Огни еще сияли в залах мистера Стьюйвесанта, хотя гости, присутствовавшие на свадьбе мистера Сильвестера и Поолы уже разъехались.

На одном конце комнаты стояли Бёртрем и Сильвестер, провожавшие глазами Поолу, выходившую из комнаты с Сисилией.

– Я сожалею только об одном, – сказал Сильвестер, когда дверь затворилась, – мне хотелось бы, чтобы ты и Сисилия одновременно с нами получили брачное благословение. – Да, – сказал Бёртрем со вздохом, – но надеюсь скоро это настанет. Должны же, наконец, наши усилия иметь успех. Мне пришла в голову новая идея, отправить охранника на поиски Гопгуда. Они старые друзья, охранник должен знать, где Гопгуд может скрываться.

– Если бы Феннинг мог нам помочь, он давно сказал бы нам. Он знает, что Гопгуд бежал и что мы заплатим хорошо за любую информацию о нем.

– Но они старые товарищи, и, может быть, Феннинг молчит из уважения к своему другу.

– Нет, я говорил с Феннингом, он был очень удивлен, когда узнал, что Гопгуд бежал от подозрения, что он имеет какое-нибудь отношение к воровству в банке. Он так же мало знает о Гопгуде, как мы, его жена и даже полиция. Но я не хочу лишать тебя надежды; через несколько времени мистер Стьюйвесант…

Он замолчал, потому что Стьюйвесант подходил к ним.

– Какой-то человек непременно хочет видеть меня, он говорит, что ему известно, что здесь была свадьба, но что он должен сообщить что-то важное, не терпящее отлагательств. На его карточке стоит Коминс; мне кажется, я должен его принять, если вы ничего не имеете против этого.

Сильвестер и Бёртрем тотчас дали согласие и отошли на другой конец комнаты, когда вошел Коминс, человек высокого роста и крепкого сложения. Шляпу он снял, но был в пальто; лицо с рыжими бакенбардами и в очках было серьезно.

Он тотчас подошел к Стьюйвесанту.

– Извините, – сказал он. – Я слышал, что в Медисонском банке пропали денежные бумаги. Я сыщик и, исполняя мою обязанность, узнал несколько фактов, которые могут пролить свет на дело.

Сильвестер и Бёртрем тотчас подошли, это был предмет, требовавший и их внимания столько же, как и хозяина дома.

Коминс бросил на них быстрый взгляд, а потом спросил:

– Что вы думаете об охраннике Феннинге?

– Что мы думаем? Мы ничего не думаем, – резко ответил Стьюйвесант, – он служит в банке двенадцать лет, и мы знаем, что он честен.

– Однако он-то и украл ваши бумаги.

– Этого не может быть!

Сильвестер подошел к сыщику.

– Кто вы и как вы узнали это?

– Я сказал, что меня зовут Коминс, а узнал я это потому, что втерся в доверие к этому человеку, и бумаги вместе с его признанием лежат у меня в кармане.

Он подал Стьюйвесанту пропавшие бумаги, вместе с запиской, на которой почерком сторожа было написано, что он один и без всякой помощи совершил кражу в банке.

– А где же он сам? – вскричал Бёртрем.

– Я позволил ему сбежать.

Сильвестер нахмурился.

– Я что-то не понимаю, – сказал он, почему вы сначала принимали участие в расследовании, а потом позволили вору сбежать, когда он сознался в своем преступлении? – Господа, – ответил Коминс, – сыщику, исполняющему свои обязанности, позволительно прибегать к таким средствам для установления истины. Когда я услышал об этом преступлении, я тотчас подумал о стороже. Я не знал, что он сделал это, и не понимал, как он мог это сделать, но я знал его давно, и что-то в его словах показалось мне подозрительным: «Если бы кто знал комбинации цифр от двери хранилища, как легко он мог бы разбогатеть!», или другое: «Работал я в банке двенадцать лет и не мог отложить на черный день даже столько, сколько мистер Сильвестер тратит в месяц на сигары».

Меня смущало только то, что он этой комбинации от хранилища не знал. Но и это препятствие скоро устранилось. В разговоре с женой швейцара я узнал, что он в одно утро занемог, так что не мог встать с постели и отпереть хранилище. Он позвал свою жену и спросил, может ли она сделать это. Она тотчас ответила да, потому что она женщина тщеславная и обижается, что муж не сообщает ей своих секретов. Он объяснил ей, она уверила, что поняла, но, хотя он этого не знал в то время, боясь, что забудет номера, записала их на бумажке. Охранник был в банке, когда она вошла, и удивился, но она ответила ему, что муж ее болен и что она отворит хранилище.

Он вызвался помочь ей, она, разумеется, отказала и хотела уже отпирать дверь, когда сам Гопгуд вошел в комнату. Он сказал, что луче все сделает сам. Он не заметил бумажки в руке жены, не видел, как она ее разорвала и бросила в корзину, но охранник видел и таким образом узнал комбинацию, которая открывала дверь.

– Если это правда, сказал Сильвестер, почему Гопгуд не рассказал мне об этом, когда я его расспрашивал?

– Он сам забыл об этом случае. Так как он сам открыл хранилище, это вылетело у него из памяти, тем более что после этого он слег в постель и целый день был в бреду.

– Я помню его болезнь, – сказал Бёртрем, – это было за два или за три дня до кражи. – Накануне, – поправил сыщик, – но позвольте мне договорить. Узнав от мистрис Гонгуд о происшедшем, я решил подобраться поближе к Феннингу. Переоделся и поселился в небольшом домике в Бруклине, где он живет, и как старый знакомый сошелся с ним, так что мы скоро сделались добрыми друзьями. В тот день, когда я осмелился намекнуть, что честность только тогда хороша, когда выгодна, был день достопамятный для меня. Феннинг попался в расставленную сеть, и, доверившись мне, скоро стал просить меня помочь ему продать денежные бумаги, которые он сумел приобрести, а продать не решался. Мало-помалу я узнал от него подробности того, как он завладел бумагами, и в благодарность за его признание дал ему возможность скрыться.

– Но разве вы, как член сыскной полиции не обязаны были арестовать преступника?

– Полицейским я был пять лет тому назад, а теперь я…

И этими словами сыщик, сорвав одной рукой бакенбарды, а другой очки, – превратился в швейцара Гопгуда.

Веселая компания встретила Сисилию, когда она вернулась с Поолой. Горячность, с которой Стьюйвесант пожал руку Бёртрема, прощальный поцелуй Сисилии стоили, по мнению швейцара, всех трудов последних недель.

– Теперь я пойду к моей жене, сэр, – сказал он Сильвестеру, она женщина добрая, но немножко самонадеянная, а теперь уж не станет просить меня поверять ей секреты. Вы мне скажете, где она, сэр?

Сильвестер сказал ему, а потом прибавил:

– Ответьте мне прежде на один вопрос, Гопгуд, почему с таким сыскным талантом вы не остались в полиции? Вы просто гений, и вам не следовало проводить жизнь швейцаром.

– Ах, сэр, – ответил Гопгуд, качая головой, очки и рыжие бакенбарды могут обмануть одного мошенника, а не пятьдесят. Я лишился моего места по милости моих глаз. Когда я могу закрывать их очками, тогда дело идет хорошо, но нельзя же всегда выглядеть одинаково. А все что я умею – так только представлять Коминса, которого вы видели здесь несколько минут тому назад.

Новобрачные вернулись из свадебного путешествия в свой дом и Поола, прильнув к груди мужа спросила его:

– Эдвард, скажи, не осталось ли у тебя какого-либо воспоминания о прошлом, от которого ты хотел бы избавиться раз и навсегда?

– Нет, – отвечал он, заключая ее в объятия с торжественной улыбкой на губах. – Великий дар, полученный мной – это и есть результат этого прошлого, и я не желаю перемен.

– Но не был ли ты счастливее, если бы с тебя было снято сознание неисполненного обязательства?

– Может быть, – отвечал он, но это невозможно теперь.

Поола подняла глаза, и улыбка осветила ее лицо.

– О! Господь милостив, – вскричала она, – посмотри, что у меня есть для тебя. Уверена, прочитав это ты будешь счастлив вполне.

И она, вытащив из кармана бумажку, подала ее ему.

– Мы нашли это на груди Джекилины Джефа, когда хоронили ее.

На бумажке было написано несколько строк, которые заставили голос Сильвестера задрожать.

«Все, что я имею, а мне сказали, что я богата, я желаю отдать милой девушке, которая сказала мне о преданности Марджери Гемлин».

– Поола, Поола, Поола, ты мой добрый гений. Да сделает меня Господь достойным твоей любви и этого Его последнего и нежданного милосердия!