Бывают дни, когда нам кажется, будто весь свет улыбается нам. На Бёртрема Сильвестера, отправлявшегося в банк на другой день после бала, радостно было смотреть. Молодость, здоровье, надежда говорили в каждой черте его лица. Его новая жизнь нравилась ему. О Бахе, Бетховене и Шопене честолюбивый помощник кассира Медисонского банка, имея друга в каждом директоре и более чем друга в самом президенте, больше не вспоминал. Кроме того, он обнаружил способность к делам и пользовался доверием кассира, болезненного человека, не раз вынужденного советоваться со своим молодым помощником, часто в делах первой важности. Бёртрем скоро убедился, что он не ошибся относительно своих способностей, когда уверял дядю, что музыка для него скорее удовольствие, чем дело всей его жизни.

Когда он входил в банк, он вдруг услышал возле себя тоненький голосок и, обернувшись, увидел маленькую дочь швейцара. Это был милый, интересный ребенок, и Бёртрем со своим обычным добродушием наклонился поцеловать ее.

– Я люблю вас, – пролепетала она, когда он, подняв ее высоко, опять поставил на ноги, – а другого люблю больше.

– Надеюсь, что другой ценит твое предпочтение, – засмеялся Бёртрем и опять хотел войти в банк, когда кто-то дотронулся до его руки.

Это был швейцар, хороший человек, пользовавшийся доверием в банке и обладавший замечательно огромными глазами.

– Что вам нужно, Гонгуд? – спросил Бёртрем.

Швейцар отступил назад и пролепетал:

– Ничего, сэр, разве я вас остановил? Я иногда такой неловкий.

С большим смущением повернулся он к своей девочке и взял ее на руки.

Бёртрем был уверен, что швейцар дотронулся до его руки, но так как опоздал в это утро и торопился, то не остановился расспросить зачем он это сделал. Поспешив в банк, он помог отворить несгораемый шкап, это была его обязанность, вынул нужные бумаги, как вдруг опять заметил швейцара, стоящего у двери и наблюдающего за ним.

Рассердившись, он спросил, что значит этот странный надзор. Швейцар смутился, покраснел и с очевидным беспокойством устремил глаза на кассира, который, искал что-то, вынимая оловянные ящички из шкапа. Только когда кассир поставил все на место, швейцар ответил:

– Мне очень жаль, если я разозлил вас, сэр, но как вы думаете, будет ли сегодня мистер Сильвестер?

– Я не знаю, а почему ему не быть, – ответил Бёртрем.

– Я хотел поговорить с ним, – пролепетал швейцар, очевидно, оторопев от удивленного взгляда Бёртрема. – Не могли бы вы сообщить, как только увидите, что у него есть свободная минута? Я не знаю, важное ли это дело, но…

Он остановился и прибавил:

– Могу я надеяться, что вы исполните мою просьбу, сэр?

– Да, я скажу дяде, когда он приедет, что вы желаете говорить с ним. Он, вероятно, сейчас же за вами пришлет.

На лице швейцара выразилось замешательство.

– Извините, сэр, но я не хотел бы этого. Мистер Сильвестер всегда очень занят и, пожалуй, подумает, что я стану надоедать ему о своих делах, как мне случалось иногда. Я прошу вас только позвонить, когда он придет.

Бёртрему эта просьба показалась странной, но, он обещал все выполнить, и швейцар поспешил уйти.

– Странно! – пробормотал Бёртрем, – что могло случиться?

Он осмотрелся вокруг, направляясь к своей конторке.

Но все находились на своих местах и все лица были одинаково бесстрастны.

В это утро было много дел, и Бёртрем совсем забыл о швейцаре. Но ему напомнило о нем чье-то замечание: «Мистер Сильвестер сегодня опоздал», и, подняв глаза на часы от бумаг, которые он просматривал, он увидел, что прошел уже целый час после того времени, в которое обыкновенно приезжал его дядя. Именно в эту минуту он опять увидел огромные глаза Гопгуда, смотревшие на него из полуотворенной двери банка.

«Теряет терпение», – подумал он и почувствовал какое-то неопределенное беспокойство.

Прошло еще полчаса.

– Что могло так задержать мистера Сильвестера? – вскричал Гилок, кассир, торопливо подходя к Бёртрему. – Сегодня совет директоров и они уже собираются. Мистер Сильвестер не имеет привычки заставлять себя ждать.

– Право, я не знаю, – ответил Бёртрем, вспомнив с беспокойством, как внезапно его дядя уехал со вчерашнего бала.

– Не телеграфировать ли?

– Нет, к чему? Фольджер видел его на Бродвее утром.

– Он шел по улице с чемоданчиком в руке, – подтвердил Фольджер. – Он казался очень бледен и не заметил меня, когда я кланялся ему.

– В какое это было время? – спросил Бёртрем.

– Около двенадцати, я шел завтракать.

Около них кто-то закашлялся. Обернувшись, Бёртрем в пятый раз за день встретил глаза Гопгуда. Он вошел незаметно в маленькую дверь, отделявшую внутреннюю перегородку от наружной, и стоял возле разговаривавших, искоса глядя на несгораемый шкап позади них, на лица разговаривавших, и даже клерков, наклонившихся над работой. – Вы звонили, сэр? – спросил он, заметив недовольство на лице Бёртрема.

– Нет.

Швейцар почувствовал выговор, заключавшийся в этом коротком ответе, и тихо поплелся назад. Но Бёртрем остановил его.

– Что с вами сегодня, Гопгуд? Вы что-то знаете о моем дяде?

Швейцар вздрогнул и, по-видимому, испугался.

– Будьте осторожны, – шепнул он.

Потом, бросив проницательный взгляд на Гилока, входившего в эту минуту в комнату директоров, хотел ускользнуть в маленькую дверь, когда она отворилась и вошел Стьюйвесант.

Швейцар отшатнулся почти с ужасом, спрятавшись между этой дверью и дверцей шкапа, но тотчас опомнился и с ужасом посмотрел на спокойное лицо банкира. Стьюйвесант, погруженный в мысли, не заметил внимания, вызванного его появлением, и пошел за Гилоком в комнату директоров.

Швейцар тотчас выпрямился с облегчением и, взглянув на часы, торопливо исчез. Через минуту Бёртрем увидел его в окно; он стоял у двери и смотрел на улицу.

– Происходит что-то нехорошее, – пробормотал Бёртрем. – Он хотел было пойти к Стьюйвесанту и сообщить ему о своем беспокойстве; но вспомнил предостережение Гопгуда и взяв себя в руки, вошел в комнату директоров.

Все сидели вокруг длинного, покрытого зеленой скатертью стола, стоявшего посреди комнаты. Нетерпение было написано на всех лицах. Особенно Стьюйвесант все посматривал на тяжелые золотые часы, которые держал в руках, с нахмуренным лицом. Пустое место в конце стола неприятно бросилось в глаза Бёртрему.

– У моей жены сегодня гости, – сказал один директор своему соседу.

– А я должен быть в одном месте ровно в пять часов.

– Сильвестер не опаздывал никогда.

– Мы не можем ничего сделать без него.

Гилок был задумчив.

Бёртрем поспешил к шкапу, где обычно висела одежда дяди. Отворив шкап, он увидел фрак, бывший на Сильвестере накануне.

«Что это значит? Дядя был здесь!» – чуть было не вскрикнул он, но успел удержаться и запер шкап. Подойдя к двери, он спросил клерков, точно ли они знают, что мистер Сильвестер не был сегодня в банке. Все ответили отрицательно и с таким удивлением, которое убедило его, что он слишком ясно обнаружил свое волнение.

«Я телеграфирую, хотя Гилок считает это ненужным», – подумал Бёртрем и хотел позвать рассыльного, когда увидал Гопгуда, медленно возвращавшегося с улицы. Он был очень бледен и шел, потупив глаза и качая головой. Бёртрем пошел к нему.

– Если вы не желаете сообщить его мне, его племяннику, почти сыну, поговорите с мистером Гилоком или с кем-нибудь из директоров, но не скрывайте того, что касается… На что это вы смотрите? – сказал он, – ваше беспокойство заразительно.

Швейцар не спускал глаз с ключей, которые Бёртрем держал в руке.

– Нет, сэр, я так… Не удерживайте меня, мне нечего вам сказать. Я подожду еще десять минут, – пробормотал он про себя, взглянув на часы.

Вдруг он увидел, что директора стали выходить из своей комнаты и опять ускользнул от Бёртрема.

– Надеюсь, что с мистером Сильвестером ничего не случилось, – сказал один директор другому.

– Вчера на балу он казался совсем здоров, – воскликнул другой, – но в нынешнее время…

Вдруг все смолкли. Рассыльный с телеграфа принес телеграмму и спрашивал мистера Бёртрема Сильвестера.

– Я здесь, – сказал Бёртрем, торопливо распечатывая телеграмму.

Вдруг он страшно побледнел.

– Господа, – сказал он, – вы должны извинить моего дядю; с ним случилось ужасное несчастье – мистрис Сильвестер умерла.

Поднялся шум, все торопливо стали уходить из банка, но ничье лицо не выражало такого глубокого изумления, как швейцара Гопгуда. Вытаращив глаза и с дрожащими руками, сел он на нижнюю ступень лестницы и устремил глаза в пустое пространство.