящать отца в грязные детали своей ссоры с еврейчиком.

В отцовских глазах мелькнул озорной огонек, он поднялся, подошел ко мне и ласково провел рукой по волосам.

— Моя умница… Умеешь дать сдачи, — с гордостью произнес он и, направившись к двери, остановился на пороге. Не оборачиваясь, добавил: — Завтра меня вызывают к директору. Дубиновичи тоже приглашены…

Отец ждал меня у кабинета директора, и когда я вышла, его брови взметнулись вверх, а в уголках губ заиграла еле заметная улыбка. Еще бы! Сегодня я явилась в образе ожившей аниме-героини. Этот мультяшный облик был моей бронёй в дни, когда тревога сдавливала сердце тисками. Короткая юбочка в мелкую клетку, алый пиджак, белоснежные гольфы и туфельки на kitten heels, два жидких соломенных хвостика, стянутых пышными розовыми бантами, весело подпрыгивали в такт моим шагам.

Родители Дубиновича замерли, словно пораженные громом, когда я предстала перед ними. Еще бы! Стоит перед ними этакое хрупкое создание, девочка-одуванчик, наивно хлопающая своими блеклыми ресницами. Элазар, с рукой, закованной в гипс, тоже был в кабинете. При моем появлении он застыл, слегка приоткрыв рот, словно увидел меня впервые.

— А вот и наша воительница пожаловала, — не растерялся директор. — Диана Иванова, надеюсь, ты осознаешь причину своего вызова?

— Я…, — невинно захлопала я ресницами, исподволь наблюдая за одноклассником. Что-то такое он прочел в моих серых глазах, что его слова спутались в невнятное бормотание.

— Ну-у-у, — протянул он, явно затрудняясь представить произошедшее в выгодном для себя свете. — Я сам виноват. Споткнулся о парту, упал, а Диана… ну, неудачно схватила меня за руку.

— Элазар! — взвизгнула его мать. — Ты говорил нам совершенно другое!

— Эмилия, успокойся, — недовольно оборвал ее тучный мужчина, поразительно похожий на Элазара. — Я говорил, что дети сами во всём разберутся.

— Замолчи! — завизжала она, сорвавшись на фальцет. — Её ангельский вид — всего лишь маска! Посмотри на неё внимательнее — она настоящее исчадие ада! Она погубит нашего мальчика!

Я окинула взглядом возвышающегося надо мной на целую голову одноклассника, изобразила на лице милую улыбку и легонько махнула хвостиками.

Элазар, закатив глаза, с шумом выдохнул и, схватив меня за руку, потащил к выходу.

— Элазар! — возмущенно вскрикнула его мать. — Куда ты?!

— Нам на урок пора. Разбирайтесь без нас, — бросил он через плечо. Как только за нами захлопнулась дверь, его напускное недовольство мгновенно сменилось злорадной усмешкой. — Слушай, Иванова, то, что я тебя сейчас прикрыл, ничего не значит. Просто эти родаки достали хуже горькой редьки.

— Да я всё понимаю, — ответила я, отдергивая руку из его цепкой хватки. — Но лучше держи свой рот на замке. Целее будешь.

Развернувшись, я направилась на поиски нужного кабинета. Глухие удары по паркету и сердитый окрик заставили меня улыбнуться.

— Иванова… Эй, слышь, где ты так драться научилась?

— На занятиях. У меня черный пояс по каратэ, — небрежно бросила я, ускоряя шаг. Совершенно не хотелось сейчас ни с кем разговаривать.

Моя выходка так и не растопила лёд отчуждения, которым одноклассники отгородились от меня. Редкие реплики, брошенные вскользь, лишь подчеркивали ярлык «выскочки», приклеенный ко мне навечно. Единственным проблеском был Дубинович. Он, словно загнанный паровоз, пыхтел рядом со мной за обедом, когда мальчишки начинали свои колкие нападки. В драку он не лез, лишь обреченно закатывал глаза, всем своим видом выражая вселенскую усталость.

Школу я покинула без единой капли сожаления, скорее, с предвкушением новой жизни, где обязательно найдутся настоящие друзья. Я не волк-одиночка, мне необходимо внимание, тепло. Да и первая безответная любовь оставила в моем сердце болезненный рубец, и, увы, виной тому был отнюдь не Дубинович. Он, безусловно, был самым рассудительным в классе, но относился ко мне как к младшей сестренке, да и я, в принципе, отвечала ему тем же.

Похоронив детские мечты, я без особых усилий поступила в МФЮА, выбрав направление «экономист и бизнес-планирование». Профессия востребованная, да и для женщины всегда актуальная.

Наша группа пестрела юными лицами, двадцать девять студентов, и львиную долю составляли девушки. Никогда не думала, что экономика может пленять мужские сердца. Впрочем, какое мне дело? У каждого свои причуды, свой хоровод мыслей в голове.

Сбросив оковы скучной школьной формы, я с трепетом принялась создавать свой новый образ. Перед зеркалом, любуясь отражением, я не могла не отметить стройность ног, изящество талии. Фигура — загляденье, и округлости второго размера, на мой взгляд, — идеальный баланс. Но стоило взгляду подняться выше, я замирала, словно в оцепенении, рассматривая свое, казалось, бесцветное лицо. Маленькие, близко посаженные глаза, нос-картошка и бледные, тонкие губы. Вся эта «красота» — фамильная черта, доставшаяся от прабабушки по отцовской линии. Иногда доставала ее старую фотографию и ворчала: «Ну, нельзя было хоть немного постараться? А мне теперь расплачиваться за тебя по полной. В твое время с таким лицом еще можно было удачно выйти замуж, а сейчас — целая проблема. Придется к тридцати годам самой себе ребенка „нагулять“. Хотя, и это, скорее всего, будет непросто, Вынуждена буду к сорока годам прибегнуть к искусственному оплодотворению». Как же наивны были мои тогдашние грезы!

Кличка «Мышь» незаметно перекочевала из школы в университет. Я уже и свыклась с ней. Хорошо хоть не «моль», и на том спасибо. А на моё восемнадцатилетние отец приготовил нам с братом сюрприз»…

Неохотно вынырнув из омута воспоминаний, я судорожно сжала кулаки. Жар, охвативший тело, терзала ноющая боль в животе, а во рту разлился привкус горечи, словно отравленной полыни. Зная, что сжиматься нельзя, я жалобно заскулила, моля о помощи, и в тот же миг услышала звериный рык и почувствовала обжигающее дыхание на лице.

С трудом разомкнув веки, я столкнулась взглядом с двумя тлеющими углями, и в сознании вспыхнула леденящая мысль: глаза. Озноб ужаса пронзил всё тело. Первая догадка о загадочном существе оказалась жуткой правдой. Я в незнакомом мире, населенном чудовищами с горящими адским пламенем глазами. Тягучая волна боли вновь прокатилась по животу.

— Ма… ма, — прошептала я и мысленно обратилась к образу женщины родившей меня. По лицу скользнул шершавый язык, причиняя новую вспышку боли. «Прошу, не надо…» — взмолилась я в мыслях и тут же замерла, услышав в голове чужие слова.

«Странный детёныш… Плачет… Боится…»

Решив, что это бред, порожденный жаром, я вновь погрузилась в воспоминания, перевернувшие нашу жизнь. Тогда я ещё не знала, что события, развернувшиеся спустя четыре года, вдребезги разобьют все мои мечты о будущем. Я стану пленницей бесконечной, леденящей тьмы. Как ни странно, но и здесь она сдавила меня в своих объятиях со всех сторон. Только в моём мире я не чувствовала боли, а здесь, чтобы укрыться от её жара, терзающей плоть, я спасалась, погружаясь в зыбкие волны воспоминаний:

«Отец вывез нас за город и представил нашему взору великолепный трехэтажный особняк. Мы с братом, взвизгнули от восторга. Наша самарская дача, конечно, была неплоха, но этот красавец не шел с ней ни в какое сравнение. Мы радостно носились по этажам, заглядывая в комнаты, восхищаясь современными интерьерами, изящной мебелью и, конечно же, комнатами, созданными специально для нас. А бассейн и огромная зала для приёмов и вовсе покорили наши сердца.

Сияя от удовольствия, что угодил с подарком, наш глава семейства, укатил прочь, оставив нас наедине с собой. Но скучать нам было некогда: мы тотчас же погрузились в мерцающий мир компьютерных экранов. И словно вишенка на торте — появление в доме прислуги! Больше никаких мучительных подъемов ни свет, ни заря, никаких терзаний о том, чем бы накормить моих ненасытных мужчин. Уборка дома, эта вечная головная боль, тоже перешла в чужие, умелые руки, высвободив драгоценное время для грядущей учебы, до начала которой оставалось целых два месяца. Лето, свежий воздух, никаких забот… разве это не заветная мечта каждой девушки? Что ж, мне выпал счастливый билет.

Идиллия нашей с братом жизни длилась чуть меньше года. Однажды отец, словно гром среди ясного неба, объявил, что в субботу вечером устраивает торжественный прием в честь заключения выгодной сделки. Ожидается прибытие множества его деловых партнеров и не только. Я, поглощенная сессией, бросила рассеянное «Угу», не придав значения его словам, и вновь погрузилась в пучину зубрежки.

Раскинувшись на кровати, нога на ногу, в объятиях тишины, нарушаемой лишь громогласным роком «Радио Тапок», я растворилась в музыке. Ритм «Высоты 776» отбивался нетерпеливой дрожью стопы, когда реальность бесцеремонно вторглась в мой мир. Прикосновение. Резкий рывок наушников — и я, словно очнувшись от колдовского сна, уставилась на отца. Безупречный костюм, словно скроенный по его воле, подчеркивал атлетическую стать. В глубине голубых глаз — искры озорства. Что сказать, красавец он у нас.

— Диана… Прошу, спустись к гостям. Хочу тебя кое с кем познакомить.

Это сухое «кое с кем» царапнуло слух, и я проводила отца хмурым взглядом. Пружиной сорвавшись с кровати, ринулась к шкафу. Мелькнула вереница платьев, пока взгляд не зацепился за алый всполох. Платье-миди от «МОДНЫХ БУНТАРЕЙ». Дерзкое красное, плотная тафта, отливающая сатиновым блеском, расклешенная юбка, и вместе с тем — невесомая конструкция, словно созданная для моей фигуры. Высокий хвост, обуздавший непокорные тонкие, редкие пшеничные пряди, черные шпильки, добавляющие роста и уверенности, и лишь легкий намек на макияж — и вот мой образ готов.

Я медленно, словно тень, скользнула вниз по лестнице со второго этажа. В гостевом холле разливалась акварель лёгкой музыки, и гости, с бокалами в руках, подобно стайкам экзотических птиц, щебетали в небольших группах.

Заметив отца, стоящего в обществе высокой, безупречно красивой девушки, я почувствовала, как сердце предательски подпрыгнуло в груди, предчувствуя какой сюрприз нам приготовил глава семейства. Вновь кольнула обида — острая, как заноза. Казалось, отец предал не только маму, но и нас с братом.

Задержавшись на мгновение на ступеньке, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, пытаясь унять волнение. Я уже не ребенок, прекрасно понимаю природу отношений между мужчиной и женщиной. Что ж, отцу едва за сорок, он молод и, конечно, жаждет внимания и любви не только от детей, но и от прекрасной половины человечества. И эта самая половина сейчас цепко держала его под руку, одаривая приторно-сладкой улыбкой. «Выдра», — безжалостно констатировала я. И дело не в том, что она моложе мамы лет на десять, а меня старше примерно настолько же — бывает, что еще не знаешь человека, а уже нутром чуешь его гнилую сущность.

Натянув на лицо подобие улыбки, я, словно канатоходец, балансируя на грани, преодолела последние ступени и поплыла сквозь толпу к воркующей парочке.

Скользя взглядом по лицам гостей, я чувствовала, как обрываются обрывки фраз, а вслед мне тянутся взгляды, полные любопытства, словно я — экзотическая бабочка, залетевшая на чужой праздник.

Подойдя к отцу, я выдавила из себя слащавую улыбку, немым жестом требуя представить меня этой женщине.

— Диана… — начал он нерешительно, словно ступая на тонкий лед. — Позволь представить тебе мою… любимую женщину. Я сделал Маргарите предложение, и она согласилась стать моей женой.

Встретившись с его сияющим лицом, я с трудом прошептала: — Поздравляю.

Грохот аплодисментов и поздравлений обрушился на меня, словно каменная лавина, сдавливая грудь невыносимой болью и горечью. Внутри все кричало: «Предатель!», хотелось вцепиться в смоляные локоны будущей мачехи, втоптать её надменное лицо в пол, пока от него не останется лишь кровавое месиво. Держалась на грани.

— Рада за вас, — проронила я, чувствуя, как деревенеют ноги, и побрела в свою комнату.

Перед глазами плясали зловещие круги, в ушах стоял назойливый гул, сердце билось набатом, а разум, словно издеваясь, подбрасывал картинки счастливой молодой пары. Да любому идиоту ясно, что эта хищница подкатилась к отцу исключительно из-за его денег. Сколько историй я слышала и читала о таких аферистках, но никогда не представляла, что сама окажусь в эпицентре подобной драмы.

Ворвавшись в комнату, я медленно прикрыла дверь, пытаясь обуздать клокочущую ярость. Безуспешно… Со стола полетел ноутбук, стул с грохотом отлетел в сторону, и я, обезумев, набросилась на гардероб, вымещая злость на безмолвной одежде. Но когда в руки попала юбка плиссе, я замерла, и в голове, словно молния, сверкнул дерзкий план, но для его выполнения придётся подключить брата…

Медлительный вальс, доносившийся из гостевой залы, вдруг захлестнула волна гитарного рифа и мощного вокала «Белой лилии».

…Вглубь нашей Родины идёт нацистский марш

Враг обречён и вскоре гнев познает наш

Вместе плечом к плечу мы вступим в смертный бой

В битву с фашистами под Курскою дугой…

Под этот аккомпанемент я, оседлав перила лестницы, понеслась вниз. Гости застыли, тараща глаза на это феерическое явление — анимешную девчонку с розовыми бантами, чья юбка плиссе неприлично взметнулась, обнажая желтые шортики. В одной руке я сжимала магнитолу, позаимствованную у брата, в другой — ролики.

В тот же миг с другой лестницы, тоже по перилам, съехал Даниил, сжимая ролики в руках. Мы приземлились почти одновременно.

Схватив брата за руку, я потащила его к отцу и, остановившись напротив опешившей девушки, лучезарно улыбнулась: — Даниил… Знакомься, это наша будущая мачеха, Марго. Заметив, как тает улыбка на холеном лице этой хищной выдры, я перевела взгляд на отца. — Пап… Мы на площадку. Кататься на роликах. Не скучайте без нас.

Не давая Даниилу опомниться, я потащила его к выходу. Почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулась и без труда выделила из толпы молодого мужчину лет тридцати, в чьих глазах плясали искорки смеха. Подмигнув ему, я выскочила за дверь, услышав в спину раскатистый, заразительный хохот. Что ж, ему смешно, а нам — хоть волком вой.

И никаких роликов, конечно, не было. Мы сели на скамейку, я прижала к себе всхлипывающего брата, ощущая в груди жгучую боль обиды и несправедливости. Я знала, время не залечит эту рану. Мы никогда не примем Марго. Отцу нужна молодая женщина, а нам… нам хотелось материнского тепла и заботы.

Отец пылал гневом, и большая часть этого пламени, казалось, была направлена на меня. Осознавая, что перегнула палку, я все же решилась на разговор.

— Пап, ну не сердись. Мог бы ты нас хоть немного подготовить. Я понимаю, ты влюблен, счастлив, но ведь мы не имеем к твоей избраннице никакого отношения. Она для нас чужой человек. Не станем же мы называть ее мамой. Да она и для Даниила в матери едва ли годится. Пойми, мы не против твоей женитьбы…

— Она будет жить в этом доме, — отрезал отец, обрывая меня на полуслове, — и на этом разговор окончен.

Отец ушел, оставив меня наедине с гулкой тишиной, которая сдавила со всех сторон. К горлу подступил болезненный комок, и я не смогла сдержать хлынувшие слезы. Рыдала до полуночи, тоскуя по маме, по нашей счастливой семье, и с горечью осознавала, что все это осталось в прошлом, а впереди — лишь туманная неизвестность.

* * *

Как-то раз мне попалась на глаза цитата одного мудреца: «Лишь только тех мы, женщины, избираем, которые нас избрали уже». Верить в то, что могу кому-то приглянуться, казалось немыслимым. И вот, однажды вечером, когда в дверь моей комнаты робко постучалась Анна, шепнув, что у ворот меня дожидается молодой человек, я была поражена до глубины души.

Отбросив в сторону плеер и наушники, как была в спортивном костюме, так и отправилась на встречу, не забывая обдумывать, кто бы это мог быть?

Выйдя за калитку, я увидела стоящий на обочине GENESIS цвета мокрого асфальта, а рядом с ним незнакомца с букетом цветов.

Нахмурившись, я в недоумении изучала статного красавца. Светло-голубые джинсы, как вторая кожа, облегали его стройные ноги, а белая футболка, казалось, вылеплена по контуру упругих бицепсов и кубиков пресса. Тёмно-русые волны волос, непокорные порывам летнего ветра, то и дело спадали на лоб, а голубые глаза, искрящиеся смехом, буравили меня взглядом.

— Сегодня ты выглядишь по другому… Образ анимешной девочки тебе очень шёл. Не хватило только рюкзака за плечами или меча в руке. Будь он при тебе, не повезло бы нам всем, уж больно у тебя был воинственный вид, — его задорный смех заставил меня непроизвольно улыбнуться и в памяти всплыл тот самый парень, которому я подмигнула на вечеринке. Спроси меня, что на меня нашло в тот момент, ни за что не отвечу. Сама не знаю. Будто вилами кто пихнул в мягкое место.

— Кстати… Это тебе, — сказал он, и подойдя ко мне протянул букет состоящий из разноцветных гербер. — Мне почему-то подумалось, что эти цветы тебе должны понравиться.

— Спасибо… Очень красивые, — прошептала я, невольно касаясь носом нежных лепестков. — Пахнут солнцем. В тот миг мне было бы все равно, из чего составлен букет. Даже скромные ромашки показались бы самыми чудесными, ведь впервые в жизни цветы мне дарил парень.

— Ну, комплимент отпустил, цветы вручил, — с шутливой сосредоточенностью перечислял он свои замыслы. — Ах да! Совсем забыл… Давай знакомиться. Я Дмитрий Сергов.

Я тихонько хихикнула, пряча лицо за букетом.

— Диана Иванова.

— У тебя редкое, необычное имя, — заметил Дмитрий, машинально откидывая со лба прядь волос. — Хотел пригласить тебя на свидание. Если, конечно, твой молодой человек не обидится, — он замер, и мне показалось, даже слегка напрягся.

— Нет, не обидится. У меня его нет, — поспешно ответила я, смутившись от собственной торопливости. — Только мне нужно переодеться, — указала я на свой спортивный костюм и кроссовки.

— Не стоит беспокоиться. Хочу прогуляться с тобой на берегу реки, — озвучил он своё предложение. Если конечно ты не против.

Я была только за, точнее, отчаянно цеплялась за эту возможность, ведь понятия не имела, как вести себя в компании молодого человека. В душе царила растерянность, словно я была выброшена в бескрайний, чернильно-синий океан и не знала в какую сторону держать путь к долгожданному берегу.

Моё первое свидание пролетело как сказка, возможно, потому что сердце уже было покорено Дмитрием. Он был воплощением галантности, его шутки искрились остроумием, а рассказы увлекали в мир невероятных историй. И при этом ни малейшего намека на фамильярность.

Ночью, у ворот моего коттеджа, мы уже строили планы на воскресенье в Москве.

— Прогуляемся по Арбату, заглянем в уютный ресторанчик, а потом, если будет желание, можно и в кино, — предложил он.

— Опять все расписал по минутам, — прыснула я от смеха, пряча зардевшееся лицо в букете. — Хорошо… Посмотрим, как все сложится. Я упорхнула за калитку, а внутри все пело и ликовало. Как бы я ни пыталась унять этот восторг, ничего не получалось. Сердце жило своей, счастливой жизнью.

С Дмитрием наши встречи были не так часты, как хотелось бы моему сердцу, но даже редкие свидания заставляли меня порхать, словно невесомую бабочку. С началом учебы мы с Даниилом переехали в московскую квартиру, оставив отца с Марго в уютном коттедже. Каждый был счастлив по-своему: отец — новой любовью, а мы с братом — обретенной свободой.

Мой первый поцелуй случился в середине сентября на набережной Москвы-реки. Вечер пробирал осенней свежестью, и я не сразу осознала, что поглаживаю плечи, пытаясь прогнать колкие мурашки.

— Замёрзла, — встревожено сказал Дмитрий. Он торопливо снял пиджак, набросил мне на плечи, подошёл ближе и, обняв, прижал к себе. Мы стояли, зачарованно глядя на бегущую темноту речных вод, наслаждаясь молчаливым единением. Не помню, о чем хотела спросить, но когда повернулась к Диме, он наклонился и невесомо коснулся моих губ. Я растерялась. Моя неопытность выдала себя с головой. Когда Сергов отстранился, я, ошарашено глядя на него, невольно коснулась губ, словно они горели невидимым огнём.

— Дим… — голос дрогнул, — скажи только честно, зачем я тебе?

Вопрос, словно заноза, терзал душу уже давно. Не верилось, чтобы в моей скромной персоне кто-то мог разглядеть искренний интерес. Даже Марго, высказала своё мнение на этот счёт: «Ты хоть в зеркало на себя посмотри. Неужели думаешь, что такому, как Сергов, ты можешь нравиться? Да ему явно что-то от тебя нужно, вот и вьется вокруг».

— Да пошла ты! — отмахивалась я, но ее слова, как ядовитые семена, прорастали в сердце, оставляя горький осадок обиды. И теперь, во что бы то ни стало, я должна была выяснить причину этого навязчивого внимания со стороны Дмитрия.

— Ты думаешь, я провожу с тобой время, тая за душой недоброе? — в его голосе прозвучало удивление, смешанное с недоумением, и он слегка прищурился.

— Нет… Дело не в этом. Просто я… я знаю, что не красавица. В школе меня и звали-то Мышью. А Марго… Она говорит, что такой успешный и красивый мужчина, как ты, не станет встречаться со мной просто так. У него должны быть какие-то скрытые мотивы.

Дмитрий выпустил меня из объятий. Он подошёл к парапету и, опёршись на него, замолчал, словно подбирая слова.

— Зря ты прислушиваешься к чужим шепоткам, — его голос смягчился, став почти бархатным. — Мне от тебя ничего не нужно, кроме тебя самой. Парадокс, правда? — Он замолчал на мгновение, словно подбирая слова, и усмехнулся. — Наши судьбы чем-то неуловимо похожи. Когда мне исполнилось десять, отец встретил свою новую любовь и оставил мать. Но меня ей не отдал, решил воспитывать сам. С мачехой, как и у тебя, отношения не получились, и тогда отец отправил меня учиться за границу. Звучит, возможно, странно, но я благодарен ему за это. Я получил блестящее юридическое образование, свободно говорю на трех иностранных языках. Сейчас отец вводит меня в курс дел компании. К вам в коттедж я попал по той же причине. Ты не представляешь, как я противился этой поездке, а потом решил взглянуть на этот высший бомонд. И ты… ты вспыхнула ярчайшей звездой среди однообразия скучающих лиц. А насчет того, что ты некрасива… это вздор. У тебя удивительные глаза. В них словно отражение тебя самой. Когда ты сердишься, они темнеют, словно наливаются тяжестью грозовых туч, готовых разразиться молниями. Когда ты печальна, кажется, что в твоих глазах стелется туман, окутывающий душу в свой саван, и тогда возникает лишь одно желание: прижать тебя к себе и никогда не отпускать. А когда ты улыбаешься… в серебре твоих глаз вспыхивают искры золотого света. И мне кажется, что в эти мгновения я вижу, как в них отражается твоя душа, чистая и светлая.

— Ты случайно не поэт? — не смогла скрыть своего изумления она. Мне никогда в жизни не говорили таких красивых слов.

— Нет… Я не поэт. Ты мне нравишься до безумия. А на Марго можешь и вовсе не смотреть. Таких, как она, — легион. Куклы с глянцевой внешностью и прогнившей душой. Я называю их львицами-охотницами. Готовы на всё, лишь бы заарканить в свои сети богатого мужчину. Ходят на курсы, где их учат не только светскому этикету, но и искусству соблазнения, шлифуют тело, не гнушаются пластикой. Твой отец неминуемо попал бы в лапы одной из таких хищниц. Не Марго, так другая тратила бы его деньги, играя роль добродетельной жены. Пойми… Я хочу видеть рядом с собой открытую душу. Чтобы в голове были не одни тряпки и бриллианты, а любовь. Когда я впервые увидел тебя, сразу понял — эта девушка станет моей женой и матерью моих детей. Хочу сына и дочку, — он замолчал, и губы его тронула светлая улыбка, словно он видел своих малышей воочию.

— А если родятся одни мальчишки? — поддразнила я его, чувствуя, как давящая тяжесть отступает.

— Будем рожать мальчишек до тех пор, пока не появится на свет дочка. А если наоборот, будем ждать сына, — он задорно рассмеялся.

— Чего ты смеешься? — спросила я, представляя, как по квартире носятся стайки ребятишек.

— Представил, как по мне ползают и прыгают семь дочек, и, знаешь, мне понравилось.

— Не знаю, не знаю, — ответила я с легким испугом и тут же растаяла, когда его губы накрыли мои, теперь уже в нежном, трепетном поцелуе.

Дмитрий приучал меня к себе неспешно, не торопил события и в постели. Изучал моё тело, постоянно восхищаясь моими идеальными округлостями грудей, фигурой и упругим телом. Мой первый опыт близости обернулся неожиданностью. Я не представляла, что будет так больно. Впилась в его бороду, чувствуя, как зубы впиваются в кожу.

— Не знал, что каратистки ещё и зубы в дело пускают, — шутя, говорил он, сидя на кровати.

— Димочка… Димочка, прости. Я сама не знаю, как у меня так получилось, оправдывалась я, обрабатывая ему рану перекисью.

— Ерунда, — отвел он мою руку, а потом подхватил и, посадив к себе на колени, уткнулся лицом мне в шею. — Дин, — зашептал он, — ты не представляешь, как ты мне дорога. Я впервые в жизни люблю по- настоящему.

Были и другие ночи, наполненные нежностью и страстью, и в одну из них я стала принадлежать ему целиком. Дмитрий лежал рядом, и на его лице играла блаженная, счастливая улыбка.

— Знаешь, — тихо обратился он ко мне, — я всегда хотел, чтобы жена мне досталась чистой. Не знаю, может, это какой-то мой личный пунктик, но мне хотелось быть первым мужчиной в её жизни.

— А если бы у меня кто-то был до тебя? — спросила я, приподнимаясь на локте прикрывая грудь одеялом, заправила выбившуюся прядь волос за ухо. Внезапно меня охватила тревога: неужели Димка со мной только потому, что я девственница? Ведь опытному мужчине, такому как он, наверняка сразу стало ясно, что у меня не было близости с другими.

— Я не говорил, что это для меня кредо, я просто поделился с тобой своими мыслями, — ответил он, помолчав. — А на твой вопрос отвечу честно: мне было бы неприятно, но я все равно женился бы на тебе.

Зима распахнула свои белоснежные объятия, укутав землю в искрящееся покрывало. В воздухе витало предновогоднее волшебство, рождая новые мечты и надежды. Новый, 2023 год мы встречали втроём. Даниил, чокаясь бокалом безалкогольного шампанского, весело заметил: «Забавно получается: три „Д“ — я, Диана и Дмитрий!»

После праздничной феерии наступили каникулы, а за ними потянулись долгие, тоскливые зимние дни. Но стоило Дмитрию переступить порог нашей квартиры, как она тут же наполнялась смехом, шутками и заразительным весельем.

Моё двадцатилетие отец решил отпраздновать в загородном коттедже, и я не стала возражать. Полдня, словно бабочка, порхала между салонами красоты, едва успев вернуться к началу торжества. На мне было пышное миди-платье из шелкового фатина, сотканного в нежнейшей палитре кораллово-бледно-персиковых оттенков. Кружевной корсет, словно паутинка ручной работы, оплетал талию, подчеркивая каждый её изгиб. Открытые плечи изящно вырисовывались на фоне воздушной ткани.

Удивительно, но только Дмитрий своими восхищенными взглядами открывал для меня красоту собственного тела, заставляя с удивлением переосмыслить себя. Никогда прежде ни мать, ни отец не говорили, что у них растёт красавица. Мама всегда твердила: «Ты моя умница», а отец неизменно называл «моей воительницей».

Извлекая из коробки туфли-лодочки на изящном каблучке, я скользнула ногами в их атласную глубину и закружилась перед зеркалом, словно балерина, поискала взглядом ускользающие изъяны. Тихий стук в дверь, вырвал меня из плена самолюбования.

— Войдите, — крикнула я, не отрывая взгляда от отражения в зеркале.

Дверь неслышно отворилась, и в комнату вошел отец. Увидев меня, он застыл, будто пораженный молнией, и в волнении потер свой подбородок.

— Прости меня, дочь… Я словно ослеп, не замечал, что ты у меня такая… красивая.

— Пап… Ну что ты, — пробормотала я смущенно, заметив в его руке обтянутый бархатом футляр.

— С днём рождения, моя девочка, — произнес отец, протягивая мне коробочку, но тут же передумал. — Знаешь, мне кажется, к этому платью больше подойдет… вот что, — и он открыл футляр, являя миру ослепительное колье, сотканное из мерцающих серых бриллиантов. С трепетом коснувшись моей шеи, он застегнул замок. — Как чувствовал, что этот комплект будет создан для тебя. И название у него необычное — «Слёзы Дианы», — прошептал он, и в голосе его звучала еле уловимая дрожь. — Серьги… сама наденешь, не разбираюсь я в этих ваших застёжках.

— Папка! — завизжала я, и сердце мое, казалось, выпрыгнет из груди. Словно маленькая, безудержная девчонка, я бросилась к нему на шею, осыпая лицо поцелуями, пытаясь выразить всю безмерность охватившего меня счастья.

В тот миг, когда слезы навернулись на глаза, все прежние обиды отступили в тень, словно их и не бывало. Мы и представить не могли, что судьба уже занесла топор, готовый расколоть наши жизни на «до» и «после». Знали бы мы тогда, как мимолетно счастье, берегли бы каждое мгновение, словно хрупкую жемчужину.

— Дочь, как ты смотришь на то, чтобы пустить с молотка нашу самарскую недвижимость? — прозвучал вопрос отца, словно гром среди ясного неба.

— Продать?! — вырвалось у меня, в голосе плескалось изумление.

— Да… Я долго взвешивал все «за» и «против» и пришел к выводу, что столица — вот где кипит настоящая жизнь. Да и не слепой я, вижу, что у тебя появился молодой человек. Твой выбор мне по душе. Если дело дойдет до свадьбы, хочу, чтобы у тебя до этого счастливого дня был свой угол.

В словах отца была сермяжная правда. В городе детства меня держали лишь воспоминания, да и те порой блекли. Но как же Даниил? — тут же спросила у него мучавший меня вопрос, вот уже некоторое время. Знала много случаев, когда отцы, женившись второй раз забывали своих детей от первого брака.

— Даниилу оставлю квартиру, в которой вы сейчас гнездитесь. Плюс, ему, как наследнику, перейдет мой бизнес, — объявил он и, с ноткой напряжения в голосе, добавил: — Надеюсь, возражений не возникнет?

— Да я обеими руками «за»! Строительство — это не моя стихия, — ответила я, но тут же засомневалась: — А Марго не будет против? Ведь у вас еще могут быть свои дети.

— Не забивай этим голову, когда появятся — тогда и буду думать. Рад, что мы расставили все точки над «i». А теперь, припудри носик и давай к гостям.

Когда отец вышел, я еще минут пять простояла перед зеркалом, машинально поправляя прическу. Волнение, как незваный гость, поселилось в душе. С тяжелым сердцем я покинула комнату.

Спускаясь по ступеням, я парила, словно сказочная принцесса, сотканная из грез. В центре зала, стоял мой принц, Дмитрий, застыл в восхищении, не отрывая от меня взгляда. На моих губах расцветала счастливая улыбка, а в груди трепетали райские птицы, вторящие биению сердца. Когда я приблизилась, Дмитрий опустился на одно колено, протягивая руку, на которой, словно на алой подушке, покоился раскрытый бархатный футляр. Мой взгляд приковало кольцо с крупным серым бриллиантом, мерцающим таинственным светом. Замирая в предвкушении, я ждала слов, которые изменят мою жизнь.

— Диана… Выходи за меня замуж.

Кивок — единственное, на что я оказалась способна. Спазм сковал горло, не давая вымолвить ни звука. Собравшись с силами, я прошептала:

— Я согласна.

Дмитрий надел кольцо на мой палец, и, поднявшись с колен, заключил в нежные объятия, одарив поцелуем, в котором сплелись любовь и обещание вечности. Взрыв радостных возгласов пронесся по залу, сливаясь в единый хор поздравлений.

Вечер был соткан из красоты и волшебства, опьяняющий, как терпкое вино. Никогда прежде счастье не переполняло меня с такой силой. Но хрупкую гармонию нарушили слова Анны. Поздней ночью, словно тень, горничная проскользнула в мою комнату. В её глазах плескалось нетерпение, было видно, что она горела желанием поделиться новостями.

— Ну же, рассказывай, — поторопила я её, проводя расчёской по влажным волосам.

— Марго закатила настоящий скандал, — прошептала Анна, и, прислушавшись к тишине за дверью, продолжила: — Визжала, как резанная, обвиняла Илью Александровича в том, что он балует свою ненаглядную доченьку, задаривает её бриллиантами, квартиру покупает. Швыряла в него подушки, шкатулки с драгоценностями, кричала, что бизнес должен был достаться их общим детям, а не Даниилу.

Я замерла с гребнем в руке, нахмурилась. В душе, в который раз поселилась неприятная тяжесть.

— А отец что?

— Илья Александрович отрезал, как бритвой: «Ты сначала роди, а потом посмотрим». Ох, и припечатал же он её! Хлопнул дверью и ушел спать в гостевые покои.

Тлеющая искра надежды еще теплилась во мне, что отец наконец прозреет и увидит истинное лицо Марго — её злобную алчность, её меркантильную душу. Я мечтала об их разводе, но этим мечтам не суждено было сбыться. Такие женщины, как моя мачеха, умеют виртуозно плести сети лести и безотказно удовлетворять мужские желания, играя на самых низменных инстинктах.

С того самого дня, как Дмитрий надел мне на палец кольцо, я парила в небесах, опьяненная счастьем. Роспись мы решили отложить до окончания моего университета. Двадцать третьего дня рождения я ждала с нетерпением, и отец предложил отметить его в нашем загородном коттедже. Я согласилась, лишь попросила обойтись без шумного и многолюдного празднества.

Брат, словно угадав мои мысли, преподнес мне три билета на концерт моей обожаемой группы «Радио Тапок». Я взвизгнула от восторга, прыгая, словно маленькая девочка. Дмитрий, нежно поцеловав меня, вручил заветные билеты в Париж — целая неделя романтики в городе любви! А отец… Отец, как всегда, преподнес футляр, в котором покоилось жемчужное ожерелье дивной красоты.

После званого ужина Дмитрий предложил прогуляться по вечерней Москве, и я с радостью приняла его приглашение. Вечер выдался дивным: держась за руки, мы неспешно бродили по набережной, а когда прохладный воздух пробрал нас до костей, он отвез меня обратно в коттедж. Димка долго не отпускал меня из объятий, целовал с какой-то исступленной нежностью, шепча, словно завороженный: «Дин… Дин, ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Не могу дождаться того дня, когда ты станешь моей женой».

С трудом вырвавшись из его объятий, я легко чмокнула его в щеку и, заливаясь смехом, выпорхнула из машины. Счастье… как, же оно бывает хрупким.

В доме царила сонная тишина. Медленно поднимаясь по лестнице, я с улыбкой перечитывала смс-ки от Димки. На самой верхней ступеньке я замерла, погруженная в очередное любовное признание. Удар обрушился внезапно, словно гром среди ясного неба. Я не успела даже вскрикнуть. Как стояла, так и рухнула спиной вниз, кубарем покатилась по ступеням, и меня накрыла непроглядная тьма».

Тело снова скорчилось в мучительном спазме. Казалось, по венам струится расплавленное золото, обжигая изнутри, оставляя лишь пепел.

— Ма… ма, — прошептала я в бреду, взывая к матери в беспамятстве. Ощутив на руке шершавое, обжигающее прикосновение, я заскулила, содрогаясь от пронзившей боли, и вновь погрузилась в объятия мрака, ставшего мне за долгие годы вторым домом.

«Я не ведала, какие события развернулись после моего падения. Не представляла, сколько времени прошло до пробуждения. Впрочем, и пробуждением это состояние назвать было нельзя. Меня со всех сторон окружала лишь беспросветная тьма. Холодная, безразличная к моим терзаниям и страданиям. Словно мотылек на пламя, я летела на звуки голосов, но упиралась в непроницаемую черную стену, напоминающую застывшую резину. От неё исходил такой леденящий холод, что я в ужасе отступала, отчаянно крича: «Я здесь! Выпустите меня! Мне страшно! Кто-нибудь… Помогите мне!»

Время текло, и я постепенно сжилась с окружающей меня тьмой, словно она, устав от моего сопротивления, стала ко мне терпимее. Возможно, она просто наблюдала, оценивая мое смирение, и позволяла находиться у стены забвения, пока я не бунтовала, не бросалась на нее в отчаянной попытке вырваться на свободу.

Брат часто навещал меня. Он надевал мне наушники, и я погружалась в мир любимой рок-группы, в музыку, в завораживающий голос Олега Абрамова.

На волнах Камчатских вод

Встал на рейд Английский флот

Принеся в лучах Луны

Едкий смог Крымской войны…

Меня больше не трогали недовольное ворчание и шелест непроглядной тьмы вокруг. Я закрывала глаза и отстукивала ритм, радуясь этим нескольким часам подобия жизни. Если то состояние, в котором я сейчас находилась, можно было так назвать. Я не спала, не испытывала голода или жажды, да и не могла, существовала отдельно от своего тела. Единственным слабым лучом надежды было осознание, что я ещё жива. Не сразу поняла, что монотонный писк, пронзающий мою темницу, — это работа аппарата ИВЛ, отсчитывающего удары моего сердца. Об этом я узнала случайно, услышав обрывки разговоров медицинских работников и врача, наблюдавшего за моим состоянием.

Отец и Димка навещали меня, реже, чем хотелось бы, но я понимала — их дни заполнены работой. Их слова были словно якорь, удерживающий меня на плаву. Отец, склонившись надо мной, просто говорил: «Держись, дочь». А Дмитрий, опускаясь на пол рядом с кроватью, брал мою ладонь и, прижав к щеке, шептал о своей любви и о том, что будет ждать моего пробуждения.

В кромешной тьме я потеряла счёт времени. Однажды я заметила, как брат, надевая на меня наушники, говорил низким, ломающимся басом. Сначала это вызвало слабую улыбку, но потом я застыла. Голос Даниила ломался… Печаль сдавила грудь. В этот момент меня пронзила мысль: жизнь ускользает сквозь пальцы, проходит мимо меня.

В один из дней меня навестили Марго с отцом. В этот раз он был тих, лишь ласково коснулся моей руки, прошептав: «Дочь, рад видеть… Схожу к врачу, поговорю с ним».

— Ты думаешь, она тебя слышит?! — с вызовом в голосе воскликнула мачеха.

— Мы очень надеемся… Точного ответа не даст никто, потому и теплится надежда, — ответил отец.

Услышав приглушенный стук, я поняла, что отец ушел, и невольно напряглась. Интуиция не обманула.

— Мелкая дрянь, — прошипел у самого уха змеиный голос. — Почему ты не сдохла в ту ночь? Надо было тогда добить. Теперь приходится ждать, пока «Слёзы Дианы» перейдут ко мне после твоей смерти. А, впрочем, выпрошу у Илюши за беременность, а потом избавлюсь от неё. Не дура я свою красоту беременностью портить, слишком дорого она мне обошлась. Рожу к сорока, твоя квартирка моим детишкам отойдет, а там подумаю, как и бизнес прибрать. Тебя не так удачно столкнула, а вот с братцем твоим постараюсь, чтобы уж наверняка.

Ледяной ужас за брата сковал меня, словно липкий кокон. Крик сорвался из груди, а я, обезумев, бросилась на стену, стремясь вырваться из кошмарного плена. Но неведомая сила отшвырнула меня, словно пушинку, и я беспомощно полетела в пустоту. В зловещей тьме вспыхнули багровые, монотонные огни, аккомпанируя учащенному, надрывному писку аппарата искусственной вентиляции легких.

Я потеряла счет времени, ускользнувшему после моего бунта. Вдруг, словно раскат грома вблизи, донесся взволнованный голос брата.

— Динка!.. Поздравляю тебя… Ты стала тетей! — в его голосе звенело безграничное счастье и ликование. — Моя Варвара подарила мне богатыря! Представляешь, пять с половиной килограммов, рост — пятьдесят четыре сантиметра! Ходил, завороженный, любовался им. Орет Олег Даниилович! За дочкой через три года пойдем. И в честь тебя назовем.

Я опустилась к стене, и меня захлестнула волна счастья. Не слезы текли по щекам — их просто не было, неоткуда взяться — рыдала сама душа. В эти мгновения мне, как никогда, отчаянно захотелось вернуться в настоящую жизнь, увидеть моего племянника, разделить эту безумную радость с ним.

Минуты ликования схлынули, оставив меня наедине с ледяным ужасом. Марго еще не осуществила свой чудовищный план, но я нутром чувствовала: она не отступится. В этот раз, стиснув зубы, я подавила подступающую истерику, боясь нового наказания. Затаившись в тени собственных страхов, я судорожно искала способ обезопасить моих близких, но выхода не видела.

— Здравствуй, Дин, — до боли знакомый голос пронзил тишину, словно удар хлыста. Я вскочила, огляделась и застыла, словно громом пораженная, услышав признание любимого: — Прости… Я пришел прощаться. Десять с половиной лет… Я больше не могу ждать твоего пробуждения.

Я почувствовала, как моя ладонь утонула в горячем коконе его рук. Дмитрий крепко сжал ее, и слова хлынули из него, словно прорванная плотина: — Ты не представляешь, как я каждый день мечтал о звонке из клиники, о том, что ты открыла глаза. Плевал на прогнозы врачей, на их слова о безнадежности, о возможном беспамятстве. Если бы ты знала, какая это пытка — видеть тебя неподвижной, опутанной проводами… Знаешь, я даже хотел взять твою яйцеклетку, сделать ЭКО другой женщине… Мечтал о нашем ребенке. Ты бы проснулась, а у нас уже была бы дочка или сын. Мне было все равно кто, лишь бы наш… Но твой отец не разрешил. Счел это аморальным. Ты не представляешь, как я жалел, что мы так и не поженились… Прости меня, Дин. Время против нас. Мне скоро сорок, и я больше не могу ждать. Знай, что я люблю только тебя и буду любить всегда. Я чувствовала, как горячие капли обжигают мою кожу. Мою ладонь сжали еще крепче, и тишину разорвали рыдания.

Рыдания любимого человека резали сердце острее стекла, каждое слово признания отдавалось в душе невыносимой болью. Казалось, что нужно всего лишь провести рукой по его мягким волосам, прошептать: «Я прощаю тебя. Будь счастлив, прошу. Не вини себя ни в чём.» Но, я не могла сказать ему этих слов. Лишь жалость и нежность, словно тихий омут, затягивали меня в свою глубину, посвящённую Димке. А когда он ушёл, одиночество, доселе лишь тенью скользившее рядом, вдруг обрело плоть и кровь, став моей неразлучной спутницей.

Я всё реже и реже стала слышать рядом с собой родные голоса. В душе не было обиды на них, меня всё больше окутывало усталость и уныние, как осенний туман. И лишь приход Марго взбодрил меня лучше терпкого коньяка.

— Не понимаю, — начала она, и ледяной озноб пронзил меня. — Зачем столько денег на поддержание твоего полуживого тела? Всем ясно: очнёшься — будешь овощем. Впрочем, тебе не привыкать. И с убийством братца твоего тянула, чтобы подозрения отвести. Наконец забеременела, а твой отец, старый дурак, верит, что ребёнок от него. Ха! — она скривилась в презрительной усмешке. — Мой любовник молод и прекрасен телом. И он тоже считает, что пора покончить с Ивановыми и их отродьями. Наплодил троих детишек и радуется. Ну и пусть. Через три дня устрою небольшую аварию… Были Ивановы, да сплыли. А у Илюши сердечко совсем слабое стало. Я уж постараюсь, чтобы оно не выдержало, — её злорадный смех, змеиным шипением, расползся по стерильной тишине палаты.

Мачеха исчезла, унеся с собой эхо зловещего хохота, словно ядовитый туман злорадства. В отчаянии я металась по своей ледяной клетке, ища лазейку, тропу к спасению брата и его семьи. И вот, словно луч сквозь тьму, забрезжил единственный путь.

Прильнув лбом к стене, чувствуя, как тысячи ледяных игл вонзаются в плоть, я зашептала, словно молитву: «Пап… Пап… Услышь меня… Это я, Диана…» Снова и снова я повторяла эти слова, словно заклинание, пытаясь пробиться сквозь пелену снов к родному сердцу. Боль сковала меня в ледяные объятья, стоны срывались с губ, переходя в крик, но я не отступала.

Осознание, что я бреду по лабиринтам отцовского сна, пришло не сразу. Долог был путь сквозь густую, непроглядную тьму, ноги вязли в тягучей черной массе, но огонь надежды, пылавший в груди, указывал путь. И вдруг, словно шепот ветра, коснулись слуха слова: «Исполнение одного желания… ценой твоей жизни…»

«Я согласна!» — вырвалось у меня, без тени сомнения, и в тот же миг я оказалась рядом с отцом. Сердце забилось в тревоге, страх не успеть, не донести правду, заставил меня заговорить торопливо, сбивчиво: «Пап… Марго… она не простила тебе „Слёзы Дианы“. Она толкнула меня… Но это уже неважно. Поверь мне, это не сон, каждое мое слово — истина. Марго давно плетет паутину лжи и ненависти вокруг нас. Сейчас, вместе со своим любовником, они задумали погубить Даниила и его семью. Прости, что говорю это, но Марго носит под сердцем не твое дитя… Я ухожу, папа. Берегите друг друга. Вы — всё, что у меня есть в этом мире. Прощайте…»

— Диана! — прозвучал отчаянный крик отца, и я ощутила, как натянулась до предела нить, связывающая наши души. Родственные узы истончались, словно паутина на ветру, и вот, в одно мгновение, оборвались. Вместе с ними оборвалась и моя жизнь. Чёрная, вязкая тьма сомкнулась вокруг, протягивая ко мне когтистые лапы, готовые растерзать.

Яркий луч света, пробив тьму, пронзил липкий мрак, рассеяв его осколки в стороны. Он окутал меня коконом нежности и любви и понёс через вселенную».

Оставалось непостижимым одно: зачем понадобилось заточать меня в хрупкое тело девочки, обрекая на невыносимые муки, чтобы вновь отнять жизнь? В какой-то миг я ощутила леденящее дыхание близкой смерти, понимая, что мои секунды сочтены. Я угасаю. Вырвавшись из цепких объятий тьмы и боли, я отчаянно закричала, протестуя против злого рока.

Услышав недовольный рык рядом, я мысленно обратилась к неведомому существу: «Прощай, добрая собака. Спасибо за тепло, которым ты меня согрела, за молоко, которым накормила. Но это не спасло, я умираю.»

Когда вокруг меня сомкнулась горячая пасть, мир погрузился во тьму. А когда сознание вернулось, первым, что обожгло мой взгляд, было лицо, склонившееся надо мной.

Громадный мужчина, чьи рога, казалось, пронзали пространство над его головой, смотрел на меня с нескрываемым гневом. Едва его рука потянулась ко мне, я завизжала от ужаса и леденящего душу осознания: Я попала в Ад.