– После концерта в зале ***, две недели тому назад, я вышел выкурить сигару в небольшой коридор, который ведет к черному ходу. Я был совсем не в духе. Что-то в музыке, которую я играл, или в том, как она была принята, затронуло непривычные струны в моей душе. Я чувствовал себя одиноким. Я помню, что спрашивал себя, к чему все это приведет? Кто из всей этой аплодирующей толпы будет сидеть возле моей постели во время продолжительной и тяжелой болезни или даст мне такую же долю сочувствия, как теперь похвалы. Вдруг ко мне подошел Бригс.

– Какая-то женщина, сэр, непременно желает видеть вас.

– Женщина! – воскликнул я с удивлением.

– Да, сэр, старуха. Она, кажется, очень желает говорить с вами. Я никак не мог отделаться от нее.

Я поспешил к закутанной фигуре, прислонившейся к стене возле двери.

– Что вам угодно? – спросил я, наклонясь к ней в надежде рассмотреть лицо, которое она старалась от меня скрыть.

– Вы мистер Мандевиль? – спросила она голосом, дрожавшим столько же от волнения, сколько от старости.

Я поклонился.

– Тот, который играет на фортепиано?

– Тот самый.

– Вы не обманываете меня? – продолжала она, поднимая на меня глаза с очевидным беспокойством, видневшимся даже сквозь вуаль. – Я не видела, как вы играли…

– Эй! – позвал я Бригса, – подайте мне мое пальто.

– Сейчас, мистер Мандевиль, – ответил Бригс, и эти слова успокоили ее.

Как только я надел пальто, она схватила меня за руку и шепнула мне на ухо.

– Если вы мистер Мандевиль, у меня есть к вам поручение. Это письмо – она сунула его мне в руку – от молодой девицы, сэр. Она велела мне самой отдать его вам. Она молода и хороша, – прибавила она, – и образованна. Мы полагаемся на вашу честь, сэр. Признаюсь, моим первым побуждением было швырнуть ей письмо и уйти; я не был расположен шутить, потом мне захотелось расхохотаться и вежливо указать ей на дверь, моим последним и лучшим желанием стало распечатать письмо и самому определить образованна или нет та, которая написала его.

Я распечатал щеголеватый конверт и вынул листок, мелко исписанный. При виде изящного почерка я почувствовал угрызение совести и хотел было возвратить письмо непрочитанным старухе, дрожавшей в углу. Но любопытство преодолело совестливость, и, торопливо развернув листок, я прочел:

«Не знаю, хорошо ли поступаю я; я уверена, что тетушка не похвалит меня; но тетушка находит, что хорошо только ходить в церковь и читать газеты папаше. Я молоденькая девушка, слышавшая вашу игру и которая нашла бы жизнь восхитительной, если бы вы сказали ей хоть один раз одно из тех приятных слов, которые вы, конечно, говорите каждый день тем, кто знает вас. Я ожидаю немногого – у вас, должно быть, много друзей, и вы не станете интересоваться мною, но один ласковый взгляд сделал бы меня такой счастливой и гордой, что я не позавидовала бы никому на свете, разве тем дорогим друзьям, которых вы видите всегда. Я не часто слышу вашу игру, потому что тетушка считает музыку занятием легкомысленным, но, когда это происходит, мне представляется, будто я далеко от всех, в прелестной стране, наполненной солнечным сиянием и цветами. Няня говорит, что я не должна писать так много, а то вы не станете читать, поэтому я заканчиваю. Но если вы приедете, вы сделаете одну особу еще счастливее, чем даже может сделать ее ваша дивная музыка».

Больше не было ничего, ни подписи, ни числа. Детское письмо, написанное с женской осторожностью. Со смешанными чувствами сомнения и любопытства я вернулся к старухе, ожидавшей меня с нетерпеливым беспокойством.

– Это писал ребенок или женщина? – спросил я, глядя на нее сурово.

– Не спрашивайте меня, не спрашивайте ни о чем. Я обещала привезти вас, если вы согласитесь, но на вопросы отвечать не стану.

Я попятился с недоверчивым смехом.

– Скажите мне, по крайней мере, где живет молодая мисс, – сказал я, – прежде чем я исполню ее просьбу.

Она покачала головой.

– У меня есть экипаж, – сказала она. – Вам надо только сесть в него, и мы скоро будем в доме.

Я взглянул на нее, потом на письмо, которое держал в руке, и не знал, что думать. Простота и безыскусственность письма как-то не согласовывались с этой таинственностью. Женщина, заметив мою нерешимость, пошла к двери.

– Вы поедете, сэр? – спросила она. – Вы не пожалеете об этом. Только минутный разговор с хорошенькой девушкой…

– Тише, – сказал я, услышав позади меня торопливые шаги.

Мой давний приятель Сельби подошел ко мне, схватил меня за руку и потащил к двери.

– Я дал честное слово джентльмена и музыканта привести вас сегодня в Гендельский клуб. Я боялся, что вы ускользнете, но…

Тут он увидел низенькую черную фигуру, стоявшую в дверях, и остановился.

– Кто это? – спросил он.

Я колебался. Но все же демон любопытства одержал верх над рассудком, и с не весьма похвальным оправданием, что надо пользоваться молодостью, пока можно, я ответил моему другу:

– У меня есть дело. Сегодня я не могу быть в клубе.

После чего побежал за старухой, которая подвела меня к карете, стоявшей в нескольких шагах у тумбы. Я взглянул на кучера, но было слишком темно, и я мог увидеть только, что он в ливрее. Все более и более удивляясь, я, сев в карету, стараясь завязать разговор с моей таинственной спутницей. Но это мне не удалось. Без особой грубости, но решительно, она отвергала все мои вопросы. В какой-то момент мне стало страшно, особенно после того, как я увидел, что окно экипажа было закрыто не занавесью, как я думал, а сплошными ставнями, которых я никак не мог опустить.

– Здесь очень душно, – сказал я как бы в извинение за мое тревожное состояние, – нельзя ли впустить сюда немножко воздуха?

Моя спутница промолчала, а мне было стыдно приставать к ней, но я воспользовался темнотой, чтобы припрятать в более надежное место деньги, которые были со мной.

Я слышал стук омнибусов, следовательно, мы ехали по Бродвею, потому что ни по какой другой аллее омнибусы не ездят. Через некоторое время, мне показалось, что мы въехали в Медисонскую аллею Двадцать Третьей улицы. Я решил запоминать каждый поворот экипажа, чтобы таким образом определить приблизительно местность, по которой мы ехали. Но экипаж повернул только один раз после настолько продолжительной езды, что я никак не мог рассчитать приблизительно, мимо скольких улиц могли мы проехать. Наконец, повернув налево, карета скоро остановилась.

«Я увижу, где я, когда выйду», – подумал я, но ошибся.

Во-первых, мы остановились у нескольких домов, выстроенных, насколько я мог заметить, по одному образцу. Дверь на улицу была отворена, хотя никто нас не встречал, и не знаю, почему это совсем сбило меня с толку. Я в каком-то тумане поспешил войти и очутился в ярко освещенной передней, богатое убранство которой показывало, что это частный дом зажиточного человека.

– Ступайте за мною, – сказала мне старуха, торопливо проходя по передней в маленькую комнату. – Барышня сейчас сюда придет.

Не поднимая вуали и не показывая мне своего лица, она ушла, оставив меня справляться с моим положением самостоятельно.

Это мне совсем не понравилось, и я серьезно подумывал о необходимости вернуться назад и оставить дом, в который меня привезли таким таинственным образом. Но спокойный вид комнаты, в которой хотя находились только стулья и фортепиано, но весь вид которой показывал в хозяине человека хорошего общества, поразил мое воображение, подстрекнул любопытство, и, собравшись с мужеством для предстоящего свидания, я ждал. Прошло только пять минут, судя по часам, стоявшим на камине, но мне это время показалось часом, когда я услыхал робкие шаги у двери, заметил, что она медленно отворяется, и увидел стройную фигуру и раскрасневшееся личико. Я поклонился почти до земли с внезапным благоговением к очаровательной невинности, явившейся передо мной. Будь это двадцатипятилетняя женщина, я не понял бы выражения восторга и робкого участия, написанного на ее лице, но этому прелестному созданию было не более шестнадцати.

Затворив за собой дверь, она стояла и не говорила ничего, потом, со сгустившимся румянцем, который показывал только замешательство ребенка в присутствии постороннего, подняла глаза и прошептала мое имя с признательностью, которая вызвала бы улыбку на моих губах, если бы меня не испугала внезапная перемена в чертах, когда она встретилась с моими глазами. Слишком ли явно выказал я мое удивление, или в глазах моих обнаружилось восхищение, которого я никогда не испытывал ни к одной женщине, что бы это ни было, только она, встретившись со мной глазами, замолчала, задрожала и отступила назад, прошептав со смущением:

– О! Что это я сделала!

– Пригласили к себе доброго друга, – сказал я искренним и дружелюбным тоном, который я считал наиболее способным успокоить ее. – Не пугайтесь, я только радуюсь, что мне удалось увидеть особу, которой музыка доставляет такое же наслаждение, как и мне.

Но скрытая струна женственности была затронута в душе ребенка, и девушка не могла прийти в себя. Я думал было, что она убежит, и хотя чувствовал свою вину во вторжении в этой чистый храм, не мог, однако, не восхититься прелестной картиной, которую представляла она, отвернувшись и колеблясь, остаться ей или бежать.

Я не пытался останавливать ее. «Пусть поступает по своему собственному побуждению», – сказал я самому себе, но почувствовал облегчение сильнее, чем ожидал, когда она сделала шаг вперед и прошептала:

– Я не знала… я не сообразила, что я поступаю нехорошо. Молодые девушки не приглашают мужчин к себе? Как бы ни желали познакомиться с ними… Теперь я это вижу, а прежде не подумала. Можете вы мне простить эту оплошность?

Я никак не мог удержаться от улыбки. Я готов был прижать ее к сердцу и успокоить как ребенка, но бледность женственности, заменившая детский румянец, остановила меня и заставила нерешительно произнести:

– Простить вас? Это вы должны простить меня! С моей стороны было так же неосмотрительно повиноваться вашей невинной просьбе, как вам приглашать меня, – сказал я с непреодолимым желанием успокоить эту чистую душу. – Я человек, – достаточно поживший на этом свете, и знаю приличия, а вы еще очень молоды…

– Мне шестнадцать лет, – прошептала она.

Это внезапное признание, показывавшее ее намерение не принимать незаслуженного извинения своему поступку, сильно тронуло меня.

– Но вы очень молоды и невинны и для своих лет, – воскликнул я.

– Так говорит тетушка, но теперь уж этого не скажет никто, – ответила она.

Потом она прибавила с внезапным порывом:

– Мы более видеться не будем, и вы должны забыть девушку, не имеющую матери, которая устроила свидание с вами так, что должна теперь краснеть всю оставшуюся жизнь. Это не оправдывает меня – продолжала она торопливо, – что няня не нашла в этом ничего дурного. Она всегда одобряет все, что ни вздумается мне сделать, особенно если это могла бы запретить тетушка. Няня избаловала меня.

– Это ваша няня приезжала за мной? – спросил я.

Она кивнула головой.

– Да, няня. Она хотела доставить мне удовольствие, а поступила дурно.

«Да, – подумал я, – так дурно, что ты даже представить себе не можешь как.»

Но я только сказал:

– Вам лучше обращаться за помощью к тем, что лучше вас знаком с правилами света. Хотя ничего дурного сделано не было, – решил я прибавить, увидев огорчение в ее детских глазках. – Независимо от того встретимся ли мы еще раз или нет, мои воспоминания о вас будут исключительно невинными, обещаю вам.

Но она быстрым движением подняла руку.

– Нет, не вспоминайте обо мне. Мое единственное счастье заключается в мысли, что вы забудете обо мне. Теперь вы должны уйти, – продолжала она спокойнее. – Карета, которая привезла вас, стоит у дверей; я должна просить вас вернуться домой.

С этими словами она взялась за ручку двери.

– Но, – воскликнул я с внезапным сожалением, – неужели мы расстанемся таким образом? Неужели вы не скажете мне вашего имени?

– Вы разве не знаете? – спросила она.

– Я не знаю ничего, кроме того, что заключается в этом письме, – ответил я, вынув письмо из кармана.

– О! Это письмо вы должны мне возвратить, – прошептала она.

Когда я подошел к ней, она отступила и, указав на стол, сказала:

– Пожалуйста, положите туда.

Я сделал это, и что-то похожее на улыбку промелькнуло на ее губах, и я думал, что она вознаградит меня за это своим именем, но она только сказала: «Благодарю; теперь вы должны поклясться забыть все, что здесь происходило», и прежде чем я успел опомниться, она отворила дверь и вышла в переднюю.

Я поспешил за ней, и тихо сказанные слова: «Он джентльмен и ничего никому не скажет» поразили мой слух. Подняв глаза, я понял, что они были адресованы старой няне, которая, очевидно, ждала меня.

– Куда вы желаете, чтобы вас отвезли? – спросила она.

Я сказал, мы вместе вышли из передней, и она отдала приказание кучеру, прибавив еще что-то, чего я не расслышал. Нечего было делать. Я оглянулся, дверь на улицу затворилась, я понял, что мне невозможно будет узнать дом, не выказав неприличного любопытства, тем более что старуха толкала меня и спешила сама сесть в карету. По внезапной боли в сердце, когда карета отъехала от дома, я понял, что первый раз в моей жизни я полюбил.