– Она красавица, я должен предупредить тебя об этом.
– Брюнетка или блондинка?
– Брюнетка; то есть ее волосы и глаза почти чернильной черноты, а лицо почти такой же ослепительной белизны, как твое.
Мистрис Сильвестер бросила небрежный взгляд в большое зеркало, перед которым заканчивала свой туалет, и томно улыбнулась, этому ли комплименту ее главной прелести или своей мимолетной фантазии, трудно было понять.
– Черные волосы и глаза она наследовала от отца, – заметила она рассеянно, любуясь букетом белых роз у корсажа, откинув назад свою гордую белокурую голову. – Его мать была гречанка.
Мистрис Сильвестер находилась в самом приятном расположении духа. Ее новое платье сидело на ней великолепно, а зеркало отражало пленительное лицо.
– Как ты думаешь, сумеет она приколоть ленту или сделать бант? – спросила она. – Сера положительно не умеет. Посмотри на этот черный бархатный бант, например, можно ли приколоть его так, чтобы была видна изнанка?
С привычкой смотреть туда, куда указывал белый палец жены, серьезный мужчина медленно повернул голову, наполненную тяжелыми мыслями, и, взглянув на бархатный бант, машинально нахмурил брови.
– Я плачу Сере двадцать пять долларов в месяц, и вот каков результат, – продолжала его жена. – Если Поола…
– Поола приедет сюда не затем, чтобы занять место горничной, – поспешно перебил муж, и румянец слегка выступил на его щеках.
– Если Поола, – продолжала жена, не обращая внимания на его слова, но бросив на него быстрый взгляд в зеркало, – имеет такой же вкус в этих вещах, как некоторые члены нашей семьи, и может помогать мне иногда, я воображала бы, что ко мне вернулась моя младшая сестра, которая своим искусством была так полезна для всех нас в нашем старом доме.
– Я не сомневаюсь, что Поолу можно научить этому, – ответил муж, стараясь скрыть свое нетерпение. Я уверен, что она понятлива, а делать банты, должно быть, не очень мудрено.
– Право, не знаю; судя по уменью Серы, я сказала бы, что это так же трудно, как и алгебра… как бишь называется эта противная наука, которой мне всегда грозили в пансионе, когда я жаловалась на головную боль? Ах, вспомнила – конические сечения.
– Ну тогда Поола научится этому быстро, она замечательно разбирается в математике! – засмеялся муж.
Молчание последовало за этим. Мистрис Сильвестер надевала серьги.
– Я думаю, – сказала она наконец, – снег помешает многим приехать сегодня. – Но только бы мистрис Фицджеральд была, а на других мне наплевать. Как ты находишь оправу этих брильянтов? – спросила она, наклоняясь вперед, чтобы пристальнее на себя взглянуть, и медленно качая головой, так что великолепные камни засверкали как огонь.
– Красиво, – коротко вырвалось у мужа.
– Ну, я не знаю, могло быть побольше эмали. Я поговорю завтра с ювелиром. Но о чем мы говорили? – рассеянно спросила она, все вертя головой перед зеркалом.
– Мы говорили о том, чтобы взять к себе твою кузину вместо нашей умершей дочери, – ответил муж с некоторой строгостью, остановившись посреди комнаты, по которой прохаживался, и бросая на жену пристальный взгляд.
– Ах да. Боже, как неудобно застегиваются эти серьги. Застегни, я не могу.
Когда он подошел, жена его зевнула и заметила:
– Конечно, никто не сможет заменить нам родную дочь. Если бы Джерелдина была жива, она была бы блондинкой, у нее глаза были голубые, как сапфиры.
Он посмотрел на жену и руки его опустились. Он подумал о том дне, когда эти глаза, действительно голубые как сапфиры, горели лихорадочным огнем смерти, а жена и мать, находившаяся теперь перед ним, с этим же самым холодным и самоуверенным выражением лица, спускалась с широкой лестницы в карету и шептала, подбирая свой шлейф: «О, не беспокойся, Сера за ней присмотрит».
Может быть, и она подумала теперь об этом, потому что легкая краска выступила сквозь румяна на ее лице, когда она встретилась с суровыми глазами мужа, но она только ближе повернулась к зеркалу, говоря:
– Я забыла, что ты не любишь роль горничной. Я постараюсь застегнуть сама, так как ты выгнал Серу.
Он собрал свое самообладание в тысячный раз и прогнал от себя это страшное воспоминание, даже принудил себя улыбнуться, тихо отнял ее руку от уха и начал проворно застегивать непослушную серьгу.
– Ты ошибаешься, – сказал он. – Я всегда готов служить моей жене.
Она бросила на него взгляд, который он любезно принял за награду, и томно протянула ему браслеты. Когда он застегивал их на ее руках, она спокойно окинула его глазами с головы до ног.
– Я не знаю мужчины, фигура которого могла бы сравниться с твоей, – сказала она с гордостью в голосе, – хорошо, что ты женился на такой женщине, которая не кажется ничтожной возле тебя. И прибавила со своей обычной непоследовательностью:
– У дочери мистрис Бокер черные глаза, но боже, какое чучело делает она из нее! Сильвестер со вздохом отвернулся к окну и стал смотреть на тяжелые хлопья снега, медленно падавшие на мостовую.
– Даже мистрис Фицджеральд, при всем ее вкусе, не умеет одевать свою дочь, – продолжала его жена. – Тише, Черри! – обратилась она к птице в клетке. Я с такой же гордостью наряжала бы ту, которая находилась бы под моим надзором, как саму себя, только бы она ценила это.
Видя, что пронзительное пение птицы не прекращается, она подошла к клетке и протянула свой белый палец птице с таким милым и ласковым движением губ, которого никогда не видела маленькая Джерелдина с голубыми глазками.
Сильвестер снова вспомнил о маленькой Джерелдине; снег всегда напоминал ему о ней и о ее невинном вопросе, не для забавы ли маленьких детей Бог посылает такие большие хлопья снега.
– Я даю тебе полную свободу, – продолжал он.
Мистрис Сильвестер отвлекла свое внимание от птицы и бросила на мужа проницательный взгляд, который вызвал бы его удивление, если бы ему удалось перехватить его. Но он стоял к ней спиной, а в небрежном и томном тоне, которым она ему ответила, не было ничего такого, что заставило бы его повернуть голову.
– Я вижу, что тебе будет приятно, если я возьму к себе эту девочку, но…
Она замолчала, лаская птицу, между тем как муж с нетерпением барабанил пальцами по стеклу.
– Я должна поговорить с ней, прежде чем решу, может ли она остаться у нас, – продолжала она, и повернувшись к зеркалу добавила – Эдвард, пожалуйста, подай мне шаль.
Он хотел было поцеловать белоснежную шею, набрасывая на плечи шаль, которую взял с кресла. Но это не понравилось бы этой спокойной и томной красавице, которая не любила слишком открытую дань своим прелестям и сохраняла свои ласки для своей птицы. Кроме того, это имело бы вид благодарности, а благодарность была бы неуместна к жене, изъявившей согласие на его предложение принять ее родственницу в его дом.
– Она может приехать уже завтра, – заключила она, когда, довольная наконец каждым бантиком, с необыкновенным изяществом выходила из комнаты.
– Прием у мистрис Китредж будет через неделю, и мне хочется посмотреть, какой вид будет иметь черноволосая красавица с белым цветом лица в платье нынешнего нового гелиотропного цвета.
Итак, победа одержана, потому что мистрис Сильвестер при всем своем наружном равнодушии никогда не отказывалась от принятого решения.
Когда он представлял себе, что скоро в этой самой комнате, бывшей свидетельницей стольких тайных страданий, скоро раздадутся шаги чистого и невинного ребенка, он чувствовал нежность к жене, исполнившей его заветное желание.
И подойдя к ее туалетному столику, он положил между драгоценностями дорогое кольцо, купленное им у старого друга, остро нуждавшегося в деньгах.
Если бы он знал, что она уступила его желанию из смутного чувства раскаяния за те разочарования, какие она так часто ему доставляла, возможно он повременил со своим щедрым подарком.
– Я ожидаю мою молоденькую кузину; она проведет здесь зиму и завершит свое образование.
Это были первые слова, услышанные им, когда час спустя он вошел в гостиную, где жена его занимала гостей, которые, из-за желания увидеть заново меблированную гостиную мистрис Сильвестер, не побоялись снега и прибыли на званый ужин.
– Надеюсь, что вы с ней подружитесь, – продолжала жена, обращаясь к миловидной девушке, стоявшей рядом с ней.
Желая увидеть, какую подругу жена его несколько преждевременно приготовила для Поолы, он торопливо подошел ближе и увидел маленькую девушку с каштановыми волосами, робкий взгляд которой и несколько детский ротик составляли поразительный контраст с достоинством, с которым она держала свою маленькую головку и всю свою маленькую особу.
– Мисс Стьюйвесант, позвольте представить вас моему мужу! – произнес мелодичный голос его жены.
Удивившись, что слышит имя, несколько минут тому назад занимавшее главное место в его мыслях, он вежливо поклонился и спросил, не имеет ли удовольствие говорить с дочерью Седдюса Стьюивесанта?
– Если это доставит вам особенное удовольствие, я отвечу да, – сказала маленькая мисс с улыбкой, осветившей все ее лицо. – Вы знакомы с моим отцом?
– Немного найдется банкиров, не имеющих этого удовольствия, – ответил он. – Я особенно счастлив видеть его дочь в моем доме.
Что-то в его тоне и зорких взглядах, которые он бросал на молоденькое личико, отличавшееся необыкновенным очарованием, удивило его жену.
– Мисс Стьюйвесант была в карете с мистрис Фицджеральд, – сказала хозяйка с достоинством, которое умела принимать в нужный момент, – я боюсь, что если бы не это обстоятельство, то мы не имели бы удовольствия видеть ее у нас.
И с тем редким тактом, которым она обладала в совершенстве, как и всем, что касалось светской жизни, она оставила магната Волской улицы разговаривать с дочерью человека, которого знали все нью-йоркские банкиры, и поспешила присоединиться к группе дам, рассуждавших о гончарном искусстве.
Сильвестер последовал за нею глазами; он никогда не видел ее такой возбужденной. Возможно предстоящий приезд Поолы так подействовал на нее? Взволнованный этой мыслью, он обернулся к маленькой мисс, стоявшей возле него. Она смотрела пристально и задумчиво на гравюру Дюбюфа «Блудный сын», украшавшую стену над ее головой. Что-то в ее лице заставило его спросить:
– Это ваша любимая картина?
Она улыбнулась и кивнула своей маленькой нежной головкой.
– Да, сэр, но я смотрела не столько на картину, сколько на лицо этой черноволосой девушки с таким задумчивым выражением в глазах. Она не похожа на остальных. Внешне она находится перед нами, но ее сердце и душа в какой-то другой стране или брошенном доме, который напоминает ей музыка, звучащая возле нее. У этой девушки душа выше окружающих; а лицо для меня необыкновенно патетично. В тайной глубине своего существа она сохраняет воспоминание или сожаление, отчуждающее ее от света и делающее некоторые минуты в ее жизни почти священными.
– Вы смотрите в самую глубь, – сказал Сильвестер, глядя на девушку с интересом. – Вы, может быть, видите более, чем живописец намеревался изобразить.
– Нет-нет, может быть, более, чем выражает гравюра, но не более намерения художника. Я видела оригинал, здесь на выставке, если вы помните. Я была тогда ребенком, но никогда не забывала лица этой девушки. Оно было для меня выразительнее всех остальных, может быть, потому, что я так уважаю сдержанность в тех, кто хранит в сердце или великое горе, или великую надежду.
Взгляд, обращенный к ней, чрезвычайно смягчился.
– Вы верите великим надеждам? – сказал он.
Маленькая мисс как будто выросла, а лицо ее было почти прекрасно.
– Что же за жизнь была бы без них? – ответила она.
– Это правда, – сказал Сильвестер и, вступив с ней в разговор, удивился, как такая молоденькая девушка могла быть так необыкновенно сведуща и так умела себя держать. «Хорошеньких девушек полно, думал он, но я должен буду изменить мое мнение о них, если встречу еще несколько таких умных и сердечных как эта»
Лицо его сделалось так светло и голос так весел, что со всех сторон комнаты дамы собрались послушать, что же молчаливая мисс Стьюйвесант сказала серьезному хозяину дома, что вызвало у него такой веселы смех и радостную улыбку.
– Прием, хоть и небольшой, получился самым приятным за весь сезон, – объявила мистрис Сильвестер, когда уехал последний экипаж и она с мужем стояла в ярко освещенной библиотеке, рассматривая новый редкой и старинной работы шкап, поставленный в этот день на почетном месте, под портретом хозяйки.
– Ты была, как всегда на высоте, Уона, – заметил ей муж.
– Это был мой триумф, первый раз в нашем доме была Стьюйвесант, – прошептала она.
– Что! – воскликнул он, обернувшись к ней с раздражением, он был горд и не признавал никого выше себя в общественном отношении. – Разве ты считаешь себя выскочкой, если радуешься присутствию в твоем доме кого бы то ни было?
– Мне показалось, – ответила она, несколько обидевшись, – что ты сам выказал необыкновенное удовольствие, когда она была представлена тебе.
– Это может быть; я был рад видеть ее здесь, потому что ее отец один из самых влиятельных директоров в банке, в котором я скоро надеюсь стать президентом.
Он думал этим известием доставить жене особенное удовольствие, и действительно, оно загладило маленькую размолвку, возникшую в начале разговора. После торопливых расспросов, взаимных супружеских поздравлений обрадованная жена оставила мужа гасить свечи, а сама отправилась наверх угощать любопытную Серу свежими сплетнями.
А муж ее постоял несколько минут на том месте, где она оставила его, рассеянно глядя на великолепную анфиладу, находившуюся перед ним, до дальнего зеркала щегольской гостиной, думая, может быть, с гордостью о том, как скоро достиг он богатства и видного положения и в деловом и в общественном свете. Потом с торопливым движением и вздохом, которого не могли бы, кажется, вызвать его настоящие надежды, он погасил свечи, так что стало темно, и только слабый свет из передней показывал очертания мебели и высокую фигуру хозяина, стоявшего посреди комнаты, прижав руки ко лбу с горестью и отчаянием.
– Да, – шептал он, – человек ничего не может забыть.
Потом твердыми и спокойными шагами поднялся он на винтовую лестницу и, не останавливаясь, не оглядываясь, дошел до самого верхнего этажа, вынул из кармана ключ, отпер дверь, вошел и запер ее за собою. Это его кабинет, или приют, комната, скрытая от глаз, в которую никому не дозволено входить, тайна дома и для слуг, и для любопытной хозяйки. Что он там делает, не знает никто, но в эту ночь, если бы кто-нибудь полюбопытствовал послушать, то не услышал бы ничего, кроме скрипа пера. Он писал мисс Белинде, что в назначаемый им день он приедет за Поолой.