Мистрис Сильвестер проводила вечер дома. Это было так необычайно для этой светской дамы, что она никак не могла удержаться от дремоты в большом кресле, в которое она уселась. Она изо всех сил старалась не заснуть до приезда мужа и Поолы. Она играла со своей птицей до тех пор, пока эта балованная любимица не спрятала под крылышко свою головку и заснула, потом пересмотрела свои наряды и приготовила те, что предназначались Пооле, спела несколько арий из новой оперы и разрезала последнюю книжку журнала.

Но ничего не помогало, тяжелые веки медленно опускались, когда раздался звонок и вошел Бёртрем Мандевиль, или Бёртрем Сильвестер оставив музыкальную профессию, он опять взял свою фамилию.

Она была рада, ему, хотя он и не разделял ее чувства. Он не любил жены дяди, однако согласился остаться и помочь ей скоротать вечер до возвращения мистера Сильвестера.

– Он привезет с собой хорошенькую девушку, – заметила она, – мою кузину из Гротвеля. Мне хотелось бы, чтобы вы познакомились с ней.

Минут десять мистрис Сильвестер наполняла комнату неумолкаемой болтовней о Гротвеле, черноволосых красавицах, последних известиях из Лондона и положении Медисонского банка.

Но последний предмет принял форму вопроса, Бёртрем вынужден был отвечать, но потом хозяйка опять удовольствовалась своей собственной болтовней и, наконец, удивила своего собеседника замечанием:

– Если бы Эдвард не имел такой замечательно красивой наружности, я чувствовала бы себя не на своем месте в этих великолепных комнатах. Ничего не может быть неприятнее, как видеть в изящном доме, украшенном дорогими произведениями искусства, безобразную и пошлую хозяйку или плешивого и неуклюжего хозяина. Даже если бы Эдвард находился в тронном зале дворца, он заставил бы других найти, что это только красивая декорация для его лица и фигуры.

– Это было так свойственно любящей жене, и Бёртрем слушал бы ее с удовольствием, если бы она ежеминутно не любовалась на себя в зеркало.

Бёртрем сохранял невозмутимое бесстрастие, хотя восхищался своим дядей не менее ее, и разговор постепенно ослабевал, и веки хозяйки начали выказывать признаки дремоты, как вдруг послышался звук ключа в замке двери с улицы, и через минуту голос Сильвестера послышался в передней, он говорил веселым тоном, заставившим его жену широко раскрыть от удивления глаза:

– Добро пожаловать, милая моя.

– Приехал, – прошептала мистрис Сильвестер с облегчением.

– Да, мы приехали, – послышалось в дверях, и Сильвестер с гордым видом, представил им молодую девушку, простое манто и шляпка которой не помешали мистрис Сильвестер приметить ее необыкновенную красоту.

– Поола, это ваша кузина, Уона… А Бёртрем, рад видеть тебя, – это мой единственный племянник, мистер Сильвестер.

Девушка, ослепленная блеском множества свечей, оттенявших великолепие, какого она не видела никогда, покраснела от замешательства, однако сумела очень грациозно поклониться изящной хозяйке и красивому молодому человеку, а Уона взяла дрожащие руки своей молоденькой кузины и поцеловала ее в щеку.

– Я не люблю этих ласк, как тебе известно, – впоследствии объясняла она мужу, – но мне понравилось, как просто, но в то же время с каким достоинством она протянула мне руку.

Удивленный муж вынужден был признать, что несмотря на десять лет брака, его жена не переставала его удивлять. Были такие изгибы и повороты, в которые даже он проникнуть не мог.

– Вы ослеплены, – сказала хозяйка, довольно ласково глядя на девушку, – внезапным светом такого множества газовых рожков.

– Не думаю, – ответила Поола, с чистосердечным восторгом осматривая великолепную комнату и приветливые лица присутствующих, – внезапный блеск огня я перенести могу, но я приехала из маленького домика на горе, а великолепие природы не может подготовить к восприятию великолепия искусства.

Мистрис Сильвестер улыбнулась и искоса взглянула на Бёртрема.

– Я вижу, что вы любуетесь нашими новыми гардинами, – заметила она с явным снисхождением к наивности Поолы, что вызвало вздох облегчения у ее мужа.

Но в эту минуту с Поолой произошла перемена; простая провинциальная девушка с внезапной грацией и достоинством, которые были так же естественны, как и очаровательны, отвела глаза от портрета своей кузины и спокойно отвечала:

– Я восхищаюсь всем прекрасным; и это вполне естественно, ведь я урожденная Волтон.

Мистрис Сильвестер также была урожденная Волтон и улыбнулась этому дерзкому высказыванию; но ее муж, заметивший внезапное преображение в Пооле, сказал что-то об ее аппетите, и этот прозаический намек заставил дам отправиться наверх, и между мужчинами произошел короткий и торопливый разговор.

– Я принес вам из конторы запечатанный конверт, – сказал Бёртрем, который, по совету дяди, уже начал заниматься делами, заняв место клерка в конторе богатого спекулянта.

– Как я и ожидал, – сказал дядя, торопливо распечатывая конверт, – сегодня было совещание директоров Медисонского банка, и я выбран президентом. Бёртрем, мы знаем, что это значит, улыбнулся он, протягивая руку с дружелюбной горячностью.

– Надеюсь, – ответил Бёртрем. – Еще большим богатством и почестями для вас, хотя, кажется, у вас есть достаточно уже и того и другого, и началом новой жизни для меня, для которого богатство и почести означают путь к счастью.

Улыбка, исполненная надежды, такая улыбка, какую Бёртрем уже несколько лет не видал на лице дяди, ответила ему.

– Бёртрем, – сказал Сильвестер, – после нашего разговора, две недели тому назад, случилось нечто такое, что несколько изменяет мнение, высказанное мною тогда. Если твое терпение равняется твоей энергии, мне кажется, я могу искренно пожелать успеха твоему серьезному предприятию. Женщины не все легкомысленны и сумасбродны; в свете еще остались бриллианты чистой воды.

– Благодарю Бога за ваше понимание, – ответил племянник, улыбаясь, и если эта прелестная девушка, которую вы сейчас привезли, явилась причиной этого, так я и за нее поблагодарю Бога.

Дядя поклонился с серьезной торжественностью, но так как дамы вернулись в эту минуту, ничего не ответил.

После ужина Сильвестер настоял, чтобы племянник его остался, и они оба опять ушли поговорить.

– Если ты решил купить акции, о которых я говорил, – тогда приготовь деньги – сказал дядя. Я хочу представить тебя завтра мистеру Стьюйвесанту, и мне хотелось бы упомянуть, что ты будущий акционер банка.

– Мистеру Стьюйвесанту! – воскликнул Бёртрем, оставив без внимания остальную фразу.

– Да, – ответил дядя с улыбкой. – Седдюс Стьюйвесант самый крупный акционер после меня в Медисонском банке, и его протекцией нельзя пренебрегать.

– В самом деле… я не знал… извините меня, я буду очень рад, – пролепетал молодой человек, а деньги у меня все в государственных фондах, и будут предъявлены, когда вам угодно.

– Хорошо, я тебе скажу. А теперь пойдем, – сказал он, сменив деловой тон на обычный, – забудь на полчаса, что ты оставил имя Мандевиля, и сыграй нам Мендельсона, прежде чем твои руки разучатся играть.

– А дамы? – спросил молодой человек, взглянув в гостиную, где мистрис Сильвестер разговаривала с Поолой.

– Я и прошу тебя об этом одолжении, для того чтобы посмотреть, какое это произведет впечатление на мою застенчивую провинциалку.

– Она что никогда не слышала Мендельсона?

– Не слышала так, как сыграешь его ты.

Молодой музыкант уверенно подошел к фортепиано, которое стояло напротив портрета хозяйки в этой странной комнате, которую из вежливости называли библиотекой. И через минуту одно из самых чудных произведений Мендельсона наполнило восхитительной гармонией эти роскошные комнаты.

Сильвестер сел там, где мог издали видеть лицо Поолы, и, откинувшись на спинку кресла, наблюдал за девушкой. Он не обманулся в ожидании. При первых звуках он увидел, как ее головка повернулась с удивлением, потом трепет пробежал по всему ее телу, на лице, то бледневшем, то красневшем, выразился восторг, а когда мелодия кончилась, она встала, медленно прошла по комнате, протянула обе руки, тяжело дыша, как будто ее не могла выразить словами чувства, переполнявшие ее.

– О, мистер Сильвестер! – вот и все, что она сказала, подойдя к нему.

А Бёртрем Мандевиль воодушевленный высокой оценкой своей игры, заиграл боевую старинную песнь, от которой его собственное сердце наполнялось огнем.

– Это голос громовых туч, когда они идут в бой! – воскликнула Посла. – Мне слышится крик справедливой борьбы в этой высокой гармонии.

– Вы правы, это старинная боевая песнь времен бердышей и копий, – сказал Бёртрем со своего места у фортепиано.

– Мне представлялось, как сверкала сталь, – ответила Поола. – О! Какой мир заключается в этих простых клавишах слоновой кости.

– Скажите лучше, в пальцах, которые управляют ими, – произнес Сильвестер. – Поверьте, вы не часто услышите подобную музыку.

– И я этому даже рада, – просто сказала Поола, и сейчас же объяснила: – Я хочу сказать, что невозможно постоянно переживать подобные эмоции, слушая такую волшебную музыку, по крайней мере, так кажется мне, – наивно прибавила она, взглянув на свою кузину, которая вышла из смежной комнаты.

– Что тебе кажется? – спросила Уона. – О! Игра мистера Мандевиля? Извините, вы, кажется, желаете, чтобы вас теперь называли Сильвестером. Она чудесна, не правда ли? – продолжала она, осторожно скрывая зевоту своего розового ротика за складками воздушного носового платка. Мистер Тёрнер говорит, что урон, который вы нанесли музыкальному миру, променяв концертный зал на банковскую конторку, никогда не будет возмещен, – продолжала она, по-видимому, обращаясь к племяннику, хотя не смотрела на него, потому что усаживалась в эту минуту в своем любимом кресле.

– Я рад, что заслужил одобрение такого образованного критика, как мистер Тернер, – вежливо ответил Бёртрем. – Признаюсь, мне иногда больно, заметил он дяде, – думать, что я никогда уже не вызову такого восторга, какой иногда замечал на лицах некоторых из моих слушателей.

Он заиграл какой-то торжественный антифон, совершенную противоположность тому, что он играл перед тем.

– Теперь мы в храме! – шепнула Поола, преодолев внезапное любопытство, возбужденное в ней последними словами молодого человека.

– Я хотел кое-что сказать тебе, Уона, – заметил Сильвестер вскоре после этого, когда музыка закончилась и они все сели поболтать около камина. – Я получил известие, что директора Медисонского банка сегодня выбрали меня своим президентом. Я думал, что, может быть, тебе будет приятно узнать это сегодня.

– Конечно, это очень приятное известие. Президент Медисонского банка звучит очень солидно, не правда ли, Поола?

Девушка, в душе которой еще звучали великие и торжественные гармонии Мендельсона и Шопена, повернулась к своей кузине с веселой улыбкой.

– Это правда, и даже это внушает какое-то особенное уважение, – прибавила она с лукавым взглядом.

– Вы должны также поздравить нашего нового помощника – кассира. – Встань, Бёртрем, и поклонись дамам.

Краснея, его молодой племянник встал.

– Как! Вы будете служить в банке? – спросила мистрис Сильвестер. – Мистер Тёрнер придет еще в большее негодование, он всегда говорит, что банкиры и купцы составляют главный фундамент его церкви, а художники, музыканты, будем надеяться, что он включает и нас, дам – колокольни и минареты. Я боюсь, что, превратившись в фундамент, из колокольни вы совершенно потеряете связь с реальностью.

– Пастор, строящий свою церковь на богатстве, должен ожидать, что она разрушится когда-нибудь, – засмеялся он.

– Если таким образом он повернет ее новой стороной к солнцу, это не сделает вреда, – заметила Поола.

– Зима обещает быть приятной, – сказал Сильвестер, осматриваясь вокруг. – Жизнь, кажется, никогда не казалась веселее для нас всех: что ты скажешь, Бёртрем, мой милый? – Для меня, конечно, она обещает кое-что еще.

– И для меня, прошептала Поола.

Самодовольствие, с каким мистрис Сильвестер разглаживала перья на своем веере правой рукой, украшенной богатыми перстнями, – она всегда носила веер и зимой, и летом, некоторые говорили, для того чтобы выставлять напоказ свои пальцы в перстнях, – было достаточным ответом за нее.

Ha минуту все смолкло, вдруг, когда маленькие часы на камине пробили одиннадцать, раздался такой громкий стук, что все вскочили, и блестящий портрет хозяйки упал со стены на шкап, стоявший внизу, а оттуда соскочил, уронив и бронзовые и фарфоровые вещицы, стоявшие на шкапу, почти к тому креслу, на котором сидел его блестящий оригинал.

Все так испугались, что сначала никто ничего не говорил, потом Поола, взглянув на свою кузину, произнесла скорее про себя, чем вслух: «Дай бог, чтобы это не было дурным предзнаменованием!»

А бледные лица мужчин, стоявших друг против друга с каждой стороны упавшего портрета, показывали, что тень такого же суеверия невольно промелькнула и в их голове. Только одна мистрис Сильвестер осталась спокойна.

– Поднимите же, – вскричала она, и посмотрим, не случилось ли с ним чего. Бёртрем и ее муж бросились и подняли портрет. Кто мог понять выражение, промелькнувшее по лицу мужа, когда он заметил, что острое копье бронзового всадника, упавшего со шкапа, проткнуло розовое лицо портрета и навсегда уничтожило эту докучливую улыбку.

– Это, верно, наказание мне за то, что я употребила все деньги, которые ты дал мне на благотворительные дела, на эту изящную бронзовую штучку, – заметила мистрис Сильвестер, наклонившись над опрокинутым всадником с сожалением, которым не удостоила свой собственный испорченный портрет. – А он не так храбр, как я воображала, он потерял в борьбе свое копье.

Поола с удивлением взглянула на свою кузину. Была ли эта шутка только покрывалом для этой светской дамы, чтобы скрыть весьма естественное сожаление о более серьезной потере? Даже муж повернулся к ней с вопросительным недоумением на своем взволнованном лице. Но она была так спокойна, что похоже и правда нисколько не сожалела о своем испорченном портрете.

– «Она не так тщеславна, как я думала», – рассудила Поола.

Ах! Простодушное дитя лесов и ручейков, это спокойствие происходило от крайней степени тщеславия, а не от отсутствия его. Она сознавала, что десять лет прошло после того, как этот портрет написан, и что, рассматривая его, начали поговаривать:

– Цвет лица мистрис Сильвестер еще не совсем испортился.

Бёртрем скоро ушел, дружелюбно пожав руку дяде и с интересом бросив взгляд на приезжую гостью, на симпатичную и пылкую душу которой произвела глубокое впечатление его прежняя профессия. Мистрис Сильвестер тоже пошла наверх в свою спальню. Сильвестер остановил Поолу.

– Это простое недоразумение, – сказал он, указывая на портрет, теперь стоявший лицом к стене, – надеюсь оно не нарушит вашего первого сна в моем доме, Поола, дитя мое?

– Нет, если вы скажете, что кузина Уона не свяжет это с моим приездом.

– Не думаю, она не суеверна, и притом, кажется, не очень сожалеет об этом несчастии.

– Тогда и я забуду о нем и буду помнить только музыку.

– Она соответствовала вашим ожиданиям?

– Более чем.

– Когда-нибудь я расскажу вам о музыканте и о милой девушке, которую он любит. – Он любит… – сказала она и остановилась, покраснев.

Она еще ни с кем не говорила о любви.

– Да, он любит, – ответил, улыбаясь, Сильвестер.

– Мне так и казалось, что в его музыке есть тайный смысл, значение которого я не совсем понимала. Спокойной ночи, дядя, – он просил ее называть его так, хотя, собственно, она была его кузина, большое вам спасибо за все.

Но он опять остановил ее.

– Как вы думаете, вы будете счастливы здесь? – спросил он. – Вы любите роскошь? Она еще недостаточно хорошо его знала, чтобы заметить сожаление, скрывавшееся под ласковым тоном, и ответила, не подозревая ничего:

– Я прежде роскоши не знала, но боюсь, что я ее полюблю. Сначала я была ослеплена, но теперь мне кажется, как будто я приехала в тот дом, в котором жила всегда. Я буду внимательно изучать каждое маленькое украшение в ваших комнатах, на это потребуется не меньше недели, – закончила она с улыбкой.

Но он оставался серьезным.

– Я предпочел бы, чтобы вы менее интересовались этим, – сказал он, но тотчас пожалел о кажущемся упреке, потому что глаза Поолы наполнились слезами, а голос ее дрожал, когда она ответила:

– Неужели вы думаете, что красота, которую я видела, заставила меня забыть о доброте, которая привела меня сюда? Я люблю красивые и дорогие вещи, блеск колорита и гармонию формы, но более всего этого я люблю бескорыстную душу без пятна на чистоте ее.

Она хотела сказать то, что показало бы, как она ценит его доброту и всеобщее уважение, которыми он пользовался, но никак не была готова увидеть мрачную тень на его лице.

Он, впрочем, скоро оправился и, с родительской нежностью взяв ее за руку, сказал: – Оставайтесь такой всегда, дитя мое.

Он стоял и смотрел, как она поднималась на лестницу, время от времени оборачивая к нему свое очаровательное личико с нежной улыбкой, которая утешала его и восхищала.

Это было началом его счастливых дней.