«Смокинг забрала».

«Ботинки начищены».

«Пальто от Ermanno Scervino доставили, и оно великолепно. Скорей бы увидеть тебя в нем».

«Коробка из ЦУМа у меня. Dior не подвели! Я как будто иду на вечеринку к Великому Гэтсби».

«Гуров, ты хоть осознаешь, что женат на кинозвезде???»

«Господи! Почему мой обожаемый муж не признает соблазнительный джаз и озорной чарльстон???»

Весь день Гуров игнорировал сообщения от жены, поскольку провел его под Дубной, руководя осмотром места вчерашней гибели двадцати подростков, ожидавших, пока их одноклассница наберется смелости перед самоубийством и наконец сделает шаг с обрыва. Нетерпеливое предвкушение медийные детки скрашивали публикацией в соцсетях селфи на фоне приготовлений к смерти, мутузя друг друга телескопическими моноподами на деревянном мостике, откуда открывался многообещающий в лайковой валюте вид.

Как по команде, школьники то воодушевленно поднимали, то разочарованно опускали гаджеты, боясь пропустить трагический и кликбейтный исход. Надежда на него таяла, когда девушка на минуту отступала от края обрыва, держа телефон на вытянутой руке, чтобы ответить на сообщение своего краша.

Такие моменты блогеры встречали возмущенными криками, нетерпеливыми прыжками и топотом, которые оказали наибольшее воздействие на старый мостик, не рассчитанный на одновременный прием такого большого числа абонентов. Трухлявые доски обломились, и жаждущие сенсации блогеры смогли предложить подогретой аудитории онлайн-трансляцию уже не единичной, а массовой гибели. Собственной.

Подписчики наблюдали их падение во всех смыслах, оставляя издевательские комментарии про усердно заслуженную премию Дарвина, «не рой другому яму» и в очередной раз доказавший свою безошибочную эффективность естественный отбор.

Вишенкой на торте стало то, что девушка с обрыва выжила. Даже помирилась с возлюбленным. И единственным человеком, которому это показалось подозрительным, был полковник Лев Иванович Гуров. Только он обратил внимание, что Ромео, висевший на телефоне во время суицидальной попытки своей Джульетты, находился в давнем конфликте с собственными одноклассниками и, как установили специалисты технического отдела, троллил их провинциальный и захудалый вог-дом, куда его отказались принять, с разных аккаунтов, изображая армию злобных хейтеров.

В одном из последних сообщений Гена Спинов пророчил им «оглушительный провал». Уж не был ли пострадавший класс его возлюбленной суррогатом так раздражавших его собственных одноклассников?

Когда к вечеру Гена Спинов с ником «spin_off» был доставлен в местное отделение полиции, где расположился временный штаб команды Гурова, сыщик начал допрос с невинных вещей:

— Как давно вы знакомы с Екатериной Ланиной?

— Типа полгода.

— Чем она привлекла вас?

— Ну, как чем? Женственностью. Уверенностью. Яркостью своей. А вас, — парень мазнул по сыщику липким взглядом, — чем противоположный пол привлекает?

Гуров оставил издевательский вопрос без внимания:

— В ее соцсетях того времени фотографий, демонстрирующих эти качества, мягко говоря, нет.

Сыщик выложил перед Спиновым распечатанные фото невзрачной, полноватой девушки с серыми волосами, обрамляющими большие очки и пушистый, на французский манер, берет.

— В смысле? Огонь фото. — Спинов щелкнул жвачкой. — Не в вашем вкусе?

— Ланина выложила эти фото в анимированной обработке. — Гуров снова выложил фотографии. — Анимация в стиле компании «Дисней» и вселенной Марвел, как будто стеснялась себя. Кроме того, в ее блоге того времени много текстов о буллинге, которому ее подвергают в классе, — осторожно заметил сыщик.

— Среда заела… Вам ли не знать?

— Что конкретно вы имеете в виду?

— Ну, — парень вольготно развалился на стуле, — унижение сейчас вообще определяющий момент социальной коммуникации. В пубертате. — Он снисходительно посмотрел на Гурова. — В подростковом возрасте на вашем, на бумерском.

«Сел на любимого конька, — подумал Гуров. — Сейчас термины посыпятся как из рога изобилия!..»

— В чем это проявляется? По вашим наблюдениям, — спросил он вслух, нарочно добавив парню значимости.

— Ну, там тетрадки порвать. Головой в унитаз макнуть…

«О себе говорит», — отметил Гуров.

— Не оценить по заслугам, — подчеркнул Спинов.

— Вы говорите о достижениях в учебе?

— Не, — скривился парень. — Школа — отстой.

«Где тебе? — мелькнуло в голове у сыщика, который вспомнил данные об успеваемости Гены из электронного дневника. — Головная боль педагогического коллектива…»

— Я про внеучебную активность, — лениво пояснил Спинов.

— Увлечения музыкой, танцами?

Гуров намеренно не стал акцентировать внимание на хореографии. Ему хотелось, чтобы школьник сам заговорил о том, как не прошел строгий отбор в семью одноклассников-вогеров.

— Ну, типа того.

— Вы профессионально занимаетесь танцами?

— Не профессионально, но успешно! — оскорбился Спинов. — Баттлы выигрываю. — Он обиженно отвернулся.

«Уткнулся в кулер взглядом», — хмыкнул сыщик. Он с недоумением пролистал лежавшие перед ним бумаги:

— Странно… Здесь говорится, что в титулованной команде, выступавшей от вашей школы на областном чемпионате по уличным танцам, вас не было. Вы им не подошли, потому что занимаетесь бальными танцами? — Гуров поднял на Спинова удивленный взгляд: — Вальсом или латиной, может быть?

— Я не бальник! — гаркнул парень. — А вогер! — Он гордо выпятил грудь. — Когда жил с родаками в Питере, в «House of Bonchinche» входил! — Его голос зазвучал предостерегающе: — С бачатой не путайте.

— С чем? — невинно уточнил Гуров.

— Бачата — доминиканский танец. — Гена насупился.

— А «House of Bonchinche» — первый русский вог-дом, созданный еще в две тысячи одиннадцатом году, правда? — Сыщик сделал вид, что говорит с оживлением, мысленно поблагодарив свою помощницу Армине Ароян за ликбез по истории танцевального направления «Vogue» в России. Все-таки зря в отделе шутили над любовью девушки к проекту «Танцы» на «ТНТ».

— Это лучший русский вог-дом, когда-либо созданный! — запальчиво огрызнулся Спинов.

— Лучше «House of Ninja» и «House of Xtravaganza»? — поднял бровь Гуров, с удовлетворением отметив, что при упоминании мировых звезд его собеседник заметно сник. — Хотя, — пожал он плечами, — Подмосковье не Нью-Йорк. Здесь о старейших очагах вога — можно так сказать? — и не слышали. Тут и питерский танцор — звезда с мировым именем, тем более учившийся у самого Димы Бончинче, верно?

Спинов фыркнул:

— «Танцы» на «ТНТ» даже в этой дыре смотрят.

«Не только», — улыбнулся про себя Гуров.

— Видимо, невнимательно. Потому что на официальной странице вог-дома «Vogwarts», основанного четырьмя вашими одноклассниками…

— Долбаные волшебники, — произнес парень сквозь зубы. — Ничтожества… «Отцы» и «матери» дома посредственностей…

— «Блох-дома», как вы его называете в своем блоге, — кивнул Гуров. — Тем не менее видео с вашим танцем на баттле, которое они выложили, собрало сотни издевательских комментариев. То есть публика как бы с их решением не взять вас согласна…

— Да они сами эти комменты оставляют! — задохнулся от гнева Спинов. — Сами пишут и друзей просят. А тем только брось кость!..

— То есть вас организованно травили за талант? Буллили?

— Ну да. В смысле, а то!

— Ваша девушка пережила в своем классе тот же опыт? — Гуров стал серьезен.

— Вроде того.

— Вам приходило в голову отомстить ее обидчикам?

— Ну, не махаться же с ними идти. У нас не лихие девяностые, блин!

— Куда лучше довести их любимую жертву до пограничного состояния и собрать толпу ненавистных зевак на хрупком мосту?

— Никого я не доводил! Она истеричка!.. — Глаза Спинова забегали.

— У меня тут, — Гуров вновь обратился к бумагам, — распечатка ваших телефонных звонков и переписки…

Спинов сел ближе к столу.

— На протяжении последнего месяца вы то ругались с Катей, то мирились.

— И че? Нормально же. Все так живут.

— Но не все внушают девушке, — сыщик указал на одно из сообщений в переписке, — что она «даже самовыпилиться из жизни красиво» не сможет. Ведь «для этого нужно по-настоящему любить» вас и «иметь вкус, чтобы подобрать красивый пейзаж».

— И че? Я откуда знал, что она воспримет это как руководство к действию?

Спинов явно злорадствовал.

— Ну, — развел руками Гуров, — вы довольно много переписывались с ней о силе, которая хранится в большой воде. Присылали ей ссылку на сериалы «Мертвое озеро» и «Перевал Дятлова» в онлайн-кинотеатре «КИОН». Вырезали для нее сцену со спуском по горной реке в фильме «Географ глобус пропил»…

— Девушку надо просвещать. Особенно такую, как Ланина. Знаете, как говорят? Можно вывезти девушку из деревни…

Однако Гуров, сразу отметивший, что Ромео зовет Джульетту по фамилии, жестом заставил его замолчать:

— Кроме того, накануне вы прислали ей видео, записанное на том месте, откуда она планировала спрыгнуть. И написали, что ищете женщину, которая разделит с вами эту красоту навсегда. Станет ее частью, как Хозяйка Медной горы. Ланина считала нехитрый подтекст.

— Ну, и умерла бы она одна. Какой хайп?

Гуров любил моменты, когда цинизм его подопечных раскрывался во всю мощь, как красочный и узорчатый змеиный капюшон.

— А такой, что рынок сбыта своему жестокому контенту вы сами и обеспечили.

Спинов сощурился:

— Это как это?

— А вот так. Сегодня утром на сайте www.weepingjuliet.ru, завсегдатаем которого является одноклассник вашей девушки Ян Поклонский, появилось видео, которое записала для вас утром Катя Ланина.

Гуров открыл запись на телефоне. На экране появилась невзрачная щекастая девушка с пепельным брондированием на русом каре, которая, запыхавшись, карабкалась по холму и сбивчивым голосом отчаянно наговаривала обращенный к кому-то безжалостному текст: «Я все поняла! Ты был прав. Мне так стыдно, что я не смогла сделать тебя счастливым! У меня просто мало опыта, так как никогда не было настоящих партнерских отношений…»

Гуров ощутил, как у него заходили желваки. Пятнадцатилетняя девчонка извиняется перед подонком, как будто виновата перед ним за то, что он довел ее до самоубийства с большим удовольствием. Будь это его собственная дочь, убил бы малолетнего мерзавца без сожаления… Даже с удовольствием.

Мысли сыщика прервал вопрос Спинова:

— Может, этот Янис, или как там его, это даже не смотрел?

— Во-первых, мы знаем, что смотрел, из первых рук. — Гуров кивнул на открытую дверь в коридор, по которому его верный напарник и друг Станислав Крячко вел прыщавого подростка с высоким самурайским узлом из осветленных волос на голове. На скуле парня алела ссадина. Рука была в гипсе. Очевидно, он принадлежал к числу немногих зевак, выживших на мосту. Собеседник сыщика помрачнел. — А, во-вторых, Янис — пикапер, то есть, говоря языком науки под названием «психология», любитель изощренного эмоционального насилия над женщинами. В одном из тематических пабликов наши сотрудники обнаружили его статью о том, что суицид как результат практик вроде «ближе — дальше» — лучший показатель мастерства и личностной значимости абьюзера. Очень любопытная, — взгляд Гурова стал жестким, — статья. Для правоохранительных органов. Мой сотрудник как раз приступает к ее обсуждению с Янисом. — Сыщик торжествующе улыбнулся. — Я же счел любопытным один из трех тысяч лайков под его постом. Ведь его поставили вы.

— Лайк — это же не только одобрение. — Спинов нахохлился. — Это еще типа «заметил».

— А я заметил, что вы еще и вели трансляцию приготовлений вашей девушки к самоубийству на краю обрыва, — холодно присоединился к его высказыванию Гуров. Телефон в его руках снова ожил: — Вот Катя поднимается на вершину холма. Вот бросает на землю cумку-мессенджер «Anekke Hollywood». Жест говорит о нервозности и безразличии к своей дальнейшей судьбе. Хотя вы, наверное, — сыщик просканировал хитрое лицо подростка взглядом, — увидели в нем другое. — Спинов приподнял бровь. — Это дорогой аксессуар испанского бренда. Мягкая, тщательно обработанная кожа и уникальный дизайн. Ваша девушка могла позволить себе носить свой айфон, набор профессиональных чернографитных карандашей и блокнот для скетчинга, — сыщик пролистал лежащий под рукой черный скетчбук до рисунка в сэйнэн-стиле с девочкой, печально глядящей вслед удаляющейся мужской спине, — в произведении искусства. Ланины баловали свою обожаемую девочку. И, в отличие от ваших родителей, жили под Дубной, потому что считали здешние места красивыми. А не потому, что не потянули Питер. Он был им по карману. Ученым-физикам с мировым именем, которые оформили несколько патентов на свои изобретения и работают по нескольким международным грантам. Кстати, завтра они везут Катю во французский отель на Атлантическом побережье, где происходит действие ее любимого романа Джеймса Ледгарда «Погружение». Романтичная история. Наверное, вы казались девушке таким же отважным, как его герой — британский офицер Джеймс Мор?

Неприятное веснушчатое лицо Спинова залилось краской.

— Ланина раздражала вас своим благополучием? Вы ей завидовали? Потому и доводили до суицида, то унижая, то убеждая в своей любви?

— В Питере, — запальчиво проговорил парень, — у меня были друзья, деньги… Даже больше, чем у нее! Я преподавал в танцевальной студии «Кобра». Вы в курсе, что naja naja движется пятью способами: гармошкой, гусеницей, боком, извиваясь и формируя из нижней части туловища подобие лассо? Что перед смертельным броском она делает несколько грациозных бросков, вытягиваясь всем телом?

— И высовывает язык? — Гуров показал на телефоне фото Спинова, весьма напоминающее знаменитый портрет Эйнштейна. — Или у вас есть другое объяснение этой публикации в вашем аккаунте в соцсетях?

— Ладно. Мне хотелось, чтобы Янис притащил свою свиту на мост, — сдался парень. — Но я ж не знал, что там все шатается…

— Знали. Потому что, как показали рыбаки, имевшие неминуемое удовольствие понаблюдать за вашей фотосессией накануне, — мы их, как вы понимаете, нашли, — вы скакали на мосту, проверяя его на прочность. И даже сломали одну из досок, радуясь, как легко она поддалась. Вам хотелось, чтобы по вашему велению погиб хоть не ваш класс, а чужой, да? Ведь там были такие же не заслуживающие того, что имеют, подлецы?

— Друзья Яниса больше не смогут никого обидеть. Этого достаточно.

— А мне кажется, — резко сказал Гуров, — что нет. Что вас бы не удовлетворила гибель пары десятков подростков, готовящихся к ОГЭ. Ведь даже грамм яда кобры убивает сто сорок собак. — Он чувствовал, что Спинов, опустив голову, наблюдает за ним. — Вот почему после инцидента на мосту вы вновь предложили осчастливить своим присутствием танцевальный коллектив «Vogwarts». Ведь вы, — сыщик показал сообщение в мессенджере, — «тот самый парень, из-за которого погибли мажоры Дубны», «у которого скоро все будут хотеть взять интервью».

— И в чем я ошибся? — Парень выпрямился.

— В частностях, — просто ответил Гуров. — Во-первых, с вами теперь действительно захотят пообщаться многие. Многие мои коллеги. Но, боюсь, это не то внимание, о котором вы грезили. — Он скупо улыбнулся. — Во-вторых, дети на мосту погибли из-за собственной жестокости. И посмотреть они пришли не на вас, а на Катю. Кстати, ее рисунки, — Гуров показал аккаунт девушки на «Pinterest», — уже набрали под миллион новых поклонников. Для сравнения. В течение года до попытки самоубийства, на которую вы толкнули свою девушку, ее имя гуглили пять раз. Подозреваю, что часть этих запросов ваша. Вы искали идеальную кандидатуру для своего плана и узнали все о жертве школьной травли, которой было легко манипулировать.

— Докажите!.. — Гена хмыкнул.

— Зато после сегодняшних событий «Катя Ланина» гуглили восемьдесят тысяч раз. И количество ее фолловеров возросло до тридцати тысяч.

— Было двенадцать… — ошеломленно произнес Спинов. — Человек.

— У нее во всех смыслах новая жизнь, — пожал плечами Гуров. — Люди восхищены тем, на что художника толкнула любовь. Ну и, конечно, мгновенная карма обидчиков поражает. — Спинов сокрушенно обхватил голову руками. — Кстати, — сыщик быстро собрал со стола бумаги, готовясь уходить, — знаете, какой ник она себе выбрала как художник?

— Какой?

— Мангуст.

— Жалкая любительница японских комиксов. — Юноша выдавил из себя презрительную улыбку, как пасту из тюбика.

— Вовсе нет. — Гуров остановился, сделав знак конвою. — Литературная классика. Вы легко приобщитесь к ней. В тюремной библиотеке наверняка «Рики-тики-тави» Киплинга есть.

— Че? Детская книжка? — Парень фыркнул.

— За ваши недетские шалости. — Конвоиры рывком подняли Спинова со стула и подтолкнули к выходу. Голос Гурова стал участливым: — В тюремной библиотеке возьмите заодно «Маугли» и перенимайте опыт у человеческого детеныша. С волками жить — по-волчьи выть. Иначе — позор джунглям.

— Плевать я на них хотел.

— Напрасно, — покачал головой Гуров. — Вам, как и Маугли, нужно научиться у Закона джунглей сдерживаться. Ибо, — он любил эту цитату из Киплинга, — в джунглях от этого зависят жизнь и пропитание.

— Ну, пропитание, — равнодушно пожал плечами Спинов, — там халявное. Вроде как.

— Что ж, удачи, Геннадий Анатольевич, — кивнул Гуров на прощание.

Полковник не стал говорить юноше другую цитату из «Книги джунглей». Что джунгли взяли, то джунгли и отдали. Теперь судьба Гены принадлежала тюрьме, и другой не будет. С годами этот одаренный танцор и, увы, жестокий манипулятор будет только хуже.

Что не спасет его от злой воли людей, с которой он проведет ближайшие годы жизни. Они опытнее, хитрее него. И конечно, найдут способ его сломить. У них будет много времени, чтобы отыскать брешь в самодовольстве и браваде Гены. Правду говорит дикий слон Хатхи: «У каждого свой страх».

* * *

Позже, стоя на берегу Волги, он смотрел танец Гены Спинова на его странице в ВК. Юноша назвал композицию «лирическим хип-хопом». Его движения были агрессивными, рваными, будто полными боли. Так движется сорвавшаяся с ниток, еще неловкая итальянская марионетка, не купленная зеваками на городской ярмарке в лавке с размалеванными ставнями. Ее уже ничего не держит, но она это едва ли осознает. И, угловато дергаясь, поднимает вверх руки и ноги наподобие неопытного пловца, который бьет изо всех сил по опасной и чуждой воде.

Он вспомнил, как в девяностом году, выслеживая мытищинского криминального авторитета Грыжу и его хрупкую подругу-балерину, оказался на нью-йоркских премьерах танцевальных программ «Soviet Workers’ Songs» («Песни советских рабочих») и «Impressions of Revolutionary Russia» («Впечатления от революционной России»), представленных американскими поклонницами Айседоры Дункан. По иронии судьбы ментором юной бандитской принцессы Мытищ стала ученица школы свободного танца, открытой Айседорой Дункан по предложению наркома просвещения Анатолия Луначарского в тысяча девятьсот двадцать первом году в Москве. В память о своей измученной артритом наставнице Стася Незнаева и появилась в Метрополитен-опера в бриллиантах, похищенных из мытищинского ломбарда, и черном платье от «Versace» под руку с недовольным Грыжей, который, как и Гуров, в гробу видал весь этот балет.

Однако почти дословное воспроизведение «Танцев революции», поставленных Дункан в стране рабочих и крестьян более полувека назад, заставило затаить дыхание даже столь далеких от буржуазного искусства мужчин. Казалось, из забытого детства, глубины руин полуразрушенных пионерских лагерей оркестр подхватил мелодии «Варшавянки», «Кузнецов», «Молодой гвардии», «Юных пионеров», «Дубинушки», «Смело, товарищи, в ногу», «Раз, два, три — пионеры мы», — песен, когда-то выбранных для спектакля самой Дункан. И порхавшие на сцене балерины в легких, струящихся одеждах наподобие древнегреческих хитонов напоминали трепетные очаги пламени плачущих по всем обреченным бунтарям свечей. Их тела воплощали эпатажные пластические истории о вечном противоборстве жизни и смерти, ликования и муки, горя и душевного обновления, близкие каждой мятежной душе, в том числе пришедших в тот день в Метрополитен-опера охотника и бандита.

Танец Гены Спинова не уступал тому невероятному действу. Может быть, этот юноша был посредственным вогером и дубнинские танцоры правильно отказали ему в праве присоединиться к их команде, но он превосходно танцевал в стиле модерн. Двигаясь, Спинов интуитивно улавливал заложенный в музыке драматизм и создавал вокруг себя мощное энергетическое поле, передавая эмоции зрителям. Его бы эмпатию и артистизм — да в мирных целях… Сколько сочувствия бы он подарил людям и каких бы высот достиг…

Гуров смотрел, как солнце погружается в реку с осторожностью приехавшего пятничным вечером на выходные дачника, который сразу бежит купаться, но заходить ему зябко, и он идет по дну, медленно заходя по самые плечи. А потом по-кошачьи вытягивает руки, делает широкий круг и блаженно плывет вдаль, пока не нырнет.

Если бы сыщик знал, что совсем скоро и эпоха Айседоры Дункан, и песни рабочих, и трагедии балерин, и секреты людей мира искусства станут частью его жизни. И оборвут чужую жизнь.

* * *

Телефон шевельнулся у Льва в кармане, как рыба, и он наконец прочел речевой поток жены, последний всплеск которого был наполнен гневом. «Гуров! Ты вообще помнишь, какой завтра день???!!!» — вопрошала жена.

Сыщик опасливо перебрал годовщины знакомства, первого свидания, свадьбы. Дни рождения жены, тещи, тестя. И с облегчением признал, что на этих фронтах все было спокойно.

Подсчитал, сколько оставалось до премьеры очередного спектакля Марии. Она играла фотографа Анну Кэмерон в пьесе Патрика Марбера «Близость» и каждый день пересматривала недавно поставленный по ней голливудский фильм, маниакально (Гуров был готов поклясться) сравнивая себя с «прекрасной, как мраморная колонна», Джулией Робертс, а потому практически переселилась в спортзал. К концу второй недели жена Гурова уже шутила, что в итоге сможет сыграть только безумную Норму Десмонд из «Бульвара Сансет», которая, подобно спортсмену-олимпийцу, изнуряла себя тренировками, глубоко и безосновательно уверовав, что ее ждут на студии «Paramount Pictures».

Что ж, до премьеры «Близости» оставалось еще два месяца. Так что тут Гуров тоже мог быть спокоен. Звездный час супруги он не пропустил. То есть и на Западном фронте было по-прежнему без перемен. Тогда о чем таком важном он, ради всего святого, мог забыть?

— О чем задумался, детина? — услышал сыщик за спиной и увидел Стаса Крячко, державшего в руке термос, одноразовые бумажные стаканы с чаем и прозрачный контейнер.

— О том, что твоя Наталья не могла отпустить тебя в командировку без своих фирменных пирогов. — Гуров потер озябшие руки.

Августовский вечер был зябким. Всю неделю ночами шли тоскливые, злые дожди. У реки пахло цветущей водой, выброшенными на берег водорослями и цветами с дачных участков, почти примыкавших к реке. Гурову казалось, что он купается в богатом и густом аромате пышных лепестковых шапок гортензий и снежных шаров флоксов. Перед ним разом поблекли запахи царственных роз и пестрых георгин.

— Пирог с курагой по фирменному рецепту бабушки моей тещи спасет тебя от холода и тяжелых дум, мой друг, — улыбнулся Крячко.

— Воистину не имей сто друзей, а имей одного, который правильно женился!

Они сели на бревно на берегу и стали пить чай, глядя, как на закате солнце плавится в речной воде.

— К приему готов? — вдыхая аромат чая с малиновыми, мятными и черносмородиновыми листьями, сорванными в саду, пробормотал Крячко.

— Приему чего? — удивился Гуров. — Антидепрессантов?

— Не чего, а какому! Вы же с Марией завтра едете к какой-то киношной шишке. У меня Наталья про это в светской хронике прочла.

Дорогое пальто, Dior, смокинг разом пронеслись у полковника в голове, и он вспомнил, как обещал жене сопровождать ее на большом светском мероприятии в узком кругу — приеме у всесильного кинопродюсера Григория Гузенко. Обещанный гостям изысканный ужин должен был ознаменовать собой начало съемок эпохальной картины о лагере уничтожения «Треблинка» под названием «Легкое дыхание». Картина должна была выйти на экраны к предстоящей годовщине Великой Победы.

Российское кино оживало после мрачной эпохи лихих девяностых, и продюсеры стремились снять эпохальную картину, мировой успех которой распахнет перед ними двери театра Долби в Лос-Анджелесе, и заветная золотая статуэтка «Оскар» окажется в их руках.

Телефон Гурова снова ожил. На сей раз это было не сообщение, а звонок.

— Похоже, кому-то предстоит долго извиняться, — опустил голову Крячко.

Гуров поднял трубку:

— Милая…

— Как мило! — Голос Марии жалил по проводам. — Прости, что беспокою тебя, пока ты спасаешь мир, Гуров, — она сделала паузу, чтобы он в полной мере оценил силу ее гнева, пылающего ровнее голубой газовой горелки, — но твоя жена собирается бороться с нацизмом, вступая в ряды армии сильнейших кинематографистов мира. И даже нанятые русским Вайнштейном — Григорием Гузенко — спецы из Голливуда не игнорируют приглашения на его мероприятия…

Гуров сморщился. Имя Григория Гузенко он в последние месяцы слышал от жены чаще собственного. Актриса, снимавшаяся у великих режиссеров, прима столичного театра, — и вдруг такая детская вера в дельца от кино, предложившего творческим людям вместо таланта деньги.

От этих мыслей сыщика отвлекло тяжелое дыхание в трубке. Жена отчитывала его, гневно вышагивая по беговой дорожке. Очевидно, злость придавала ей силы.

— Родная!.. — бессильно вздохнул сыщик, представив, как супруга сердито сжала спортивную бутылку с водой, в которой прыгали лимон и малина. — Тут массовое убийство…

— Более массовое, чем Холокост, Гуров? А в новостях ничего не было о шести миллионах убитых в Подмосковье! Ну, конечно, вы с Крячко, как всегда, знаете больше о судьбах Родины!.. — Она сделала глоток и проговорила уже спокойнее: — Стасу привет.

— Передам, — пообещал Гуров, подмигнув другу. Тот кивнул. — И конечно, у нас тут не Холокост, но тоже катастрофа…

— Катастрофа — это то, что ты забыл про званый ужин у Гузенко! — В ее голосе проступило отчаяние, стыд за которое вызвал новую волну гнева. — Я серьезно. Не мешай мне делать карьеру, Гуров. Мы с тобой, если помнишь, еще до свадьбы договорились: у нас в семье два первых номера… Я тебе не мешаю возиться с трупами, ты мне — с труппой.

Лев улыбнулся. Все-таки в Советском Союзе актерам давали прекрасное гуманитарное образование. Его жена, как и многие ее коллеги, блестяще владела языковой игрой.

— Ролан Быков, если я правильно помню байку, рассказанную кем-то из твоих приятелей, утверждал, что в семье два первых номера быть не может, — осторожно заметил он.

— И поплатился за это разводом с Лидией Князевой, о которой так говорил!.. — продолжила Мария с угрозой. — В общем, Гуров, ты со мной завтра едешь или нет?

— А куда ж я денусь? — Полковник обменялся тоскливым взглядом с Крячко. — Выдвигаю войска тебе навстречу сейчас же, — примирительно сказал полковник. — Объединяем армии на территории супружеской квартиры. И выступаем на рассвете…

— …по Новорижскому шоссе, — улыбнулась жена.

— Нуворишскому, — уточнил Гуров. — Чтобы предотвратить Холокост.

— Да ну тебя! Не высмеивай моих друзей! Наш дружный гадюшник может обидеться! И уйти в запой, как ты знаешь.

Увы, Гуров видел в весьма неприглядном и антиглянцевом состоянии многих коллег жены.

— Я буду в этом серпентарии как факир, который движется кобре в такт.

— А я слышала: кобру бьют флейтой, пока дрессируют.

— Ну, — Гуров почти чувствовал, как смокинг сковывает его, а галстук-бабочка душит сильнее удава, — мы же не в Индии.

Если бы он знал, до какой степени был неправ.

* * *

Гуров дремал в машине, которую хрупкая Мария непривычно уверенно вела по трассе «М-9». В салоне пахло ее любимыми духами «Just Women» от «Roberto Cavalli», в которых на фоне мелодии ароматов гардении и палисандра звучали мягкие, вечерние и апельсиновые ноты эфирного масла нероли.

Ее рыжие волосы, уложенные крупными голливудскими волнами, струились по хрупким плечам. Стройное тело мерцало в расшитом тысячей пайеток и искрящемся, как розовое шампанское, платье от «Dior». От фарфоровой кожи исходило легкое сияние — результат фирменного бьюти-секрета Марии Строевой, смешивавшей гидролат розмарина с розовым шиммером.

Покрытое их дымкой тело, казалось, ловило, принимало в себя каждый доступный луч света и отражало его, подобно жемчужно-лиловой чешуе креветочной рыбы. Глядя на жену, Гуров еще больше верил, что Мария и впрямь речная русалка, поднявшаяся из воды и представшая перед смертным на границе сна и яви, что совсем призрачна долгими августовскими ночами и обретает силу с первым прозрачным рассветом августа, когда трава вдоль тропы к месту рыбалки зябко мокра и горчит, а в бело-голубом небе уже звучит мелодия холода и растворена высокая синева сентября.

Сыщик улыбнулся, подумав, как многого он не знал до встречи с ней. Что горло лучше всего лечить керосином. Что балерины маскируют брови обычным мылом, а модели укладывают их лаком. Что вазелин делает лицо молодым за ночь. Что кофейный скраб делает загар долговечнее, а оливковое масло — подчеркивает. Что бывают сухой и твердый шампунь. Все эти женские хитрости, как стальные чешуйки кольчуги, составляли доспех жены. Словно она была не актрисой столичного театра, а амазонкой, чьим оружием была красота. И, судя по тому, сколько усилий Мария приложила, собираясь на званый ужин у продюсера Гузенко, Гуров понимал, что они едут на битву тщеславий и жена боится встречи с соперниками и прежде всего соперницами.

— Красивые пруды, — заметил Лев, чтобы разрядить атмосферу. Он надеялся, что идиллический пейзаж с тихой водой, окруженной плакучими ивами, отвлечет жену.

— Гуров, я тебя умоляю! — Мария цинично закатила глаза, но, улыбнувшись его заботливой затее, остановила автомобиль.

Они спустились к пруду, в котором сияло пойманное утреннее солнце. За холмом открывался вид на неказистую деревеньку.

— Вот, — Мария кивнула в сторону покосившихся деревянных домов, — настоящее Подмосковье. А не эти, — она обвела презрительным взглядом пруд с ивами, — декорации. Чувствую себя здесь балериной из «Стойкого оловянного солдатика».

Она подошла к изящной скамейке на берегу и устало опустилась на нее. Лесная нимфа, уставшая прятаться от охотившегося на нее безумного короля и готовая выдать себя.

— Хочу жить так. — Жена кивнула на людей, пришедших к пруду.

Молодая женщина в майке с группой «Ария», шортах из обрезанных джинсов и стоптанных сланцах, воровато озираясь, вкатила на пригорок коляску с трехлетней девочкой. Маленькая дикарка со спутанными черными волосами, в слишком длинном платье, торопливо вылезла из своего транспорта, хищно оглядев разбросанные в небольшой песочнице формочки для песка.

В них печально играл мальчик постарше в аккуратном костюмчике, за движениями которого неустанно следила, то и дело с неохотой отрываясь от книги, няня. Незваные гости из деревни явно казались ей лишними на «господском» пляже. Большее беспокойство у нее, очевидно, вызывал только сидящий на одной из лавок бомжеватый старик. Загорелый, неопрятный, небритый, он насмешливо поглядывал в сторону молодой мамы с коляской:

— Куда ж ты с таким рылом, — он икнул, — в коттеджный… в смысле, калашный ряд?

— Калаш, — угрожающе прошипела женщина, — сейчас бы не помешал…

Оппонент присмирел и демонстративно уставился на детей. К еще большему ужасу и без того забывшей про чтение няни.

На ее глазах деревенская девочка завладела львиной долей сокровищ мальчика, действуя с проворностью Маугли. Ее одноногая кукла уже ехала в его очень похожей на «Lamborghini» машине, а резиновый мишка оккупировал весьма внушительного для детской игрушки размера «Mercedes-Benz».

— Мне надо! — весомо заявляла она, отбирая очередную вещицу под одобрительную ухмылку матери и стон няни.

— Бели эти фолмотьки. Все-все! — преданно сгреб к ее ногам свои пластиковые дары мальчик.

— Э! Э! Пацан! — Наблюдатель возмущенно приподнялся на локте. — Ты пореже мечи! Тормози, тормози! А то я тоже не всегда на лавочке жил.

— Ладно, Гуров! — Мария решительно поднялась на ноги. — Поедем-ка зарабатывать на формочки. — Она подмигнула восхищенному бомжу, который с поклоном приподнял и, надвинув ниже, вернул шляпу на место. — И будем надеяться, что мои формы еще в форме и обеспечат мне гонорар на не игрушечный «Mercedes-Benz».

Отъезжая, они видели, как няня вступила с андеграундной мамашей в бой. Женщины ожесточенно тянули песочные формочки друг к другу.

— Классовая борьба в действии, — отметил с иронией Гуров.

— В действии будет там, куда мы приедем, — пообещала Мария.

Лев опять погрузился в дремоту, в паутине которой замелькали Айседора Дункан, Гена Спинов, отравленный Ромео, окровавленная Джульетта и шаткий мост, падению с которого нет конца.

* * *

Через час машина Гуровых въехала на территорию закрытого коттеджного поселка и пробралась по узкой улице между заплетенными виноградом заборами с тяжелыми, глухими воротами, как в феодальных замках. Именно такие дома и скрывались в их чугунных пастях, затерянные среди стриженных, как пудель, французских садов, японских фонтанов, новорожденных античных статуй, голландских клумб в повозках, китайских чайных беседок, балийских беседок для медитации. И конечно, английских утопленных газонов, которые прежде можно было выкосить только вручную, а потому такой зеленый ковер могли постелить перед домом только настоящие богачи. Те, кто хотел показать соседям, что деньги на плату работникам у них есть. Словом, жители коттеджного поселка, куда Мария привезла мужа, гордились тем, что Гуров и Крячко давно окрестили «Ландшафтные понты».

Дом Григория Гузенко, конечно же, не был исключением. Напротив. Он задавал тон богачам поселка. На его земле царили пасторальность и яркая цветистость. Перед путниками простирались идеально ровные, сочно-зеленые партерные газоны, по которым несли тончайшее кружево своих белых хвостов горделивые белые павлины. Тут и там высились многоярусовые белоснежные живые изгороди из декоративных калин и метельчатых гортензий. Источали свой приторно-терпкий анисово-перечный аромат карминово-пурпурные с серебристо-кремовой обратной стороной лепестков махровые чаши капризных роз сорта «Моника Белуччи».

— Это в честь любимой актрисы Гузенко, — кивнув на цветы, пояснила Мария. — Говорят, посажены к переговорам с ней по поводу роли. Сценарий был написан специально под Белуччи, и Гузенко говорил с ней из сада, чтобы продемонстрировать воплощение своего восхищения.

— Помогло? — зевнув, спросил Гуров.

— Нет, — ухмыльнулась Мария. — Монику впечатлили розы, но не гонорар.

— Значит, она из тех редких актрис, — Гуров бросил озорной взгляд на жену, — которые не ведутся на манипуляции.

— Может себе позволить, — кисло согласилась та. Ирония покидала ее в моменты зависти. — Средиземноморская жадина. И чего в ней такие мужики находят?

— Ну-у…

— Лучше молчи.

— А какие «такие мужики»?

— Как Венсан Кассель, например. — Жена знала, что Гуров терял иронию от ревности.

— Носатый французский сноб.

— Зато талантливый, харизматичный, сексуальный… — Мария мечтательно прикрыла глаза и вздохнула. Актриса она была великолепная. — Как он танцует с будущей женой в фильме «Квартира»!.. А моя уехавшая в Голливуд гримерша говорит, что готовится проект, где он будет учить деревянную Портман страсти и соблазнению. Попробуй тут не отдаться!.. Даже бесплатно.

— Ну, я бы рискнул, — проворчал Гуров в ответ.

* * *

Они въехали на холм, где, как на советской турбазе, стояли в ряд гостевые домики — копии сказочных зеленых избушек из премилой голландской деревушки Заансе Сханс. С их веранд открывался прекрасный вид на застывшую за искусственным озером, в котором юлили красные и белые спины юрких парчовых карпов, точную копию мельницы «De Bonte Hen». Вокруг нее горделиво вышагивали рябые курицы, словно их коммуне принадлежал огромный хозяйский дом.

Не возникало никаких сомнений, что его владельцу нравилось ставить визитеров в положение застывших перед Тадж-Махалом с открытыми ртами туристов. Чтобы они сразу чувствовали себя в имении, как в музее под открытым небом, этакой рублевской Флоренции. Как говорил в таких случаях Крячко, Кремль отдыхает.

— Пора выходить? — нехотя спросил Гуров у жены.

— Да, — ответила та, доставая из бардачка пахнущее лавандой приглашение на крафтовой бумаге. На оборотной стороне была напечатана схема поместья, оформленная в стиле карты мародеров из книг Джоан Роулинг. — Нам отвели коттедж «Розмарин». — Мария указала на правый конец гостевой улочки. — Рядом с «Лавандой», за которым начинается лес.

Оказавшись внутри, Гуровы окунулись в атмосферу традиционной Голландии. По светло-синим обоям плыли белые кораблики. На темном столе подбоченилась бело-синяя керамическая ваза с желтыми тюльпанами. Те же цветы сплетались в узор на изразцах сделанного под старину камина. Над ним висело состаренное зеркало в стиле ар-деко. Пока Мария, как зачарованная, замерла, увидев себя в его таинственных переливах, Гуров обнаружил в небольшой кухне с кладкой «под кирпич» и массивной шоколадной мебелью маленькую деревянную дверь с полукруглой голубой фрамугой, ведущую в небольшой внутренний двор.

Здесь, в окружении клумб в виде голландских башмачков с роскошными белыми петуниями, стояла маленькая скамья и крутилась декоративная ветряная мельница, над которой, как над домиком Мальвины, порхали бабочки.

— Наверное, Моника отказалась от роли, потому что должна была носить на съемочной площадке эти жуткие башмаки, — хмыкнул, открывая дверь, Гуров.

— Это вряд ли. — Кто-то рядом издевательски фыркнул. — Все женщины в окружении Григория Гузенко, как школьную сменку, должны таскать с собой дорогущие малайские черевички от «Jimmy Choo». Ожидать на его орбите чего-то иного — это как взойти на орбиту телеканала «Fox» времен сексиста Роджера Айлза и надеяться избежать скафандра в виде платья-футляра, корректирующего белья и каблуков выше безвременно почивших башен-близнецов.

На заднем дворике соседнего коттеджа курила сигару и пила знаменитый коктейль Джеймса Бонда «Веспер» спортивная блондинка в нежно-розовом льняном платье с акварельным цветочным принтом и поясом с пряжкой, украшенной стразами, от «Zimmermann». Ее узкие ступни смотрелись еще изящнее в туфлях из прозрачного пластика и металлизированной телячьей кожи с двойным бантом из бусин и кристаллов на высокой шпильке от «Double Bow». Крупноватые, но изящные черты лица казались привлекательнее из-за подчеркнутых густой дымкой теней серо-голубых глаз и широких темных бровей. В улыбке блондинки было что-то издевательски циничное, едкое, дерзкое, словно сопровождаемая ей ирония давно перестала быть защитной реакцией и превратилась в глумливую маску темного шута Джокера, пропитанную горечью, как слепленное детсадовцем из цветной бумаги строительным клеем ПВА папье-маше.

Она решительно шагнула к сыщику, протянув руку:

— Ника Шахматова. Буду играть в грядущем «Легком дыхании» одну из узниц концлагеря. У меня роль второго плана, но есть и бонусы — крепкий смертельный эпизод. Сценарные доктора, — она понизила голос, — едят свой хлеб с маслом не зря.

— Лев Гуров, — просто ответил тот.

— Ого! Мистер Мария. — Она улыбнулась, и Гуров подумал, что именно с такой интонацией Мэрилин Монро издевательски называла терпевшего истерики жены Лоренса Оливье мистером Ли. — Тогда смертельные эпизоды больше по вашей части. Вы же по совместительству сыщик, упрятавший за решетку детскую писательницу Любовь Озеркину. — Ника подняла бокал с «Веспером» и потрясла цедрой лимона в напитке. — Я брала у этой стервы интервью для канала «Карусель», когда работала там лет пять назад. Старая ханжа утверждала, что страсть и откровенность развращают детей, а честь нужно беречь смолоду, как у Пушкина, и бла-бла-бла. При этом сама жадно пялилась на нашего младшего продюсера, сопливого стажера со старших курсов журфака МГУ. — Блондинка презрительно сцепила зубы. — Милый мальчик, кстати. — Она помолчала. — Мне пришлось беседовать с Озеркиной в костюме одного из ее чокнутых персонажей — белки Маси. — Ника скорчила рожицу, сморщив нос и укусив зубами нижнюю губу. — О каком воспитании психически здорового подрастающего поколения мы с такими писателями говорим?

Гуров понимающе кивнул.

— Хотя… — Ника задумчиво посмотрела вдаль. Гуров видел такой взгляд у женщин, которые многие годы боялись мужчин так, что даже спали с ножом под подушкой или полностью одетые, вплоть до кроссовок. — Они все извращенцы. Взять того же Эдуарда Успенского, да?

Она вновь замолчала и, казалось, вышла из задумчивости, только когда Гуров спросил:

— Пока приехали только мы?

— Ну да. Хотя уже должны быть заполнены все коттеджи. Зато со сборами на ужин можно не торопиться. — Ника сжала кулак и указала оттопыренным большим пальцем в глубь коттеджа. Раскрытый шкаф-купе в нише был полон платьев от-кутюр. — Не знаю, как вы. — Она полулегла на шезлонг перед своим домом и похлопала рукой рядом с собой, приглашая Гурова присоединиться. Он остался стоять, хотя, оценив красоту актрисы, представлял, сколько мужчин бы ринулись к ее ложу с рабской готовностью цирковой собаки. — Занимаю себя, чем могу! Читаю последний расхваленный критиками «The New York Times» роман. — Шахматова указала глазами на книгу на скамейке. — «Эвви Дрейк все начинает сначала». Видит Бог: лучше бы она этого не делала! Но книга помогает скоротать время до того, как разыграется драма.

Казалось, холодность Гурова ее позабавила. Красавицы любят вызов.

— А разве к съемкам приступают уже сегодня? — Лев удивленно поднял бровь. — Я думал, драма разыграется позже.

— Драма разыграется, когда хозяин коттеджа «Табак» обнаружит пропажу, — рассмеялась девушка. — В каждом коттедже оставлен тематический подарок в соответствии с его названием. У вас — набор ароматических масел?

Гуров кивнул.

— Как и у меня. Буду пахнуть лавандой всю оставшуюся жизнь. — Она сделала кислую мину. — А эти дары судьбы я подрезала в конце «улицы».

— Кому они предназначены?

— Уже мне. А вообще — американскому режиссеру Джошу Коэну. — Ника хмыкнула. — Джош снимает мейнстрим. Я здесь благодаря ему. То ли увидел меня в последнем блокбастере, где я изображала русскую Лару Крофт. То ли оценил мою белку на канале «Карусель».

Гурову нравилась ее самоирония. Красивые женщины редко не относятся к себе слишком серьезно.

— Считаете, он фанат с детства?

— Ну, про его детство никто не знает. Пресса называет его самым загадочным мастером Голливуда. Он был женат на дочери Анны Кристины Радзивилл, но даже она написала в мемуарах, что толком не знала его. — Ника пустила колечко дыма. — Зачем вообще писать мемуары в тридцать пять лет?

— Радзивилл? — Сыщик пытался вспомнить, откуда знал это имя.

— Ли Радзивилл, урожденная Бувье, — сестра Жаклин Кеннеди-Онассис и королева американской богемы. Ее дочь Анна Кристина стала режиссером и продюсером, а внучка — посредственной актрисой. Правда, со знаменитыми широко посаженными глазами своего клана. Говорят, Джош Коэн выбрал ее с не меньшим прагматизмом, чем Аристотель Джеки когда-то. Как престижную вещь и тоннель к связям.

— Впервые слышу, чтобы приезд прагматичного человека вызывал драму, — заметил Гуров.

— Может быть, виной сплетни, — Ника загадочно улыбнулась, — которые распустил Гузенко ради пиара фильма.

— Как изобретательно!

— Милый! Тебе пора переодеваться! — раздалось из голландской гостиной коттеджа «Розмарин». Мария вдоволь налюбовалась прекрасным отражением в зеркале, и ей не терпелось продемонстрировать свое великолепие другим.

Поняв, что разговор окончен, Шахматова направилась к двери в свой домик. Изнутри пахнуло лавандой.

— Добро пожаловать в наш серпентарий! И до встречи на приветственном фуршете для ранних гостей.

Оставшись в одиночестве, Гуров подумал, что уже не первое упоминание змей за последние сутки сулило ему беду. Словно нечто таинственное, хищное и опасное подползло и сворачивается кольцами вокруг.

* * *

Как только на пороге появилась Мария, его мысли возвратились к предстоящему веселью. Будто танцуя чарльстон, жена согнула и выпрямила колени, повернув узкие ступни внутрь и наружу, отчего раскрылись золотые складки ее розовой юбки.

— Чем сегодня потчуют под холмом? — нарочито бодро спросил Гуров.

Мария взяла приглашение со стола с букетом тюльпанов:

— Подают бранч с лососевым стейком. Лепешками, печеными на костре. Перлотто. И турецкий десерт с тыквой.

— Перлотто? — Гуров поднял бровь. — Серьезно?

— Такая божественная перловка будет посильнее бланманже. — Жена подмигнула. — Ты уж поверь.

— Я уже готов смириться с кучерявыми блюдами. Но у меня все равно не сочетаются перловка и туфли от «Dior», — проворчал Гуров.

— Не «Dior», милый, — промяукала Мария, выставив ножку, на которой вместо дорожных золотистых кед красовались бежевые кожаные мюли с перламутровым декором, — а «Jimmy Choo». Как тебя уже просветили.

Гуров улыбнулся. Жена давала понять, что прислушивалась к его разговору с другой женщиной. Ее ревность всегда проявлялась в таких замечаниях вскользь, полунамеках.

— Самое приятное в той беседе для меня, как для человека служивого, дорогая, было узнать, что наконец-то ввели обмундирование и для актрис…

Мария расхохоталась:

— Да какая Ника актриса? Эскортница. Только умная.

— Статистика нашего ведомства показывает, что они все глупые, — хмыкнул Гуров.

— Ну уж нет. — Жена остановилась у одного из фонтанов перед особняком Гузенко. Гурову показалось, что мраморная женщина в центре скульптурной композиции похожа на нее. Статуя стояла вполоборота к гостям, будто защищала дом. Или в последний раз оглядывалась, покидая его. — Глупые — это те, что скучают с покровителями на бродвейских мюзиклах в надежде, что им накупят нарядов и ювелирки на Пятой авеню.

— Тоже неплохо.

— Как и квартиры на Патриках. Проблема в том, что эти девочки верят, что их осыпят дарами и отпустят в свободное плавание, где они найдут такую же юную, полную сил и надежд любовь. Но те, кто может, щелкнув пальцами, подарить квартиру в центре Москвы и скупить под настроение половину отдела «Chanel» в ЦУМе, хотят, чтобы вложенные деньги продолжали работать на них, а купленные вещи, в том числе наивные, жадные девочки, осыпанные подарками, — принадлежать.

— Уйти не получится?

— Ну, тем, кто нашел покровителя позубастее, — Мария смешно выставила зубы вперед, как кролик, — или брал дипломами престижных вузов и хлебными должностями, иногда удается соскочить.

— А что получила Ника?

— В Нью-Йорке Ника тоже попала на бродвейскую премьеру. Но, в отличие от коллег, ей там понравилось. Она вспомнила, как смотрела с мамой в родном Сольвычегодске кулинарное шоу «Едим дома» с Юлией Высоцкой.

— И какую лапшу сварила для наивной провинциалки наша добрая знакомая?

Благодаря отцовским связям Гуров был вхож в улей кинематографической элиты Михалковых-Кончаловских, и Юлия казалась ему если не самой хитрой, то самой цепкой из них. Эта женщина сумела сотворить из весьма неромантичного знакомства красивую историю любви и навариться на привычке разговаривать с продуктами во время готовки так, что Марте Стюарт не снилось. Было в ней что-то скользкое, как в женах олигархов, которых ему приходилось допрашивать. Вроде с виду все пристойно. Даже первый этап приготовлений к торжественному прощанию с супругом, который состоит из заказа всех черных моделей из последних коллекций. Что ж поделать, если дамы берут пример с самой священной иконы стиля Жаклин Ли Бувье Кеннеди-Онассис, а тяжелый люкс без ума от черного и роскошных похорон. Однако потом неизменно оказывается, что убийца всегда тесно (зачастую, во всех смыслах) связан с безутешной вдовой.

— И та, конечно, — подхватила саркастичный ход его мыслей Мария, — поделилась воспоминанием о том, как в юности на вопрос театрального педагога о будущем заявила, что мечтает об афишах со своим именем по всему Бродвею. И услышала в ответ, что те, кто мечтает о покорении мировой сцены, выше МХАТа не прыгают.

— И Ника решила начать с Нью-Йорка, чтобы Москва была в кармане?

— Она рассуждала здраво. Внешность и амбиции у нее были не хуже, чем у любой голливудской звезды, а диплом заштатного хореографического училища добавлял стати. В конце концов, актерского образования даже у Мишель Пфайффер и Шэрон Стоун нет.

— Да ладно!

— Как на духу! — Мария дотронулась до тяжелого шара гортензии, и тот мерно качнулся, спугнув пчелу. — Вот те крест! Будущая Женщина-кошка собиралась судебной стенографисткой быть.

— Может, еще не поздно Бэтменом стать? — Гуров приосанился.

— Поздно, милый. — Жена сочувственно хлопнула Льва по животу. — Тебе не позволит взлететь этот комок нервов… В общем, — продолжила она свой рассказ, — Ника быстро раскрутила своего спонсора на престижные актерские курсы в Школе искусств Тиша…

— Это как Вахтангов?

Жена опять улыбнулась его наивности:

— Это, дорогой, The New York University Tisch School of the Arts, тренировочная площадка для художников, ученых-искусствоведов и кинематографистов. Там есть программы и для театра, и для кино. И Ника стала киноактрисой с какими-никакими навыками, портфолио и знакомствами в индустрии. Российские продюсеры мечтают покорить Голливуд, поэтому за нее дрались.

Она вздохнула и добавила:

— И посмотрим, что ты скажешь о другом любимом бренде Гузенко — «Dom Pérignon».

— Что видали мы дома и покруче. У Бэтмена, например, штаб лучше был, — пробухтел сыщик, подавая руку забравшейся на один из декоративных камней жене.

* * *

Среди клумб, являющих доказательство любви хозяина поместья к итальянской диве Монике Белуччи, были установлены льняные шатры с угощением, под которыми деловито сновали официанты в ослепительно-белых рубашках и острокрылых черных бабочках. Стоявший в углу с бокалом мохито Гуров видел: несмотря на солидность галстуков, они были лишь муравьями, обслуживающими кинематографических королев — неумолимо стареющих кинодив обоих полов, укутанных в тяжелый люкс и обитавших у башни из бокалов шампанского и блюд с устрицами.

— Это что, Строева?! — с восхищением спросил у сыщика несущий с кухни поднос с мидиями хилый паренек. — С черноволосой копией Анны Винтур рядом.

Лев впервые обратил внимание на женщину, с которой говорила Мария.

— Она самая. — Он сдержанно кивнул.

— Красивая, как в кино.

— Как в жизни.

Гуров потянулся к закуске.

— Охранник, что ли? — Официант смерил его презрительным взглядом, ловко отодвинув поднос.

— Телохранитель, — сжал кулаки Гуров. — Как в кино.

Паренек с любопытством уставился на него:

— В каком?

В самом деле, откуда этому эмбриону знать о щемящей мелодраме с Кевином Костнером и Уитни Хьюстон? В великую эпоху видеомагнитофонов его еще и на свете не было. Разве что заглавную песню слышал. И то наверняка уверен, что ее поет какая-нибудь Бритни Спирс.

Гуров сморщился. И впервые обратил внимание на собеседницу жены — маленькую, щуплую брюнетку с черным каре, уложенным волосок к волоску, как у колдуньи Магики Де Гипноз — злодейки из «Утиных историй» от «Дисней», которые обожали дети Крячко. Глядя на эту женщину, Лев никак не мог отделаться от впечатления, будто попал в какой-то Мульттаун, как Эдди Валиант из «Кто подставил кролика Роджера», и теперь видит вокруг себя не людей, а персонажей, куда более типажных, чем вмещает любая отечественная тюрьма.

Не дождавшись его ответа, официант, как выдра, заскользил среди свиты знаменитостей, пришедших в шатер. Гурову казалось, тот спускается с Олимпа российского шоу-бизнеса к раскинувшемуся под горой городу, населенному их свирепыми и до поры до времени верными церберами — надменными, деловитыми агентами и высокомерными, богемными стилистами. Все они носили черное и придирчиво, сквозь брендовые темные очки, оценивали конкурентов рангом пониже.

Эти жили в Олимпийской деревне, где стоял гул профессиональных споров мачо-каскадеров, ворчания операторов, брани осветителей, причитаний рафинированных художниц по костюмам, сплетен красавиц-гримерш и нарочито громкого смеха пока еще вульгарных старлеток в летящих белых платьях а-ля Мэрилин Монро на решетке тротуара под нью-йоркской крышей и нуарных хлыщей в замшевых мокасинах под худыми щиколотками, мечтающих стать новыми Томами Крузами, Брэдами Питтами и Леонардо Ди Каприо.

И Гуров недоумевал, почему вдруг его прелестная жена, рожденная править любой такой ярмаркой тщеславия, демонстрировала благоразумное обожание женщине, которая и в подметки ей не годилась. С удивлением астронома-любителя он впервые наблюдал такое уникальное природное явление, как пресмыкающаяся суперзвезда.

— Это ее работа, — буднично заметила Ника, подошедшая к нему с неизменным бокалом шпионского коктейля в руке.

— Что именно? — сдержанно спросил Гуров. Ему не хотелось обсуждать Марию даже со столь очаровательной версией легендарного британского агента под номером «007».

— Лебезить перед сценаристами, конечно! — мудрым эхом отозвалась Шахматова. — Их произведения перекраивают, как безымянное чудовище Франкенштейна. Их имен нет на тарелке, которую мы разбиваем в первый день съемок написанной их кровью истории. Им достаются все тумаки и шишки от критиков. Но кому нравятся фильмы Федерико Феллини, снятые не по сценариям Тонино Гуэрры? — Она пожала плечами. — Такова правда. Сценаристов, а особенно никоносную Веру Ножкину, все с презрением — от собственного бессилия — обхаживают. Тем более сейчас.

— А что сейчас?

— Она закончила работу над «Легким дыханием» и получила от Гузенко новый заказ — мини-сериал об Анастасии Марковне Петровой. — Шахматова выжидательно смотрела на Гурова, который почему-то не торопился разделить восхищение этой новостью.

— По долгу службы я знавал нескольких людей с такой фамилией, — наконец пояснил он. — И о них не стоит снимать даже короткометражный фильм.

Шахматова расхохоталась:

— Ну, здесь никакого криминала! Мы же не канал «НТВ»! Анастасия Марковна — жена мятежного протопопа Аввакума. Пережила с ним гонения, мучения детей, ссылку. В общем, эпичная кротость, — она перекрестилась и сложила руки в молитве, — на которую не проходит мода. Божественный гонорар!

— Аминь, — поддержал Гуров.

Они чокнулись.

— Так что, — продолжила разговор Ника, — здесь все ищут расположения Ножкиной. И она, уж поверьте, прекрасно это осознает. Вот кто действительно знает цену своему слову. Во всех смыслах.

Гуров окинул скептическим взглядом наряд сценариста.

— Только не вздумайте повестись на ее скромное синее поплиновое платье в цветочек с отложным воротником, — словно отвечая на готовые сорваться с его губ слова, предупредила Ника. — Это сельпо — модель с акварельным принтом «Drareen 90» от дорогого итальянского бренда «Sara Roka». Старомодная стрижка, которую она с ним носит, — такая же обманка, как завязки на талии, создающие иллюзию комплекта из рубашки и миди-юбки. Вера не из тех женщин, которые идут по пути малейшего сопротивления и выглядят так, как в молодости. У нее все в порядке с остротой ума, позволяющей понимать моду и заставляющей ее себе служить. Она просто относит себя к той же лиге, что легенда парикмахерского искусства сэр Видал Сассун, некогда возродивший эту стрижку, и его знаменитая клиентка Мирей Матье.

Гуров понимающе кивнул.

— Говорят, — продолжала Ника, — в юности Вера мыкалась с младенцем по чужим углам, ночевала в ржавой дедушкиной машине, на которой приехала покорять Москву. Потом ее приятельница из Дома моделей на Кузнецком Мосту уговорила любовника, капитана дальнего плавания, пустить бедолагу в свою квартиру у Тимирязевки на время их романтического путешествия в Крым. Там Вера написала свой первый сценарий, практически не приходя в сознание.

— От счастья из-за обретенной крыши над головой?

— И гаванских сигар в капитанском серванте. По слухам, их волшебная сила помогла Вере наконец расслышать свой писательский голос. Который до этого заглушал голодный младенческий крик.

— О чем был сценарий?

— Хоррор об училке, которой на год задержали зарплату, и она вынуждена вернуться в полную клопов коммуналку, где прошло ее детство. Там под скрипучей половицей ее ждет семейная реликвия. — Ника удивленно вскинула брови. — Вы не видели «Колдовской браслет»?

Сыщик помотал головой:

— Мне ужастиков и в работе хватает.

— Ну-у-у… Ужастик, скажете тоже! «Колдовской браслет» — это не хоррор, а скорее драма. Новое «На дне». Коммуналка в сценарии Ножкиной — это ночлежка из «На дне» наших дней. Последнее пристанище отверженных, которых нужда толкает на отчаянные поступки.

— Я встречал таких.

— Вера писала о себе. Но теперь она сама вроде такой квартиры, куда начинающие актеры и актрисы слетаются, как мотыльки.

Ника задумчиво закусила соблазнительную губку, накрашенную ягодной помадой с блестками:

— В каком-то смысле она дает их карьере свет…

— Мне казалось, что талант — залог успешной карьеры.

Ника хмыкнула:

— Вовсе нет! Понимаете, мы, актеры, в чем-то похожи на спортсменов. Они рождаются для одной Олимпиады. Мы порой всю жизнь ждем героя, который понравится зрителям и совпадет с нами. Нашей внешностью, темпераментом, навыками — типажом в конце концов! Чтобы выстрелить, актеру нужна ЕГО роль. Как Красавчик из «Зеленого фургона» для Александра Соловьева.

Гуров тоже любил этот фильм.

— И Вера может скроить такого героя «по вам»?

— Именно! Наша братия ценит ее за умение подогнать роль под актера одной репликой, как одесский портной усаживает по избалованной парижскими кутюрье дамочке платье. Реальная история, между прочим. — Ника подмигнула ему. — Могу рассказать, кстати.

Однако очередная актерская байка не достигла ушей Гурова. Как и остальные гости, Лев отвлекся на людские крики в другом конце шатра.

Вскоре толпа расступилась, и сыщик увидел широкоплечего, светло-рыжего молодого мужчину, который надел пиджак от дорогого белого костюма на голое тело, позерски дополнив его темными очками от «Gucci» и белыми кедами от «Emporio Armani», хотя главными аксессуарами его образа были фаерщицы. Соблазнительные и яркие индийские наряды, усыпанные поддельными камнями и золотым бисером, обнажали их крепкие ноги. В ворохе развевающихся тканей мелькали загорелые, усыпанные золотыми блестками руки и плечи. Экзотические красотки грозно вращали пои, создавая шар огня вокруг эпатажного трио, приближающегося к Ножкиной.

Как только сценарист обернулась, девушки с поклоном отступили, напоследок эффектно крутанув пои у стола с закусками. Восхищенные каскадеры сразу обступили их, наперебой предлагая шампанское и умопомрачительные канапе.

— Во всех смыслах любимый проситель Ножкиной, — прокомментировала Ника, когда викинг страстно припал к снисходительно протянутой Верой руке.

— А разве у него есть проблемы с карьерой? — Гуров безошибочно определил победителя по жизни. Наверняка перед этим мужчиной женщины падали ниц, а мужчины втягивали головы в плечи, сколько он себя помнил.

— Пока спит с Верой Ножкиной — нет. — Ника небрежно откинула с плеча локоны. — Эта фурия загубила не одну актерскую карьеру, поменяв пару фраз в окончательной версии сценария. В результате менялся характер героя. Привлекательный образ становился мерзким и навсегда прилипал к актеру.

— Чтобы зрители не хотели видеть его в других фильмах.

— Ну да. Или же актер больше не совпадал с ролью. Например, не мог убедительно показать в кадре уязвимость, раболепство или слабость. Ножкиной провернуть такое, как шеф-повару с твердого сыра стружку снять. — Ника показала, как стальной штырь ножа Жироль, вращаясь, входит в золотую мякоть головы сыра на его деревянной плахе. — Чтобы вписаться в такой поворот сюжета, — продолжала она, — нужно быть гением. А гениев в нашем деле мало. Вопреки тому, как разбрасываются этим словом критики. Так что все предпочитают лебезить перед Верой, настоящим гением.

— Перед кем же тогда лебезит Ножкина? Перед Гузенко?

Шахматова покачала головой:

— Что вы! Гузенко — ширма, за которой скрываются его сейфы.

— По-моему, — Гуров огляделся, — деньги тут выставлены напоказ. Никакого намека на ширму.

— О нет, — рассмеялась Ника. — Сейфы — это не деньги! Хотя куда без них? Так в узких кругах называют младших сестер продюсера Мару и Маю.

Актриса слегка наклонила голову в сторону грузных дам за пятьдесят, которые правили официантами на фуршете одними изгибами бровей-гусениц.

— Хваткие танки! — Ника хмыкнула. — На самом деле это они ведут семейный бизнес и распоряжаются деньгами клана Гузенко. Жизненный стержень всех его членов — деловая жилка — передается в роду по женской линии. Так что вложением средств в семье всегда занимались сестры, матери. На них держится вся империя.

«Интересно, — подумал Гуров, — перед кем готовы лебезить эти женщины? И сама Ника. Она была единственной в шатре, кто не говорил с Верой».

Ответ не заставил себя ждать. Его собеседница заметила проходившего мимо щеголя в белом костюме и, делано раскинув руки, льстиво протянула:

— Ванюша-Ванечка!

«А вот и ответ», — почти разочарованно отметил про себя Гуров.

Однако Ника и тут осталась верна себе:

— Как всегда в окружении Мат Хари рубь пучок?

— Шахматова, — процедил красавчик. — Послать бы тебя матом…

— Для этого ты, Ваня, харей не вышел. — В белозубой улыбке Ники блеснул оскал.

— А ты в курсе, что Мата Хари переводится с малайского как «глаз дня», или «солнце»?

— И что?

— А то, что поставить бы тебе сейчас фингал под глазом, чтобы светил до самой Москвы.

— Кишка у тебя для такого тонка, солнце мое.

* * *

— Что это еще за хамоватый предводитель факиров? — спросил Гуров у жены, когда они вернулись отдохнуть перед ужином в коттедж «Розмарин».

— Ваня Гурин. Лучший мачо российского кино. Кумир молодежи. Прославился благодаря роли в историческом боевике «Ярослав». Получил за нее «MTV Russia» в этом году.

— Не знал, что столько фанатов у Ярослава. — Лев с раздражением потянул галстук. — Удавка!.. Среди поколения «Pepsi» и «MTV».

— Ну, Ярослава в этом блокбастере сыграл Славик Лунин. — Мария скинула платье и зашла в ванную. — Я знакомила вас на премьере «Кукушки». А Ваня блистал в роли Святополка Окаянного.

Ее голос боролся со звуком наполнявшей ванну воды.

— Убийцу Бориса и Глеба? — Лев снял пиджак и устроился в кресле, подложив под спину подушку с вышитыми тюльпанами.

Мария выглянула из-за двери:

— Все бы тебе убийство!.. У тебя профдеформация, Гуров!

Она прошла в комнату и достала из чемодана увесистую косметичку с лосьонами, кремами и сыворотками.

— Помочь донести? — съязвил Гуров.

— Спасибо, я взяла только необходимое! — мило улыбнулась жена. — Но в целом ты, как всегда, прав, конечно! Святополк объявил себя великим князем Киевским, подослал убийц к младшим братьям, потерпел поражение от старшего, Ярополка, но вновь занял трон при поддержке тестя — польского короля Болеслава Храброго. Ты, кстати, — она помедлила, взявшись за ручки двери, — моему отцу не звонил? Он все ждет тебя на даче. Обещал натопить липовыми дровами баню… Свято бережет к вашим посиделкам соляной брикет с ароматом пихты, который я из Иркутска привезла.

— Дрова сначала нужно наколоть. — Гуров блаженно вытянул ноги. — Твой отец за этим меня и зовет. Соль — лишь коварный предлог.

— Хочешь совет человека с тем же коварством в крови?

— Спаси мужа!

— Поезжай к нам на дачу с Крячко!

— А это мысль!

— Хотя нет, не стоит. Вы в прошлый раз поехали — труп в овраге нашли.

— Частично скелетированный, — сонно добавил Гуров. Его клонило в сон, который бы не помешал перед столь важным ужином. Некоторых коллег жены он и после долгого отпуска на дух не переносил.

— Вот именно, Гуров! И мой отец, у которого кардиостимулятор, между прочим, это видел. Я уж молчу о том, что он попал в число подозреваемых…

— Ваша дача стоит на краю обрыва, где обнаружили останки. И только через ваш участок можно к тому месту, откуда убийца сбросил тело, подойти.

— Это совсем не значит, — Мария повысила голос, — что мои мама и папа могли кого-то убить!

— Нет людей, которые не способны на убийство, — устало, но твердо произнес Гуров.

Жена молча вошла в ванную. Гуров слышал, как поскрипывает ее ручной массажер.

— Так что там дальше со Святополком?

— Ярослав вновь одолел его на какой-то реке под Киевом. Святополк бежал через Польшу и Чехию к печенегам, но умер в дороге.

— А Борис и Глеб причислены к лику святых.

Мария нежилась в ванне:

— До чего же скучна справедливость!

— Неужели?

Гуров не любил, когда жена становилась богемно циничной.

— Ну, просто Ярослав такой правильный, что даже скучно. А вот Святополк… — Она мечтательно закрыла глаза.

— …братоубийца. Как оригинально! Для Средневековья-то.

— Да ну тебя! Просто… тут есть, где талантливому актеру разгуляться. Сын князя-крестителя, с восьми лет получивший престол в самом древнем городе дреговичей — Турове. Только представь: мальчик, княживший на сырых болотах…

— Представил, — хмуро отозвался Гуров. В его памяти были слишком живы воспоминания об их с Крячко командировке в Беларусь, когда туровские коллеги обнаружили три обгоревших женских тела на пепелище давно потухших погребальных костров. Обоим еще долго снились змеи крупных металлических бус с зернью на почерневших шеях.

— Потом его женят на дочери польского короля ради укрепления добрососедских связей с государством, угрожавшим Древней Руси.

— Красавице, конечно? — Гуров взял со столика один из гламурных журналов. С голубой обложки на него безмятежно смотрела жена в бирюзовом сарафане. Что ж, Гузенко или его сестры — кто там у них отвечает за льстивые детали интерьера? — знает, как разжечь тщеславие актрис.

Сыщику захотелось пошутить про то, что вашу маму и тут и там показывают, когда из ванной донесся беспечный голос Марии:

— Бог его знает! Зато — кстати, о Боге, — Святополк приглашает в город католического священника и строит храм, где проводятся богослужения по латинскому образцу.

— Спорим, заморский гость и науськал князя, что папенька засиделся на троне? — Гуров видел десятки таких сыновей в своем кабинете. И некоторые из них затевали дела посерьезнее, чем молодой Рюрикович. И если их возмездие настигало всегда, то их хитрые наставники зачастую так и оставались в тени.

— Святополк и впрямь захотел занять Киевский престол и завладеть землями. И с успехом проделал это один раз. И сражался за это право еще! Представляешь, какой масштаб личности? Какой коварный и дикий размах! Для актера такой персонаж просто мечта поэта. Есть где разгуляться. И Ваня с его фактурой в этой роли идеален. Что греха таить?

— Тоже двуличный предатель?

— Органичен в исторических костюмах и батальных сценах, милый! Хотя ты прав, конечно! Добро пожаловать в наш мир!

* * *

Черный лимузин медленно подъезжал к поместью продюсера Гузенко. На экране ноутбука пассажира шла историческая драма «Ярослав».

Кто-то бесконечно пересматривал сцену, где Иван Гурин в изумрудном узорчатом охабне с золотыми петлицами и тесьмой шарил по резным сундукам, набивая бархатные мешки сокровищами перед побегом. Святополк-братоубийца в страхе оставлял окруженный войсками Ярополка Киев.

Пальцы в тяжелых перстнях с бирюзой и яхонтом нервно перебирали гривны с драконьими головами, покрытые черневыми узорами наручи, украшенные рубинами лунницы, снятые с убитых половцев трехбусинные серьги, длинные колты с черным и синим заморским жемчугом. По изумрудам, янтарю, лазуритам, серебряным монетам топтались сафьяновые княжеские сапоги.

Наконец рука Ярополка зачерпнула последнюю пригоршню драгоценностей: медальон в виде золотого слитка, бусы из зеленого жемчуга и широкий сапфировый браслет. Алчный взгляд князя — Иван Гурин был и впрямь хорош в этой роли — лобызал искусно выплавленный кусок дорогого металла.

Зритель остановил кадр. Драконий глаз Гурина уперся в свидетеля тайных сборов. Украшение повисло на широкой цепи с диковинным плетением в виде хищных лап то ли волка, то ли лисы.

* * *

— Если честно, у нас все, — Мария любовно расчесала волосы, — по-хорошему (а некоторые и по-плохому) Ваньке завидуют.

— И кто же написал для него звездную роль Святополка? — заранее зная ответ, как бы невзначай спросил Гуров.

— Ну, понятно. — Мария показалась в дверном проеме. Легкий лиловый халат подчеркивал ее хрупкую красоту. — Ника напела. А она, милый, — еще тот манипулятор. Католический епископ отдыхает!

— Ну, то, что Шахматова рассказала про Ножкину и Гурина, звучало весьма убедительно. Кстати, он что, родственник хоккеиста из «Москва слезам не верит»?

— Нет, конечно. «Гурин» — просто звучный псевдоним. Но кто-то из его предков вроде и правда хоккеист. А ты просто расстроен тем, как быстро Ника переключилась с тебя на Ваню. — Мария вошла в гостиную, распределяя по рукам масло из подарочного набора. Гуров уловил сладковатый, камфорный запах, напоминающий дух сосны. Шахматова была права: им подарили корзину косметики с ароматическим маслом розмарина. — Будь осторожней, мой дорогой. Ника — сладкая сплетница.

— Признаться, — он включил чайник, — общение с ней оказалось весьма информативным.

— Ругала Ножкину?

— Не без этого.

— О, брось! — Мария провела блестящими руками по умытому лицу. — Это в первую очередь! — Гуров кивнул, отдавая дань уважения неизменной проницательности жены. — Их конфликт стар, как этот мир.

— Не поделили мужчину?

— Что ты! Нику мужчины не пропускают. Она Марго Робби нашего кинематографа. Мисс Тело, как юная Хайди Клум. Сам Гузенко не устоял. Платит ей за съемочный день, как исполнителям главных ролей. Веру, которой за красивые глаза ничего не перепадало, это бесит. Но турнуть Шахматову кишка тонка. Ну, что поделать, если нет у Веры красивых глаз?

— А как у нее с мужчинами? При таких гонорарах ее глаза должны быть всем до фонаря.

— Даже несмотря на это, — махнула рукой Мария, — полный штиль! Говорят, Ножкина в юности родила от какого-то тряпки-режиссера, который навешал ей лапши на уши про жену с онкологией, тещу с деменцией, сына с тройкой по математике и хомяка с сифилисом.

— Классика жанра! — кивнул Гуров.

— Да уж. Ария любого мужского персонажа перед вторым актом Марлезонского балета. Дальше — занавес.

— Из семьи не ушел, ребенка отказался признать.

— Ни копейки из своих гонораров не выдавал. А вскоре вообще уехал в Голливуд, где у режиссеров принято вкладываться в каскадеров, специалистов по спецэффектам, которые используют программное обеспечение для создания визуальных элементов и компьютерной графики. Так что Вера у нас self-paid-woman.

— Печально. Но надежно.

— Уж как есть. Хотя в последнее время многие говорят о ее романе с Гуриным. Тут ты прав. Он вообще-то оперный певец, а не актер, кстати. Но петь в воронежском театре оперы и балета ему однажды надоело. Размах не тот, провинция, денег нет. А в московские труппы его не брали. Своих соловьев с десяток на каждой ветке метро. Вот он и пошел вместо очередного прослушивания в какой-то мюзикл на кастинг в сериал «НТВ». Сначала сыграл оперную звезду — убийцу. Потом — поп-певца-жиголо, который подставляет свою покровительницу-продюсера. А потом режиссеры разглядели его, — Мария показала пальцами кавычки, — расслабленно-брутальный, плутовской типаж. Валера Тодоровский пригласил сыграть учителя этикета для рублевских жен в отлично окупившемся ромкоме «Тартюф 2.0». Федя Бондарчук снял в роли обаятельного игромана в сериале «Рехаб». Теперь Ваня Гурин — главный антагонист, герой-любовник, секс-символ, трикстер российского кинематографа. Как древнегреческий Дионис. Разрушение и созидание, авантюризм и мудрость в одном флаконе. В нашем «Легком дыхании» он играет фашиста, который сначала хотел нажиться на продаже еврейки богатым американским родственникам, а потом влюбился в нее. В итоге та отправляется за океан с полными карманами золотых коронок сожженных в печах соотечественников. То, что нацистский офицер отдал ей все награбленное, девушка обнаруживает уже на корабле. По-моему, жуть. Но Ване идет играть такое.

— То есть с ним у Ножкиной конфликта нет?

— Наоборот. Но Ваня и не на такое ради роли готов.

— Мечтает сыграть Огненного протопопа в новом проекте Веры?

— Ты, я вижу, и правда времени не терял. Уже и про кино об Аввакуме знаешь. — Мария нанесла на лицо сыворотку, подмешанную в увлажняющий крем. — Но какой из Вани священник? Он метит на роль молодого царя Петра, пришедшего к власти на фоне религиозного раскола. Прототип уже, наверное, заранее в гробу вертится…

Скребок гуаша из сандалового дерева заковылял по ее лицу.

— Я слышу иронию? — Гуров знал, что жене не свойственно плохо говорить о людях. Особенно талантливых. — Не ослышался? Или слух подводит меня?

Мария с раздражением швырнула массажер на стол.

— Я просто нервничаю. И завидую коллегам, которые не боятся предстоящих съемок, — нехотя призналась жена.

Она разлила чай и поставила чашку с блюдцем перед Львом.

— Что так?

Она села, поджав ноги, на диван и показала ему сценарий.

— Это роль для Изабель Аджани, Натали Портман, Моники Белуччи, а не Марии Строевой.

— Почему же?

— Моя Ханна — дочь старьевщика, которую, рискуя всем, спасает от смерти в газовой камере тот самый влюбленный немецкий офицер.

— Пока все сходится. Я его понимаю.

— Так то — ты, а то — герой Вани Гурина.

Гуров комично нахмурил брови:

— По-моему, ты меня сейчас чем-то обидела.

— Ну, просто он читает книгу, конфискованную у семьи, которую сожгли в газовой печи. И там рассказ Бунина «Легкое дыхание» из…

— Из цикла «Темные аллеи», если твой муж еще не забыл школьную программу. — Он сел на диван рядом с Марией и взял ее за руку. — Напоминаю, что русский офицер должен знать классику. Что дальше в сценарии?

— Немец понимает, что рыжеволосая, стройная Ханна, как и Оля Мещерская, обладает подлинной женственностью. Он решает спасти ее и договаривается с богатой еврейской семьей, чтобы они внесли за нее выкуп как за родственницу и увезли с собой в Америку. Побег удается. Но после отъезда Ханны о предательстве офицера становится известно, и его казнят вместе с заключенными лагеря в одной из газовых печей.

— Так. А почему, — взгляд Гурова был мягок и полон любви, — моя жена не может сыграть героиню, которая похожа на Олю Мещерскую?

— Да нет у меня этого чертового легкого дыхания! — Мария печально опустила плечи. Лев не узнавал свою обычно уверенную в собственной привлекательности жену. Да и как иначе, если ее путь всегда пролегал под софитами неотрывных взглядов восхищенных мужчин? — Понимаешь, там в конце рассказа помешанная на смерти Мещерской классная дама вспоминает подслушанные слова воспитанницы. — Она взяла сценарий и нашла нужное место: — «Я в одной папиной книге, — у него много старинных, смешных книг, — прочла, какая красота должна быть у женщины… Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь: ну, конечно, черные, кипящие смолой глаза, — ей-богу, так и написано: кипящие смолой! — черные как ночь, ресницы, нежно играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки, — понимаешь, длиннее обыкновенного! — маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округленная икра, колена цвета раковины, покатые плечи, — я многое почти наизусть выучила, так все это верно! — но главное, знаешь ли что? — Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, — ты послушай, как я вздыхаю, — ведь правда есть?»

Мария раздраженно отбросила листы. Откуда в ней это отчаяние?

— Просто, — горько продолжала она, — я все время представляю, как Ваня читает это своим знаменитым бархатным голосом в кругу тусклого лампового света в своем кабинете. За окном — трубы неостывших газовых печей, чернота концлагеря… И зритель представляет себе юную, звонкую гимназистку с тяжелой женской прической, которая летит в меховой муфте навстречу смерти… Дореволюционная Москва. Снег кружит хлопьями. Девочка, которая считает себя грязной и, вопреки всеобщим ожиданиям, отчаянно встает на путь саморазрушения, очаровывает всех и вся на своем пути. И мужчины хищно идут на ее душевную боль, взрослый опыт, манкую силу роковой красоты… Ты понимаешь, о чем я?

Лев серьезно кивнул.

Увы, многие женщины, чьи фото он видел в делах об убийствах на почве ревности, жестоких, иногда групповых изнасилованиях, были именно такими, как Оля Мещерская. Прекрасными. Тонкими. Разочарованными в жизни и безмерно любившими ее одновременно. Сломленными и стремительными. Как те самые набоковские мотыльки.

— Тут нужна Моника Белуччи, как в «Малене». — Мария с грустью посмотрела на себя в зеркало и отвернулась. — На худой конец. А в кадре я. Изможденная работой и театральными интригами рыжеволосая тетка в лагерных обносках. И будет не Иван Бунин, а Владимир Высоцкий. «Ты, Зин, на грубость нарываешься, все, Зин, обидеть норовишь! Тут за день так накувыркаешься… Придешь домой — там ты сидишь!»

Она горько рассмеялась, смахнув слезы с гладких щек тонкими пальцами прозрачных рук. Гуров осторожно прикоснулся губами к ее теплой ладони:

— Зритель все поймет правильно. Потому что мудрый Бунин — рассказ-то написан не пылким юношей, между прочим, — не случайно пишет, что Оля цитирует одну из старомодных книг вроде фигурирующей в другом его рассказе «Грамматики любви».

— Фигурирующей, — с улыбкой повторила она. — Крестьянка Лушка, фигурантка рассказа Бунина… Милый! Ты неисправим!

— Пусть так. Но, как учили на уроках литературы в школе, то есть еще до того, как я стал милиционером, писатель хотел сказать, что все эти смоляные очи и прозрачные коленки ничего не значат. Просто есть женщины — неземные создания, феи. Мечта. Вроде тебя или Моники Белуччи сотоварищи. Слишком прекрасные, чтобы быть настоящими и, уж конечно же, рядом. Природа щедро наделяет их всем, о чем в начале «Легкого дыхания» говорит Бунин, когда описывает Олю Мещерскую. — Он прочел по памяти: — «Без всяких ее забот и усилий и как-то незаметно пришло к ней все то, что так отличало ее в последние два года из всей гимназии, — изящество, нарядность, ловкость, ясный блеск глаз…»

Жена с изумлением посмотрела на полковника.

— Помнишь наизусть???

— Меня готовили быть советским офицером, милая. Тогда это означало, что котелок варит не только, где бы навариться. А что есть голова на плечах, в которую вложены впитанные из книг знания и истины.

Мария с нежностью посмотрела на него. Она знала, как мужу претит мораль, а точнее аморальность, девяностых.

— И потом в юности, — Гуров приблизил к ней свое лицо, — я пообещал себе встретить девушку, похожую на эту героиню Бунина. У которой будет легкое дыхание.

— Поэтому, — прошептала Мария, — ты женился на мне?

— Да. И я никогда не позволю, чтобы твое дыхание «рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре». Буду неустанно беречь от беды. Как обещал себе когда-то.

Жена прижалась к нему, и впервые за время ее несокрушимой славы он опять увидел девушку, к которой подошел на Гоголевском бульваре. Просто не нашел в себе сил поступить иначе. Ведь она была изящна и восхитительна, как будто соткана из разлитого вокруг хрустального воздуха наступающей на Москву упоительной весны.

Сумерки за окном сгустились, и Мария задремала на его плече. Гуров осторожно погасил свечу с пряным запахом, которая стояла на тумбочке, где лежали недочитанный сценарий и телефон жены.

Вдруг на экране гаджета высветилось сообщение с неизвестного номера: «Откажись от роли». И следом — «Последний раз предупреждаю».

Полковник нахмурился и, пролистав историю, обнаружил еще несколько угроз, пришедших за последние три месяца и оставленных женой без ответа.

Сонливость как рукой сняло. Кто-то шантажировал Марию с тех пор, как с ней впервые связалась помощница Гузенко.

Зря жена не сказала ему.

Что ж, придется действовать быстро и потревожить Крячко на ночь глядя.

Гуров отправил другу несколько сообщений и вскоре получил ответ: «Понял. Держи в курсе. Выясним».

* * *

Лев Гуров подошел к окну и увидел, как там промелькнула тень. Но вечерняя мгла скрыла от него хрупкую фигуру, на которую вскоре упал мягкий свет из открытой двери коттеджа «Тимьян».

Руки Гурина обвились вокруг гостьи, растрепали ее золотисто-пепельные волосы.

— Наконец-то! — Актер ласково притянул девушку к себе и прошептал на ухо: — Дьяволенок Ники… Ну, что там, в тухлых окнах карги?

Шахматова осторожно отстранилась и прошла в комнату, где стояла подарочная корзина с косметикой:

— О! И у тебя масло?

— Забирай, если хочешь, — откликнулся он беспечно.

— Мамочка все равно отдаст тебе свое подороже, с шалфеем?

— Ты серьезно ревнуешь к Вере? Я не сплю? — Его бархатистый голос кутался в лукавую иронию, как кокетка в меха. — Детка! Вы с Ножкиной родились в разных лигах! Ты победила в генетической лотерее, моя богиня победы. У тебя, — он невольно залюбовался ею, — тело мраморной Ники Самофракийской. Тебе место в Лувре. А Вера, — выражение его лица стало скучающим, — простая смертная. Ее дело — давить виноград букв, создавая пьянящие фразы, которые мы озвучим.

Он бережно взял милое личико Ники в свои холеные ладони, как кукольных дел мастер, готовый вдохнуть жизнь в самую изящную фарфоровую головку из когда-либо созданных им.

— Не юли! Вера для тебя святая. С ней у тебя полный комплект: надежда на славу и выгодная любовь.

— Детка, — он слегка коснулся ее губ, — любовь не бывает выгодной даже в нашей древней профессии.

— У некоторых — древнейшей, — не сдавалась она.

— И мы оба знаем. — Гурин наклонился к ее уху: — Ножкина не святая, а та еще святоша. И нет у нее никакой надежды на мою любовь.

Ника взглянула на него с прищуром:

— Тогда почему же ты с ней?

Гурин легонько щелкнул ее по носу:

— Потому же, почему и ты с Гузенко, моя дорогая! Так что не закатывай сцен. Тем более что наше рабство почти на исходе. — Он заглянул ей в глаза. — Верно?

Ее губы почти коснулись его шеи:

— Вернее не бывает. Скоро все будет иначе. Возможно, скорее, чем ты думаешь…

Гурин улыбнулся, потянувшись за бутылкой «Dom Pеrignon» в подарочной корзине на столе.

— Тогда отметим это дарами врага.

— Cheers, — промурлыкала Ника.

— И cheese. — Гурин достал из чемодана перевязанную шелковой лентой коробку сырных трюфелей.

Ника расхохоталась:

— Мои любимые! Признайся, ты всегда помнишь о них, потому что включил в райдер и они ждут тебя в каждом трейлере?

— Я всегда помню о них, потому что не перестаю думать о тебе, — мягко ответил Гурин. Он понимал причины ее недоверия, но оно пугало его. — Скажите чи-и-из!

Иван выставил вперед руку с телефоном, и камера запечатлела улыбающиеся лица влюбленных.

* * *

Тем временем в стоящем через два темных дома коттедже «Кардамон» горели еще утром лежавшие в подарочной корзине свечи. Соединив большие и указательные пальцы, сценарист Вера Ножкина сидела в позе лотоса, яростно пытаясь сосредоточиться на медитации под этническую музыку. Однако ее мысли были такими же беспокойными, как нервический танец набиравших силу свечных огней.

В конце концов она с раздражением вдавила до упора красную кнопку пульта, как будто он мог выключить поток тревожных мыслей в ее голове. В отличие от них, тибетские чаши покорно смолкли.

Ножкина смотрела на пустой экран телефона. Ноль сообщений и, конечно, столько же пропущенных звонков. Мужчина, которому она преподнесла славу на блюдечке, точно не думал о ней в этот момент. И даже не отвечал на приглашение зайти до ужина, которое она скрепя сердце отправила час назад. А теперь писательская натура брала свое, и Ножкина мазохистски сочиняла переписку любимого с многочисленными поклонницами, чьим цепким взглядам она который год вела неустанный учет.

Вера нервно сплела тощие ноги в ядовито-зеленых легинсах со змеиным принтом и поднялась, чтобы унять волнение, пройдясь по комнате. Сама себе она показалась узкобрюхим удавом, готовящимся внезапно напасть на доверчивого хозяина. Нет, Вера знала, что на каждой съемочной площадке шутили над ее органичной любовью к питоновому принту. «Пришла в своем». «На воре шкура горит». «Волк в змеиной шкуре». «Шкуру на сапожки, язык на подошву».

Возможно, те, кто говорил о ней так, не ошибались. Ее мать с детства твердила, что у нее скверный характер. Называла гадюкой, змейкой на шейке, змеюкой, подколодной змеей. Другие тоже думать иначе не спешили. Так что Вера решила изучить «Жизнь животных» Альфреда Брема, которую отец с трудом достал к ее дню рождения в начале девяностых, с утилитарной, так сказать, точки зрения.

Она изучила повадки змей и обнаружила, что свое уродство — выпирающие зубы — те обратили в ножи, прокалывающие оперение бьющихся в попытках освободиться птиц. В своей жизни на роль смертоносных клыков юная Вера обрекла слова.

Окружающие использовали их бездарно и, как ее мать в бесконечных спорах с отцом, бесцельно. Вера же получила диплом преподавателя истории, чтобы в совершенстве освоить науку о человеческой мотивации. Люди, едва слезшие с пальмы и покрывавшие стены темных пещер пиктограммами со сценами недавней охоты или выигранной войны, не сильно отличались от ее соседей в хрущевке за пожарной частью. Ими двигали те же мотивы. Просто на кон были поставлены километры девственных прерий, а не серый от пыли соломенный коврик в общем коридоре, сдвинутый отечной ногой в прелом тапке к порогу соседской квартиры.

Вера воплощала в репликах своих персонажей этот властный жест уверенного отчуждения того, что не принадлежит по праву, оплачено потом и кровью других людей. Заставляла их убедительно лгать, изысканно унижать, проникновенно жаловаться, величаво прощать и влюблять произнесенным признанием в любви. В результате зрители поставленных по ее сценариям картин (те, что с мозгами) добивались богатства и любви. Вера же была одинока, поскольку питала слабость к мужчинам из киношной среды. Эти не велись на манипуляции и были падки на то, чем Ножкина не обладала, — красоту.

Она пробовала крутить роман почти со всеми статусными мужчинами могущественной и противоречивой киноимперии Гузенко, надеясь таким образом закрепиться в ней и наконец устроить свою женскую судьбу. Но даже вылезший из-под пыльного бархатного занавеса провинциального театра Гурин ускользал из ее цепких рук в чужие объятия. И конечно, до Веры дошли слухи, в чьи.

Ника Шахматова была ей не по зубам из-за покровительства Гузенко, падкого на хорошеньких, дерзких актрис. Однако, щедро осыпая очередную любовницу гонорарами и проталкивая ее в кино, продюсер забывался.

Вера давно была вхожа в дом Гузенко. Мужчин здесь считали декоративными. Они изучали историю искусства в лучших вузах мира. Проводили жизнь на скачках, курортах, гонках, в мужских клубах, мишленовских ресторанах, дорогих борделях. Но не принимали мало-мальски значимых бизнес-решений, не делали крупных финансовых вложений. А значит, Мара и Мая уже давно точат зуб на братца за расточительность. И у Веры был план, как этих сиблингов еще сильнее стравить.

За окном стемнело, и пора было готовиться к ужину. Тем более что заниматься йогой Вера все равно не могла.

Она стащила с головы широкую повязку для волос в тон легинсам. По ее плечам рассыпались каштановые мелкие кудри. Ножкина помотала головой, чтобы пряди начали обрамлять лицо.

Глядя в зеркало, она в очередной раз убедилась, что мать была не права насчет нее. Она не уродина. И не дура. Просто пока девушки вроде Ники Шахматовой делали первые неуверенные шаги на высоких каблуках, в родном Ейске юная Вера Ножкина самозабвенно читала детективы о простодушном и наблюдательном отце Брауне, в том числе знаменитый «Лиловый парик». А потому твердо знала, что люди не замечают спрятанного на виду. Им всегда кажется, что то, что они высмеивают, и есть твоя внешность. Такое заблуждение было особенно забавно со стороны проводящих полжизни в гриме актеров и актрис.

Она с ухмылкой дала легкий щелбан черному парику а-ля Магика де Гипноз, валявшемуся на коврике для йоги. Что запомнят о сегодняшней собеседнице Марии Строевой ее простоватый муж, официант-неудачник, который всю жизнь будет таскать поднос с закусками вместо шпаги Гамлета, или эти девицы, которых притащил Гурин? Силиконовые варанихи, плюющиеся огнем…

Все они уверены, что рядом с красоткой Гуровой стояла невзрачная брюнетка, мечтающая быть похожей на Уму Турман — роковую музу Квентина Тарантино. Но что, если эта женщина лишь часть сценария, написанного Верой Ножкиной задолго до сегодняшнего дня? Драмы, кульминация которой наступит вечером…

Вера подошла к шкафу и достала изумительное бутылочно-зеленое шелковое платье с асимметричным подолом и рукавами три четверти. Ее босая нога вытолкнула из-под кресла серебристую коробку с винтажными туфлями из изумрудного атласа с брошью и перьями в тон. Идеальное сочетание для сероглазой шатенки.

И пусть модный дом «Yves Saint Laurent», сотворивший эти сокровища, благоволит ей за предстоящим ужином у Гузенко, как гламурная путеводная звезда. В конце концов, кому, как не легендарному кутюрье, благословить женщину, решившую наконец сбросить осточертевший парик, а точнее, маску. Женщину, готовую показать, на что способен историк ради своей семьи.

Она с удовлетворением бросила на себя взгляд в ростовом зеркале. Смертоносная кобра перед резким броском. Она погрузилась в глубокую медитацию, включив музыку. Пусть все, кто пройдет мимо ее домика, верят, что в ее душе царят мир и покой.

* * *

Заунывно дребезжащий варган не оставил Вере шанса услышать шум, доносившийся из соседнего коттеджа «Табак». Под суровым взглядом Мары слуги занесли туда багаж самого желанного кланом Гузенко гостя, наконец прибывшего в подмосковное поместье.

Американский режиссер Джош Коэн, уже получивший премию «BAFTA» за фильм о Холокосте, замер на пороге, чтобы полюбоваться белыми петуниями на столе. Этого времени открывшей ему двери Маре хватило, чтобы заметить отсутствие подарочной корзины с черным кубинским табаком и копиями курительных трубок Жана-Поля Сартра, Марка Твена, Джона Рональда Руэла Толкина. Она тут же сделала знак слугам, и те внесли корзину эфирных масел табака и ванили, запасную коробку с сигарами и трубками, высокий, пузатый кувшин с любимым коктейлем Коэна из яблока, банановой кожуры и цедры мандарина, а также сувенир — игрушечную белку с корзинкой, полной золотых орехов.

По заказу Григория Гузенко в мастерских «Мосфильма» изготовили точную копию подарка, много лет хранившего прощальную записку Бориса Веронике. В киношных кругах знали, что загадочный американец Джош Коэн — восторженный поклонник картины Михаила Калатозова «Летят журавли».

— Это прекрасно, — заметив кувшин, коротко кивнул Коэн. — А это — восхитительно. — Он бережно взял в руки белку. Любовно сжал в руке золотой орех, будто ему достался способный снять заклятие с прекрасной принцессы, сказочный Кракатук. — Дорогая Мара… — Голос Коэна дрогнул. Он отвернулся, чтобы гостеприимная хозяйка не заметила его слез.

Отведенный взгляд гостя упал на приоткрытую дверь в ванную комнату с панорамным окном. Оттуда открывался вид на миксбордер из карликовых хвойников, папоротников, лаванды, розмарина и хризантем, которые выстилали путь в принадлежавший Гузенко лес. Очевидно, семья учла любовь режиссера к уединению.

— Мои рутинные приготовления к ужину станут отдохновением, — уже спокойнее проговорил Коэн.

Будто сложенное из мытых красных картофелин, лицо Мары осветилось простой улыбкой. Младшая из сестер Гузенко никогда не получала похвалы за совершенство уюта, на которое была способна в те редкие моменты, когда не приносила деньги семье. В следующее мгновение она и носильщики удалились.

Как только слуги вышли на освещенную садовыми фонарями основную аллею и направились в дом персонала, где их ждал ужин, Мара, проводив их взглядом, прижала к уху телефон и набрала сестру:

— Все сработало. На белку клюнул. И это он еще не видел всего, что мы приготовили.

Командовавшая в это время на кухне Мая кивнула:

— Отлично.

— Зато девчонка украла набор трубок Коэна!

— Ты уверена?

— А кто еще? Эта маленькая дрянь считает, что ей все сойдет с рук! Посмотрим вечером, как вылезут ее бесстыжие зенки, когда к ужину выйдет новая капельница Гришки.

— Вот тут ты права: победа будет за Дюбарри.

— Да уж. Эта дрянь упертая, — Мара быстро наклонилась и вырвала сорняк из клумбы, вдоль которой шла, — высшего уровня. — Она внимательно рассмотрела крепкий корень растения. — Дустом не выведешь…

— Блоха, — Мая подманила своего волкособа, вбежавшего в поисках хозяйки в кухню, — на вершине пищевой цепи. — Слуги поежились, когда гигантская собака принялась жадно есть протянутый кусок мраморной говядины с ее руки. — Ты моя умница! — проворковала Мая на ухо псу. — Пусть лучше ты съешь лучший кусок, чем эти паразиты за ужином, да? — Собака послушно разлеглась с куском мяса у ее ног.

— Рада, что ты меня так ценишь, — проворчала Мара.

— Извини… Ладно. Что еще я должна знать перед ужином?

— Что, если Дюбарри наденет на встречу с Коэном бриллианты нашей бабушки, я ее убью.

— Гришка, — Мая насторожилась, и собака приподнялась, чтобы увидеть грозящую хозяйке опасность, навострив уши, — опять что-то ей подарил?

— Копию браслета со змеями от «Bulgari», который Элизабет Тейлор купила себе после съемок в «Клеопатре», а бабушка сделала себе такой же, потому что обожала этот фильм.

— И мечтала стать богатой, как Лиз… А та верила в магию пресмыкающихся после того, как сыграла царицу Египта. Потому и скупала украшения в виде змей.

— Этот браслет был завещан нам как талисман, как символ, что мечты членов семьи сбываются! В общем, если девчонка будет сверкать нашей реликвией этим вечером, я за себя не отвечаю.

— Встань в очередь, — процедила Мая.

— Щас прям! — Мара фыркнула.

Повесив трубку, она тяжело пошла по дорожке, не заметив тень, мелькнувшую в свете литого фонаря.

* * *

Широкие рабочие пальцы старшей сестры продюсера Гузенко решительно вонзили острую зубочистку в край открытого песочного пирога с черной смородиной.

— И, — добавила она, подмигнув собаке, — научись наказывать данайцев, дары приносящих. И только потом их трухлявых, гнилых кобыл.

Отщипнув кусок от пирога, который кухарка по ее кивку вынула из печи, Мая подозвала юношу, час назад доставившего к ужину огромную корзину жестких продолговатых и красных яблок из селекционного питомника Голубевых в Саратове и козьи сыры с кайенским перцем и прованскими травами из фермерского хозяйства в горах над Туапсе.

— Что наша Дюбарри просила тебя привезти? — Юноша смущенно молчал. — Я знаю про остановку в Сочи, — рявкнула Мая. — Ну!

— Платье от Грача Устяна, — тихо ответил парень. — Я заезжал в его бутик.

— Покажи, — потребовала Гузенко. — Юноша открыл на телефоне фото раскрытой серебристой коробки с черной лентой из органзы. Мая внимательно рассмотрела снимок и резко сунула гаджет хозяину. — Сколько?

— Сто пятьдесят тысяч.

— А в бутик «Starikova», — Мая понизила голос и показала глазами наверх, где через этаж располагались жилые комнаты, — просила заехать?

Ее собеседник на секунду отвел глаза, но затем обреченно кивнул.

— То-то. — Толстый палец Маи взмыл вверх. Золотые браслеты с массивными звеньями в виде добытых старателями слитков, звякнув, съехали с отечных запястий, обнажив желтые пигментные пятна на рыхлых руках.

— Свободен, — процедила Мая и согнула пальцы широкой руки, словно смахивала убитую пешку с шахматной доски.

Когда собеседник испарился, она схватилась за телефон и отчеканила в трубку:

— Даник, детка! Если я узнаю, что эта девка отправляла курьера в бутик сочинского дизайнера, которая шьет дорогущие бисквитные платья для бохо-кур юга России, за свадебным нарядом, который из мамочкиных, то есть моих, денег оплачиваешь ты!.. — Ее лицо вдруг разгладилось, словно сам древнегреческий бог западного ветра Зефир свел с него тучу: — Не ты?.. Ну, не сердись, моя бусечка!.. Вот и порадуй маму своим приездом на ужин с Коэном. Заодно покажешь ему свою короткометражку. Ну и выскажешь все этому… продюсеру всея Руси… Да, я разрешаю… В смысле, не запрещаю… А вот это уже не при гостях, малыш!.. Кстати, а прабабушкин браслет в виде змейки не ты из сейфа стащил? Ну, тетя Мара спрашивала… Хорошо, пусть спросит Андрюшу! Все, давай! Не расстраивай маму, малыш.

Повесив трубку, она помедлила у плиты, где тихо булькал клюквенный соус к оленине на вертеле.

— Значит, семейная реликвия и наряды от Грача Устяна и Татьяны Стариковой? Однако! Губа не дура! Не жирно ли для девки, отродясь не носившей что-то дороже застиранного медицинского халата? — Взгляд Маи тонул в густом соусе, похожем на запекшуюся в ране кровь. — Что ж, поноси последние платья, капельница! До гробовой доски.

* * *

Двумя этажами над ней стройная нога в телесном чулке с кружевом ступила в ворох юбок украшенного тысячами шелковых лепестков платья, напоминавшего персиковую розу сорта «Андре Тюрка». Тонкая рука застегнула боковую молнию. Разгладила расшитые распустившимися шелковыми бутонами прозрачные длинные рукава. И открыла засверкавшую хранившимися внутри бриллиантами старинную шкатулку, чтобы достать старомодное кольцо с нежно-розовым алмазом огранки «Принцесса».

— То, что нужно, — промурлыкал блаженно раскинувшемуся на огромной кровати в глубине комнаты Гузенко девичий голосок.

— Мара и Мая вряд ли проникнутся радостью, — восхищенно глядя на его обладательницу, пробормотал тот.

— Я знаю, — мелодично пропел все тот же властный и нежный голосок, вызвавший сладострастный мужской смех.

— Держи-ка. — Гузенко достал из-под кровати коробку из «ЦУМа», в которой лежали золотые босоножки из экзотической кожи от «Jimmy Choo».

— Ты меня балуешь.

— Как и всех.

— Надеюсь, я тебе дороже. Дороже всех обхожусь. Кстати, тот браслет Тейлор я по-прежнему хочу.

— Ты не актриса, милая…

— Я богиня, милый. — Она заговорила с детским лукавством, как Тейлор, когда появлялась на съемочной площадке новой картины: — Где мой подарочек?

Он улыбнулся, доставая из кармана коробочку в виде древнеегипетского саркофага, в котором лежал браслет в виде кобры:

— Лучший твой подарочек — это я…

* * *

Гуров с женой шли по дорожке к дому Григория Гузенко, любуясь ярко освещенными домами его сестер. Похожие на голландские чайные домики, они стояли ближе к озеру, среди живых изгородей из пышных розовых кустов.

Ярко-синий дом Мары окружали заросли цветов с нежно-розовыми бутонами. Их едва приплюснутые чаши будто показывали, какой она могла быть — чарующей, теплой, женственной, — если бы не кровопролитные бизнес-бои для защиты интересов семьи.

— Розы сорта «Queen Elizabeth», — с видом знатока произнесла Мария.

Гуров поднял бровь. Его жена никогда не интересовалась садоводством и — он был готов поклясться до этого дня — едва ли вникала в такую мелочь, что розы растут без флористических пергамента и сетки, упаковочной бумаги-пленки, льняной ткани и атласных лент, на которые столь щедры поклонники ее таланта. Лев до сих пор стискивал зубы, вспоминая, как на одной из премьер Марии передали охапку белой лаванды, увитой тонкими нитями жемчуга — подарок гостившего в Москве владельца одной из крупнейших японских жемчужных ферм. Благоухающий букет неделю изводил полковника ароматом, расползшимся по гостиной, а нити жемчуга он даже сейчас был вынужден наблюдать в волосах жены. Мария искусно вплетала их в восточный хвост с пышными рыжими локонами.

— А вон там, — Мария указала на коричневый, как пряничная глазурь, дом Маи, утопавший в бледно-розовых цветах, — сорт «Elizabeth», или «Ausmajesty».

Гуров видел, что жена явно дразнит его.

— Их абрикосовый отлив, — продолжала она, — кажется поцелуем вечерних сумерек.

— Какая поэзия! И кто у нас автор? — хмыкнул сыщик.

— Григорий Львович, — улыбнулась жена. — В прошлый приезд мне была проведена экскурсия.

— И в чем же сакральный смысл высадки сортов, выведенных в честь Елизаветы II, у домов сестер? — Сыщик прищурился.

— Ого! — Жена смотрела на него с недоумением. — Не знала, что полковники МУРа по совместительству еще и флористы.

— Ну, от флористики наше ведомство и впрямь далеко, — серьезно ответил Гуров. — А вот законы селекции делу криминалистики не чужды.

— Ну, может быть, она вдохновляет его не меньше Моники Белуччи. Тем, что самая живучая, например. — Она пожала плечами. — Он так говорит, когда партнеры-англосаксы покидают его кабинет.

Гуров смотрел на жену, шедшую по затерянной в траве дорожке к садовым огням и фонарям, которые, как светлячки пышную клумбу, окружали величественный особняк Григория Гузенко. Их мягкий и теплый свет лился на растущие по периметру прямостоячие, высокие и раскидистые розы «Кроун Принцесса Маргарет», выведенные в честь младшей сестры королевы Елизаветы II, бунтарки принцессы Маргарет. Их абрикосовые шары с сильным фруктовым ароматом, безусловно, были таким же посланием Маре и Мае, как их собственный царственный цветочный венец. Не случайно вторым именем принцессы Маргарет было «Роуз».

Полковник делал вид, что любуется ими, стараясь не вызвать очередную насмешку супруги по поводу своего интереса к цветам. Ведь на самом деле он думал не о них. Когда-то, работая с Крячко над делом московского педиатра-детоубийцы Ольги Малько, уничтожавшей любовниц мужа и их новорожденных сыновей, он изучал женщин-психопаток вроде англичанок Мэри Энн Коттон и Люси Летби, американок Джейн Топпан и Эйлин Уорнос, австралиек Тилли Дивайн или Кейт Ли, чешки Марии Фикачковой. Их психологические черты были сходны с Маргарет.

Принцесса Маргарет была не просто занозой в седалище британской королевской семьи. Любимая дочь Георга VI жила с обидой, что не сядет на трон, которую компенсировала высокомерным презрением к окружающим. Люди были для нее подобны старинным коврам, на которые она безжалостно стряхивала пепел выкуриваемых одна за одной сигарет.

Ее, как говорили за глаза слуги, «Грубое высочество» добивалась всего нахраписто и жестко. Не стесняясь в выражениях. На любое несоблюдение ее требований отвечала яростью. Королевский эксперт Анн де Курси писал: «Маргарет обращалась с теми, кто заботился о ней, бесцеремонно и предъявляла им раздражающие требования».

Она злилась, что была запасной, так как психопатически стремилась к власти и истерично требовала от мира царственным поведением, кому на самом деле принадлежит трон. Ее бунтарство было показным следствием обиды. А потому площадка, засаженная розами «Кроун Принцесса Маргарет», должна была напоминать его сестрицам, что в любом клане побеждают, лучше устраиваются и восхищают бунтари.

Пусть державшие в своих руках семейные деньги Мара и Мая знают: однажды придет день, когда все гламурные журналы России выйдут с фотографией его дерзкой, как младшая сестра Елизаветы II, жены. Она тоже будет сидеть в баснословно дорогой, высоченной, усыпанной сверкающими бриллиантами тиаре и едва прикрывающей перламутровую кожу мыльной пене. Музей очарованных мужских взглядов. Королева людских желаний и страстей.

И сейчас, глядя, как к его дому стекаются гости и среди них — тонкая и нежная Мария Строева, успешный продюсер и прирожденный манипулятор Григорий Гузенко опять, как все чаще случалось в последний месяц, подумал, что он, кажется, встретил такую женщину. И не одну.

* * *

Гуров незаметно обводил взглядом дрожавшую в пламени свечей гостиную. Здесь накрыли праздничный дубовый стол с инкрустацией ручной работы, спрятанной под белой скатертью из плотного льна, на которой красовался самый дорогой на Рублевке сервиз. Тончайший костяной фарфор вбирал в себя свет в комнате, будто горел изнутри. По его поверхности змеился узор из усыпанных цветами, переплетенных побегов кровавого гибискуса.

Гости постепенно занимали свои места на удобных резных стульях с шелковыми сиденьями и спинками. В нише у окна мялись, боясь приблизиться к остальным, огнеметчицы Гурина в скромных маленьких черных платьях, как завещала Коко Шанель. Гуров заметил, как одна из них несмело провела рукой по подлокотнику дивана, на котором сидела, и удивленно вскинула брови. Под ее ладонью был кашемир!

— Это «Jumbo», — шепнула Мария.

— Тот цирковой слоненок из мультика? — удивился Лев. После кашемира на сиденье дивана сыщик был готов ко всему.

— Ш-ш-ш! — нахмурилась, как попадья при святотатстве, Мария. — «Jumbo» — итальянская фабрика, премиальный бренд — производитель мебели ручной работы.

— Такое расточительство, — Гуров повертел в руке хрустальный бокал для воды, — и впрямь заслуживает премии. Хорошо хоть картина скромная. Узнаю наши березки. Похоже на коврик с оленями у моей бабушки.

— Это «Березовый лес», — прошипела Мария.

— Я так и сказал!

— Сорок с лишним миллионов долларов!

— За лубок?

— Его написал Густав Климт!

«Надо будет попросить Крячко проверить, не числится ли картина в розыске», — пробухтел про себя Гуров.

Его раздражал дом продюсера. Здесь было всего в изобилии: вычурного декора, ажурной резьбы, царственной позолоты, мерцающих перламутровых инкрустаций, блестящих стразов, антиквариата. Даже под задницами гостей, прости господи, расстилались шелк и кашемир. Победное шествие новой классики, эклектичной смеси европейской дворцовой роскоши и причудливых восточных мотивов.

— Это, — Мария обвела взглядом комнату, — работа «Дизайн-бюро Марины Путиловской».

Гуров сделал большие глаза:

— Глава которого — дай угадаю! — сама Марина Путиловская!

— Да ну тебя! — махнула рукой жена.

Гуров видел: она тоже нервничает. Но не потому, что чувствует себя не в своей тарелке. К позолоте его жену приучила сцена театра.

Здесь, в эпицентре ярмарки тщеславия, Мария ощущала конкуренцию. Женщины вокруг были при полном параде, главной боевой наградой на котором была, увы, молодость.

Ника Шахматова еще обладала этим орденом и сияла в своем платье-кафтане небесно-голубого цвета с нарциссами, вышитыми крупными желтыми пайетками. Она лениво флиртовала с брутальным каскадером, очевидно, презиравшим свой взятый на прокат, тесный смокинг и почти довольный тем, что сидит далеко от Гузенко, в конце стола.

— Ах, Ленечка! У вас такая необычная фамилия — Робин! Вы мой Робин Гуд. Не приходилось грабить богатых во имя бедных?

— Только плохих парней!

— Если бы мужчины, чье лицо российские зрители видят в кадре крупным планом, обладали хоть сотой долей отваги, которой обладаете вы! — мурлыкала Ника. — В наше кино бы наконец просочился, — она бросила презрительный взгляд на сидевшего напротив Ивана Гурина, — тестостерон.

Тот ответил ей снисходительным взглядом:

— Выучила новое слово, пока снималась в очередной второстепенной роли очередного второсортного сериала про врачей? Или тебе наконец доверили главную роль? В фильме для взрослых. Медсестры.

Он как нельзя более органично смотрелся в темно-синем костюме из узкого пиджака с обшитыми шелком лацканами и брюк с лампасами. На его холеной руке сдержанно посверкивали швейцарские часы «Patek Philippe» за несколько десятков тысяч евро.

Гуров знал наизусть прайс-лист бренда, поскольку недавно расследовал убийство владельца самой дорогой модели оттуда. За свои «Grandes Complications Ref. 5002 P» один из лидеров Долгопрудненской ОПГ Анатолий Стрельцин, в миру — Толик Стрелка, заплатил один миллион семьдесят четыре тысячи четыреста шестьдесят евро. По какому-то мистическому совпадению они остановились вместе с его сердцем, когда в него попала пуля киллера, настигшая Стрелку на пороге разрушенного неоготического замка с круглыми башнями и коническими крышами в заброшенной и проклятой усадьбе Храповицкого во Владимирской области. Согласно показаниям членов ближайшего окружения, Толик настолько уверовал в свою неприкасаемость, что намеревался купить проклятую усадьбу в Муромцево, выгнать оттуда призраков Белую даму и Тень графа, которыми пугали туристов, найти сокровища, спрятанные владельцами в тайных подземных ходах, и даже возродить местный театр.

— Мне хотя бы никто не запрещает участвовать в постельных сценах. — Ника вальяжно положила подбородок на изогнутую, как стебель лилии, ладонь и скосила взгляд в сторону Веры Ножкиной, сидевшей по правую сторону от Гурина.

— Продюсеры легко делятся своими любовницами даже с деловыми партнерами. Почему бы Григорию Гузенко не подложить вас под известных актеров, делающих кассу его кино? — Сценарист на мгновение приблизилась к Нике, как змея, чтобы ужалить ее. И вновь села, выпрямив спину, похожая в своем бутылочно-зеленом шелковом платье на королеву, скрывающую от мужа, что она на самом деле лесная фея.

Ее серые глаза были полны решимости, как заметил Гуров. И в который раз он поймал себя на мысли, как неестественно выглядят ее по-вороньи черные волосы в сочетании со светло-коричневыми бровями и розоватой, как у младенца, кожей.

Наклонившись, Вера слушала ехидные замечания Гурина о собравшихся. Сыщик был уверен, что и им с женой досталась порция его светского остроумия, отчего у полковника чесались руки. Гуров знал, что, воспитанный в генеральской семье, не рожден вращаться в кругах богемы. Не принадлежи его супруга к людям искусства, он бы бежал от них, теряя тапки. Хотя порой искренне признавал, что опыт общения с ними, наблюдение за их пороками, ревностью, детскими обидами и раздутым тщеславием дали ему уникальный опыт.

Каждая встреча с друзьями и коллегами жены была подобна детской игре с новогодним снежным шаром, который отец когда-то привез ему, заболевшему в самом конце декабря, из ГДР. Серебристые блестки и дробленый пенопласт кружились вокруг белого домика с темным деревянным каркасом и еловым венком с позолоченными шишками на двери. Глицерин замедлял их полет в дистиллированной воде. И казалось, весь мир замер, позволяя маленькому Леве рассмотреть себя и увидеть свои тайны.

Он представлял себе людей, которые живут под этой покатой крышей и за этими белыми стенами с коваными завитками. Они казались ему простодушными, щедрыми, наивными и простыми. А потому всегда было страшно, какого гостя, завистливого и коварного, эта вьюга может к ним привести.

— А кто маячит между Верой и Гуриным? — спросил Лев настороженно глядящую на коллег жену.

— Сомелье Алексей Табаяков, — машинально откликнулась та. — Начинающая эногастрономическая звезда. Играл руки Гурина в сериале о саратовском рестораторе, который, потеряв смысл жизни, решает стать виноделом.

— В Саратове еще и вино делают? — Гуров с тоской вспомнил свои командировки в столицу Поволжья. Теперь каждый раз, слыша о Саратове, сыщик думал о своей погибшей ученице, талантливом следователе-программисте Лизе Колтовой, и серийном маньяке Остряке.

— На берегах Волги чудные виноградники, — раздался рядом молодой мужской голос, и сыщик впервые заметил, что у него появились соседи. Томный чернокудрый красавец с волосами до плеч, крупноватым носом и порочными губами галантно отодвинул стул серой мышке в бликующем голубом платье-футляре с вырезом лодочкой, обнажавшим весьма изящную линию худеньких плеч. От волнения она то заправляла за уши прямые и длинные светло-русые волосы, то поправляла крупноватые, делающие ее лицо старушечьим, синие очки.

— Гости дорогие! — привлек всеобщее внимание полный материнской гордости голос Маи, вошедшей во главе пяти официантов. На подносах, которые они бережно несли, лежали закуски из щуки, судака и окуня.

— Все выловили из Оки под Серпуховым только с утра, — шепнула бойкая рыжеволосая официантка Гурину. Ставя поднос между ним и Ножкиной, она так соблазнительно нагнулась, что от вида пышной груди оживился даже зажатый в тиски смокинга каскадер.

— Спасибо за бесполезные информацию и шоу, детка! — хищно наклонив голову, Вера с ядовитой улыбкой смяла и швырнула на пол спрятанную под соусницей салфетку с номером телефона. — А теперь иди, откуда пришла. На кухню.

Гурин явно выглядел разочарованным. Зато Ника, кажется, впервые чувствовала что-то вроде благодарности Вере.

— Дорогие гости! — повторила Мая, проводив официантку гневным прищуром. — Я хочу представить вам свою гордость. Самую крупную рыбу в нашем семейном пруду. — Она подошла к юноше. — Моего сына Даниэля. — Тот ничуть не смутился. — Студента-программиста.

— Айтишника, мам.

— Да. Отличник, который со временем возглавит направление, связанное с компьютерными спецэффектами в нашей компании, — продолжала та.

— Пока из моих достижений в этой области можно назвать только организацию ночи кино в Вышке. Как у инженеров канадской компании «BlackBerry».

«Какой скромный мальчик!» — с сарказмом подумал Гуров.

— Для мужчин в нашей семье это и впрямь достижение, сынок! — подал голос импозантный мужчина, занявший место рядом с неприметной девушкой.

Его мускулистое тело с небольшим брюшком свидетельствовало о самодисциплине, которая когда-то была его визитной карточкой. Небрежно брошенная рядом с дорогими столовыми приборами книга — о неотъемлемой интеллектуальной любознательности и нарочитом стремлении подчеркнуть безразличие к семейным традициям, передающимся, как наследственные заболевания, по линии жены.

Гуров заметил, как сидящие за столом женщины, даже Мария, оживились в присутствии незнакомца. Он же лукаво обвел их завораживающими карими глазами, в которых читались подзабытая привычка к эмпатии, острый ум и ирония, ставшая едкой с годами, и подал знак официанту налить вина в его бокал. Казалось, сильный, харизматичный, от природы наделенный неотразимым шармом мужчина спрятался за усталым безразличием к жизни, как за театральным занавесом.

Расследуя преступления на почве ревности, Гурову не единожды доводилось видеть супружеские пары, в которых муж был трофеем значительно менее привлекательной (если не сказать — отталкивающей) жены. И это определенно была одна из них.

Только эта история, как подсказывали Льву чутье опытного сыщика и разговор с Никой, не могла закончиться выстрелом в счастливую соперницу, которая преследует красавца, женившегося на деньгах могущественной семьи. Этот сюжет предполагал нападение из темноты. Яростный выпад мужчины, которого взяли в дом среди роз, как породистую собачку, которая должна колесить, подтверждая богатство и статус хозяйки, по выставкам. Человека, чьи возможности похоронены в пещерах сейфов особняка Гузенко. Утоплены в трюмах их роскошных яхт. Проданы на аукционах Лондона, Нью-Йорка, Парижа, Рима, Цюриха, Женевы, Милана и Амстердама, по которым этот мужчина рыскал в поисках новых жемчужин для сокровищницы богатой родни. Похоронено под слоем гедонизма.

— Вас так и не представили. — Отец Даниэля чуть склонился к спутнице сына.

— Прости, отец! — «Золотой» мальчик, казалось, впервые заметил родителя. Его голос звучал преувеличенно громко: — Это Кристина. Моя сокурсница с факультета дизайна.

— То есть клизма или вешалка? — светским тоном спросил отец.

— Простите?.. — Девушка явно смутилась.

— Видите ли, — отхлебнув вина, с охотой объяснил он, — женщины со стороны в нашей семье делятся на две группы. Вешалки более многочисленны. Это модели (лучше с приставкой «топ»). Явно не про вас, уж простите. — Он выставил вперед ладони. — Без обид. Это вообще делает вам честь, к слову. Вы не девушка в золотом микробикини с бокалом шампанского, которая скачет с яхты миллиардера на яхту миллиардера на побережье Майами. Не каланча, заколачивающая, как гвозди, каблуки перед звездами Голливуда в миланский или нью-йоркский подиум. Не длинноногая красотка, которую снимает фотограф с мировым именем на Красной площади или залитой солнцем улочке Портофино…

— Да уж, Бог миловал.

— Чин-чин! — Он легонько толкнул своим бокалом нетронутый бокал девушки.

— А что же клизмы? — как послушная ученица, спросила Кристина.

Гурова удивило ее хладнокровие. Она выглядела как бабочка, пытающаяся поддерживать small talk с обитателями банки, полной ядовитых пауков.

— Леди в белых халатах! Всех мастей. — Ее собеседник покрутил в руках гладкую зеленую виноградину, сжав упругую кожицу. — Массажистки, сиделки, квалифицированные медсестры, йогини, физиотерапевты, диетологи, личные тренеры. Почему-то считалось, — он бросил острый взгляд на жену, — что они травояднее и скромнее худосочных вешалок. В силу гуманной профессии, так сказать. А потом, как я и предсказывал, выяснилось, что белый халат иногда оказывается просто овечьей шкурой… Для волчицы. Или вообще кого-то сказочно… — он с сожалением посмотрел на Даниэля, — опасного. Как в том анекдоте, знаете? Где волк видит девочку и кричит: «Красная Шапочка!» А та отвечает: «Серая шубка!» Впрочем, — его внимание привлек шум из итальянского шкафа с позолотой, — вы сейчас и сами увидите.

Гостья тоже перевела взгляд на деревянные дверцы. И, когда они отворились, едва не лишилась дара речи. Из шкафа появился невысокий, грузный, лысеющий мужчина с кожей буроватой камышовой жабы. Его морщинистые щеки были сплошь усыпаны желтыми пигментными пятнами. Глаза цвета серо-зеленой травы сверкали самодовольством. Редкие волосы были пропитаны потом на загривке. В жизни успешный продюсер Григорий Гузенко выглядел совсем не так, как на фото в глянцевых журналах.

— Дорогие гости! Я явился к вам, как маг из вселенной Гарри Поттера, потому что наш фильм поборется с юным волшебником из Хогвартса в прокате! — хвастливо заявил Гузенко. — И, поверьте, мы победим!

«Скромно», — подумал Гуров.

Однако актеры восторженно захлопали. Ножкина откровенно хмыкнула, чуть опустив полное презрения лицо. Метательницы огня наконец почтительно поднялись с дивана и сели за стол к остальным. Мая и спустившаяся со второго этажа Мара наконец заняли места напротив Даниэля и его спутницы. Мая с интересом рассмотрела девушку, недовольно задержавшись взглядом на маленьком шраме у нее над губой.

— Разрешите представить вам мою музу Антигону Сладину, — театрально заявил Гузенко.

— Какое нарядное сценическое имя, — съязвила Ника. — Амалия Гольданская отдыхает!

Каскадер хмыкнул.

— …которой я верю, как слепой Эдип. Которая пришла в мою жизнь, как героиня бунинской «Антигоны», когда я читал «Темные аллеи» в Грассе, где они были написаны.

— А наш книжный клуб, — пробормотала Кристина, — собирается в Люблино. Я успокаиваю себя тем, что эти места любил Достоевский.

— Достоевский, детка, любил Висбаден и Бад-Эмс, — шепнул ей на ухо Даниэль.

— Мою Гермиону. Мою… Как ты там говорила, детка? — улыбнулся продюсер.

Из-под его протянутой вбок руки появилась девушка лет двадцати пяти, похожая на фею в полупрозрачном, нежно-персиковом платье. Казалось, лесные духи осыпали ее сотнями легчайших лепестков, чтобы прикрыть от посторонних глаз идеальное тело. Природа по ошибке соединила его с по-детски широким лицом, круглыми щеками-яблочками и пухлыми коралловыми губами, которое могло бы казаться наивным, если бы не ледяное сияние бело-голубых глаз. Самый редкий оттенок этой палитры делал ее взгляд одновременно притягательным и непроницаемым, как воплощенная тайна.

— Что я твоя вейла, милый. Получеловеческое существо, похожее на прекрасную женщину, которое влюбляет в себя особым гипнозом пластики и голоса. Вейла может заставить человека смотреть только на нее, и редкий мужчина способен противостоять магии вейлы, решившей покорить его, — откинув тяжелые пепельные волны с плеч, откликнулась она полным детского обаяния голосом с холодноватыми нотками, которые Гурову не раз приходилось слышать у прирожденных манипуляторов. Такие видят людей как сейфы с ресурсами и не успокаиваются, пока не найдут верный ключ.

— Во вселенной Гарри Поттера в гневе вейлы превращаются в остроклювых злых птиц с чешуйчатыми крыльями, — шепнула Ножкина на ухо Гурину.

— Посмотрим, как она ему весь мозг выклюет, — кивнул тот. — И надеюсь, — добавил он, — крылья вырастают в стратегических местах.

— Да! Сгусток магии обольщения, темной женской энергии в ангельском обличье! — поцеловав Антигону в пепельную макушку, завершил гимн своей возлюбленной Гузенко. — Моя вила!

— Виллы нам это и будет стоить, — со вздохом тихо произнесла Мая. — Не меньше.

— А вот это еще вилами по воде писано, — шепотом откликнулась Мара.

— Мама! Тетя! Ну, что вы, как… — пристыдил их Даниэль, неотрывно следивший за каждым поворотом головы дядиной возлюбленной, словно сохранял в отдельных файлах все ее жесты.

— Вы спрашивали: вешалка или капельница я? — нарочито громко обратилась к собеседнику заметившая это Кристина. — Так вот. Я Кристина. И я ширма!

— Очень приятно. Жаль, что мой сын совершенно не умеет разбираться в девушках. Я Александр. Карин, а не мистер Шмуклер, как меня порой величают. — Он бросил короткий взгляд на Маю и Мару.

— Это лучше, чем Дюбарри, — уколола сестер Антигона.

— По совместительству, — не обратив на нее внимания, невозмутимо продолжал Карин, — тряпка и пылесос.

Мая скривилась:

— Что ты за человек?!

* * *

— Все как раз представляются. Значит, я вовремя, — послышался голос за спинами гостей.

— Неужели кто-то проявил оригинальность и вошел через дверь? — Карин обернулся первым.

— Простите меня за этот эпатажный жест. Кинорежиссер Джош Коэн из США к вашим услугам.

Огнеметчицы дружно зааплодировали. Каскадер сдержанно присоединился, поиграв мышцами.

— Ника! — воскликнул Коэн. — Наконец-то! Вы мой идеал! Русская Лара Крофт!

— Что ж! — Гузенко подошел к, очевидно, самому дорогому — во всех смыслах — гостю. — Все в сборе, и я могу открыть самую большую тайну: зачем мы здесь все сегодня собрались.

— Отпраздновать начало съемок кино, сценарий к которому я писала полгода, нет? — подалась вперед Ножкина.

— А мы с Марией учили роли, — поддержал Гурин.

В глазах Ники вспыхнула обида:

— Я тоже!

— Детка, — улыбнулась Ножкина, — я сама написала эти реплики. И точно знаю: там нечего учить!

— Как видите, — Гузенко слегка поклонился режиссеру, — мы еще не стали единой командой, Джош!

— Что поделать? Я люблю рассказчиков прекрасных историй и воплощающих их актеров. В этом мире страсти должны кипеть. Наша с вами доля скромнее. Мы должны с холодным сердцем вылить свою кровь через камеру на зрителя за его деньги.

— Верно! Но позвольте мне все же заметить, что в случае с этой картиной выражение «плоть и кровь» не фигурально. Отнюдь! Иначе зачем я, простой делец, продюсировавший раньше только комедии, полон решимости вложиться в затратный исторический, костюмированный, полный сцен с массовкой проект? Лучшие мастера спецэффектов, самые дорогие каскадеры, великий режиссер…

Мая и Мара недоуменно переглянулись. Александр закашлялся. Даниэль вновь уставился на Антигону, будто надеясь увидеть подробности на ее лице.

Продюсер занял место во главе стола, усадив рядом Антигону, и с бокалом кроваво-красного вина поднялся с роскошного стула.

— Несколько дней назад, — задумчиво произнес он, — гримеры сказали мне, что обворожительная Мария Строева, несомненная звезда отечественного кинематографа и женщина с большой буквы, — Гуров заметил, что его жена немного смутилась, — волнуется по поводу отведенной ей роли. Что ж… Однако сыграть женщину, которая сводит с ума всех мужчин, для Марии, я уверен, задача несложная. Да простит меня ее небезызвестный супруг, она так живет. Но главное, из-за чего я предложил именно этой актрисе роль рыжеволосой дочери еврейского чудака-старьевщика Ривы в «Легком дыхании» — не ее феноменальная, русалочья, колдовская красота, а ее сила. В театре, где она много лет служит, и в нашем, киношном, цеху ее ценят за несгибаемый характер и силу воли. Про нее каждый из нас, как старина Хич про Дитрих, может сказать, что не работал с лучшей актрисой, осветителем, оператором и режиссером.

Гуров заметил, что лица Ники и Антигоны вытянулись. Даже Вера Ножкина с беспокойством посмотрела на Гурина: уж не нашел ли себе продюсер новую, самую перспективную для продвижения звезду?

— Дело в том, — Гузенко смотрел вглубь себя, словно читал собственный, написанный много лет назад, сокровенный дневник, — что Рива из «Легкого дыхания» — наиболее реалистичный из образов, когда-либо показанных в продюсируемых мной фильмов. Вера не даст соврать: ее консультантом во время работы над сценарием был не сторонний историк, а я сам.

Ножкина настороженно выпрямила спину:

— Все так.

Актеры переглянулись. Ника помнила, как для картины, где она играла деревенскую колдовку, забитую на похоронах возлюбленного односельчанами в далекой сибирской деревне, Гузенко, помимо двух историков, нанял фольклориста и двух учеников эксцентричной, гневливой и страстной Джуны Давиташвили, один из которых, по слухам, заодно помог ему разорить прокатчика конкурирующего фильма.

— Ведь прототип Ревы — известная в узких кругах некая Ханна Гольдарб. — Гузенко внимательно посмотрел на сестер: — Наша бабушка, которая вышла замуж в роковом сороковом году.

Антигона неслышно порхнула к старинному патефону в углу комнаты, и он запел голосами Вадима и Валерия Мищуков, которые всегда напоминали Гурову о первой встрече с Марией. Их «Ночной дождь» на стихи Арсения Тарковского будто рассказывал их историю вплоть до кратковременного, глупого расставания, когда он впервые осознал отрицаемую прежде боль сердца.

Но сейчас жало звукоснимателя скользило по другой бороздке пластинки, и из рупора лились стихи Александра Межирова:

Летних сумерек истома

У рояля на крыле.

На квартире замнаркома

Вечеринка в полумгле.

Руки слабы, плечи узки,

Времени бесшумный гон,

И девятиклассниц блузки,

Пахнущие утюгом…

Пограничная эпоха,

Шаг от мира до войны.

На «отлично» и на «плохо»

Все экзамены сданы.

Замнаркома нету дома,

Нету дома, как всегда.

Слишком поздно для субботы,

Не вернулся он с работы,

Не вернется никогда.

Вечеринка молодая,

Времени бесшумный лет.

С временем не совпадая

Ляля Черная поет,

И цыганский тот анапест

Дышит в души горячо,

Окна звонкие крест-накрест

Не заклеены еще.

И опять над радиолой

К потолку наискосок

Поднимается веселый

Упоительный вальсок.

И под вальс веселой Вены,

Шаг не замедляя свой,

Парами в передвоенный

Роковой сороковой.

Гуров чувствовал, что, как и остальные, поддается магии музыки, воскрешающей далекое время юности его родителей.

— Этим фильмом, — продолжал Гузенко, — я хочу поспорить с самим Геннадием Шпаликовым.

— Миссия невыполнима, — скривилась Ножкина.

— Геннадий Шпаликов — это такой бог всех российских сценаристов. «Я шагаю по Москве» и «Мне двадцать лет», помнишь? — шепнула Гурову Мария, когда продюсер уже начал читать стихотворение:

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно

Я бы запретил,

Я прошу тебя, как брата…

— Душу не мути, — подхватил Гурин.

Гурова поразило, какой у него на самом деле низкий и звучный голос. Он совершенно не вязался с этой брутальной внешностью норда-пассионария, который запросто может держать в своем особняке меч Одина. Это был голос певца, получившего классическое консерваторское образование у скромных учителей из провинции, педантичных консерваторов, уверенных, что в стенах их аудиторий и концертных залов рождается артист.

А не то рвану по следу —

Кто меня вернет? —

И на валенках уеду

В сорок пятый год.

В сорок пятом угадаю,

Там, где — боже мой! —

Будет мама молодая

И отец живой.

— Спасибо, Ваня, — тихо сказал Гузенко. — Если когда-нибудь снимем фильм о Шпаликове, буду знать, кого позвать на главную роль. Но в этом фильме я хочу вернуться в места детства наших с сестрами предков — членов древнего рода еврейских ювелиров, когда-то приехавших в Одессу из Праги, где создавали шедевры из золота и темных, как это вино, гранатов. Считалось, что Гольдарбы знали волшебный секрет, благодаря которому созданные ими украшения впитывали свет, чтобы раскрыть сияние драгоценных камней.

По семейной легенде, наш прапрапрадед сделал тот самый, купринский, гранатовый браслет. Сама фамилия клана — «Гольдарб» — означает на идише «ювелир».

Мая и Мара почтительно опустили головы, хотя от Гурова не укрылся их быстрый обмен взглядами. Как-то не одобряли сестры творческий замысел брата. «Это интересно», — подумал Гуров. Работа сыщика научила его видеть за подобными разногласиями груды скелетов, сотрясавшие по ночам своим возмущенным и гневным дрожанием антикварные, инкрустированные перламутром, набитые сплошь семейные тайнами, просторные шкафы.

— В тысяча девятьсот сорок первом все они были угнаны в гетто в Слободке, отдаленном одесском пригороде, и в течение полугода убиты румынскими солдатами, примкнувшими к вторжению нацистов в СССР.

Гурова, который в юности читал не только рассказы Бунина, но и серьезно изучал историю, эти сведения не удивили. Он прекрасно знал о Холокосте в Южной Пальмире и близлежащих городках Приднестровья.

Не менее осведомленными выглядели Вера Ножкина и голливудский гость Джош Коэн. Очевидно, оба были настоящими профи и изучили вопрос от и до.

Актеры, особенно Ника, казались удивленными. Каскадер и юные богини огня не отреагировали даже на упоминание Куприна. Tabula rasa, как сказал бы судмедэксперт Филин из команды Гурова, «чистый лист».

«Пожалуй, на роли княгини Веры Шеиной и ее преданного тайного поклонника Георгия Желткова, — с иронией подумал Гуров, — этих интеллектуалов не позовут».

Мая, Даниэль и Мара сидели с печальными лицами. Что ж, это объяснимо. Как и контраст, который им составляли Кристина и Александр. «Кажется, эти двое спелись и наблюдают за происходящим с едва скрываемым любопытством. И если отец Даниэля просто невозмутимый старый циник, которого забавляет недовольство жены, то его девушке придает сил совсем свежая обида.

Кристина поняла, что возлюбленный пригласил ее не для того, чтобы представить семье. А чтобы показать родственникам, что влюблен не в дядину любовницу, возомнившую себя неземным существом. Откровенную охотницу за деньгами и ролями Антигону.

Интересно, от кого богатый наследник хотел скрыть пылкую влюбленность? От проницательного отца? Грозных матери с теткой, которые прочат ему в жены лишь чистокровную, желательно с приданым, еврейку? Дяди, который не видит в нем конкурента, но может под настроение закрыть продвижение в семейном бизнесе? Или от самой Антигоны, для которой не упавший к ее ногам мужчина — вызов и цель?»

— Кто-то же выжил?.. — осторожно прервала всеобщее молчание Ника.

— Красавица Ханна Гольдарб, ставшая перед войной Гузенко.

— Просвещением полицаев относительно родословной соседей, — заметил Карин, — особенно небедных, тогда не брезговали.

— Соседи не выдали ее, потому что сами были Гузенко. Это был род чистокровных казаков, с чьими предками считались в самой Запорожской Сечи. Назар, муж Ханны, был старшим из семи братьев (остальные были бездетны и погибли к тому времени). Она уже успела родить ему первенца. Мальчика назвали Левой.

— Как Ричарда Львиное Сердце, — прошептала Антигона.

— Как многих еврейских мальчиков в Одессе, — улыбнулся ее наивности Гузенко.

Гурову она, правда, показалась кажущейся. За годы жизни с актрисой и общения с ее окружением он научился чувствовать фальшь на сцене и плохую игру.

— В общем, украинская фамилия мужа позволила Ханне сбежать с оккупированных территорий и вывезти оттуда сына, — попытался перехватить инициативу рассказчика у дяди явно сгоравший от ревности Даниэль.

Мая тут же поспешила поддержать сына:

— Продавая полученные в приданое ювелирные украшения, она сумела добраться до глубоко провинциального Энгельса…

— Для одесситов и Париж — грязная провинция, — поддел Карин.

— …где узнала, что овдовела, — проигнорировала его супруга.

— Да, Назар Гузенко, отец Левы, погиб, пойдя на таран немецкого самолета, — печально подтвердил Гузенко.

— Боже мой! — прошептала Кристина.

— И тогда, — весомо вступила Мара, — Ханна встретила настоящую любовь всей своей жизни — Яна Шмуклера, московского инженера.

— Вторые мужья редко бывают большой любовью, — заметил Гузенко. — Обычно такова первая.

— Бабушка Хана почти не вспоминала твоего деда, — отрезала Мара.

— Разве что его казацкую серьгу в ухе, — поддержала ее Мая.

Сестры явно выступали единым фронтом в этом споре о том, кто в семье главнее — одесские евреи-ювелиры Гузенко или московские интеллигенты Шмуклеры. Потомству более значимой ветви и полагалось играть в семейном бизнесе ведущую роль.

— Технический гений Ян Шмуклер был эвакуирован под Саратов вместе со столичным заводом, где трудился, — примиряющим тоном продолжил рассказ Гузенко. — Его разместили в одном из домов «очищенной» немецкой слободы.

* * *

Гуров не заметил, как официанты зажгли в комнате камин, чье горячее, темно-алое свечение будто оживило свечи. Девушки, которые сопровождали Гурина днем, наконец расслабились, почувствовав себя в своей стихии.

От ловко поданного горячего — оленины в клюквенном соусе с тимьяном и розмарином — на гостей, как благословение, исходил божественный, пряный аромат, к которому примешивался густой, уютный запах домашнего дрожжевого хлеба с тыквенными семечками.

— Бабушка вспоминала, что в углу стояла резная католическая исповедальня, приспособленная новыми хозяевами под скамейку с вешалкой, — оценив жест брата, низко заговорила Мара. — Их дети играли в войнушку глиняными рождественскими фигурками Марии, Иосифа, младенца Иисуса, волхвов и ослика Святого Семейства. На новогодней елке красовались хрустальные сосульки и снежинки непривычного разбеленного голубого цвета.

— Мы слушали эти истории под Новый год, — нежно глядя на сына, заговорила Мая. — И перед глазами вставали тревожные лица эвакуированных заводчан, счастливая возня их детей, которые получали неслыханное по тем временам лакомство — жмых.

— С маслобойного завода, — глядя на огонь, отрешенно добавил Гузенко. Гуров заметил, каким темным и зловещим кажется в свете огней его вино в бокале.

— Да-а-а… — Мая встретилась глазами с сестрой. — В красном уголке той комнаты стояли старинный медный подсвечник на треснутом голубом блюдечке и узорная скалка для теста со сценами из сказки «Гензель и Гретель». Вот они идут за отцом меж высокой травы, бросая на узкую тропу сухие крошки. Вот ночуют в лесу, обнявшись и вздрагивая от уханья совы…

— …которая наверняка соглядатай ведьмы. — Продюсер приложил палец к губам.

— Вот они отъедают леденцовые стекла и пряничные стены домика, которая построила колдунья? — мягко предположил Даниэль.

— Именно! — хором откликнулись его мать и тетка.

— Ты настоящий Шмуклер! — хмыкнул Карин.

— А в конце войны Ханна уехала с Яном в Москву, — спасая положение, под потрескивание дров в камине произнес Гузенко.

— И поставила отцу перед свадьбой только одно условие, — грустно сказала Мая. — Что она и сын никогда не поменяют фамилию «Гузенко» на «Шмуклер». Возвращения немцев и новых списков евреев, составленных по доносам соседей, Ханна боялась до конца дней.

— Так, — пожал плечами Григорий, — в гетто оказались ее сестры, старые девы, младшие братья с невестами и отец — выдающийся, делавший гранатовые тиары для российских аристократок ювелир. Никаких последних геометрических писков моды вроде меандровых узоров, как на тиаре леди Маргарет Аллан.

— Той, что потеряла маленьких дочерей Анну и Гвендолин при крушении трансатлантического лайнера «Луизитания» в тысяча девятьсот пятнадцатом году? — уточнил Коэн. Гуров заметил, что режиссер был единственным гостем, который сидел, облокотившись на спинку стула. Этот человек чувствовал себя спокойно в окружении меньших звезд. — Корабль был торпедирован немецкой подводной лодкой и затонул у берегов Ирландии. Большинство шлюпок опрокинулось.

— Вот только леди Маргарет Аллан с младшими дочерями Анной и Гвендолин вообще не досталось места в шлюпках. — Ножкина особо интонировала каждую деталь, которая делала более объемным рассказ Коэна. — Вместе с горничными они прыгнули в ледяную воду. Удар о нее, намокшая теплая одежда, воронка от тонувшего судна и коварство моря убили девочек. А тиара, напротив, «выжила» благодаря одной из служанок, спрятавшей украшение с центральным крупным бриллиантом в кармане пальто.

— Похоже, кто-то хочет, — пропела Ника на ухо каскадеру, — чтобы его забрали в Голливу-у-уд…

— Визитной карточкой Гольдарбов был узор в виде похожих на волшебный аленький цветок растений, сверкающих среди травы в волшебном лесу. Свою любимую дочь Ханну он наравне с сыновьями обучил всему. Потому что видел у нее золотые руки Гольдарбов и тонкий вкус.

— Я учила немецкий как пятый иностранный язык после древнегреческого, французского, японского и латыни, — деловито расправляясь с куском мяса, бодро заговорила Кристина. Она обвела всех взглядом, напрасно ища восхищения: — Английский, конечно же, не в счет. И этимологически, кажется, родовое прозвище, впоследствии ставшее фамилией «Гольдарб», можно возвести к немецкому «Goldbarren», что означает «золотой слиток».

Гузенко благодарно кивнул:

— Ваш вопрос предваряет удивительный поворот нашей семейной истории. И истории самой Москвы, видит Бог.

Он сделал глоток будто настоянного на расколотых гранатах вина и продолжил:

— Долгие годы в Москве Ханна была примерной домохозяйкой. Матроной, денно и нощно создающей занятому мужу и двум маленьким детям — у пары родилась прелестная дочь Анна — невероятный уют. Тут и детские кресла с акварельным шерстяным валянием на сказочные сюжеты. И подушки с абажурами, — Гурин присвистнул, — расшитые бисером. И конечно же, пироги с вишней, черешней, черемухой, марелью. Горячие, сладкие, со специально составленными сухими духами из помолотой корицы и раскрошенной цедры новогодних мандаринов. — Продюсер махнул рукой. — Этот рецепт уже не повторить!

— Потом отца, — заговорила Мая, — наконец назначили главным инженером. В честь этого события Ханна должна была устроить в их квартире ужин для руководства предприятия с женами. А там все дамы сплошь обеспеченные, в бриллиантах и мехах. Надо соответствовать, хотя Шмуклеры жили не в пример скромнее.

— И вот бабушка, которая последние годы боялась, что о ее происхождении узнает хоть кто-то, — голос Мары звучал таинственно и, как ее имя, зловеще, — надела последнюю уцелевшую семейную реликвию и талисман Гольдарбов — медальон в виде золотого слитка.

— И все захотели такой же? — хлопнула глазками Антигона.

— Нет. — Мара с презрением посмотрела на нее. — Все захотели, чтобы она воплотила в серебре и золоте эскизы колье, колец и кулонов, которые Ханна набросала в ответ на комплименты ее украшению. У бабушки было потрясающее чутье на то, что пойдет той или иной женщине. В ее работах все становились красавицами.

— На следующий день предприимчивая Ханна оборудовала кабинет мужа под ювелирную мастерскую и познакомилась с женой писателя, дружившей с соседками из Дома на набережной. Женами писателей или, как их тогда называли, жописами, — заговорил Гузенко с усмешкой. — Вскоре к ним присоединились члены семей высокопоставленных чиновников, проживающие в доме номер четыре на Кутузовском проспекте. Их покупки она доставляла в бархатных коробочках в виде золотых слитков.

— Вот таких? — внезапно проговорил Джош Коэн.

Режиссер достал из кармана картонную коробку с закругленными краями, покрытую бархатом цвета закатного золота. Под ее крышкой, как золотая дымка, застыли складки ложемента, волны которого, казалось, омывали маленький золотой ключ.

— Я нашел ее в сувенире из «Летят журавли» в своем номере. Простите. Не удержался и посмотрел, есть ли записка под золотыми орешками лукоморской белочки, — смущенно улыбнулся Коэн.

— Это ключ от вашего коттеджа. Я решил подарить вам «Табак» на все время работы над фильмом, — просто сказал Гузенко, чем, очевидно, в который раз удивил сестер. — Дизайн этой коробочки бабушка Ханна придумала сама. И вскоре партийная элита и зависимая от нее богема стали мерить свою значимость вот такими золотыми коробочками на туалетных столиках жен. С их помощью Ханна отдавала дань памяти всем загубленным Гольдарбам, осмотрительно не слишком афишируя принадлежность к ним.

Гузенко поднял свой бокал вверх, и все с восторгом последовали его примеру.

— Уже к началу застоя, — казалось, продюсер сам устал от этой истории, — мой отец Лев окончательно превратил ювелирный салон матери, где заказывали тяжелые парюры дрессировщица Наталья Дурова, актриса Зоя Федорова, жена главы МВД Светлана Щелокова и кремлевская принцесса Галина Брежнева, в антикварный магазин «Gold bar»…

— Золотой слиток, — машинально перевела Кристина.

Гузенко указал на нее, щелкнув пальцами:

— Подлинное украшение Лаврушинского переулка. Продажного сердца никогда не спящей Москвы.

Гуров услышал удивленный голос жены:

— Он ваш?!

Он знал, что получить подарок из «Gold bar» мечтали все актрисы в ее театре. Старлетка, в чью гримерную курьер приносил заветную золотую коробочку в виде слитка как подношение от поклонника, в тот же миг прощалась с голодной юностью, рассчитывая обменять ее хотя бы на просторную квартиру в Москве.

— Это наш. Нашей семьи, — ответила за брата Мая, подчеркивая каждое слово. — Потому что именно с легкой руки нашей матери, Анны Шмуклер, уже не только номенклатурные, но и богемные дамочки расхаживали по «Gold bar» с бокалом «Dom Perignon Vintage» или «Veuve Clicquo», присматривая резную мебель, латунные люстры, серебряную посуду, костяные статуэтки, географические карты, бронзовые подсвечники, картины в рамах, отрезы винтажных тканей и, конечно, шедевры ювелирного искусства.

— Анна Яновна Шмуклер, — выпятив грудь, вторила ей сестра, — создала в бутике «Gold bar» удивительную атмосферу — как бы ни к чему не обязывающий, иногда нервический, светский small talk, разговоры, сплетни в духе «кто с кем?».

— В их чаду, смешанном с дымом дорогих сигар, сынок, твои предки протиснулись в высший свет Москвы, — подытожил Карин.

— Протащив с собой одну рыбу-прилипалу, — фыркнула Мара.

— Всего одну? — парировал Карин. Антигона хищно сощурилась. — Хотя должен же быть от акул хоть какой-то прок.

Увлеченные их перепалкой гости не заметили, что Гузенко стоит у панорамного окна, за которым на его розы льют свой свет фонари.

— Что ж! Кажется, теперь история спасения и возвышения нашей семьи, — он метнул короткий взгляд в зятя, острый, как нож, — стала всеобщим достоянием. И мы сообща, — сестры дружно кивнули, — убедили Марию, что ей придется главным образом сыграть не красоту, а витальный характер, само воплощение силы духа и готовность бросить вызов самой жизни, дабы сохранить свой род и дитя. Наш фильм не о хрупкой женственности, а, напротив, гимн ее силе.

— Я прониклась, и образ стал понятнее. Спасибо, — искренне улыбнулась Мария. — Моих страхов больше нет.

— Вот и славно! — Гузенко одним глотком осушил бокал. — Что касается общей задачи картины, — он обвел глазами присутствующих, — мы рассказываем зрителю о спасении не конкретной девушки Ривы, а всего ее рода. Почему когда в эпилоге она, уже сухая старушка, сидит в кафе «Moscow» за пластиковым столиком, покрытым скатертью с оборками в цветах российского триколора, и любуется океаном под спор стариков, играющих в домино на бетонной скамейке, телефонную болтовню богачки из Коннектикута о том, какую севрюгу и лососинную икру она везет домой, и рассказ блондинки чернокожему спутнику, что за красный суп они едят, Брайтон-Бич и Нью-Йорк словно растворяются. И вместо Маленькой Одессы перед ее глазами, как Атлантида, встает большой портовый город. С театром оперы и балета, который дышит воздухом барокко, ренессанса и рококо, Дерибасовской улицей, Приморским бульваром, Соборной площадью, Потемкинской лестницей, Воронцовской колоннадой, Городским садом. И другими людьми.

— Но в сценарии этого нет!.. — с закипающим гневом в голосе начала Ножкина. — В финальных кадрах, которые написала я, Рива стоит на палубе корабля. Она устало, но безмятежно смотрит на бескрайний Атлантический океан, воды которого символизируют беспокойное жизненное море и несут ее, как шекспировскую Виолу, к берегу новой жизни!

— Так вот кто, оказывается, написал «Двенадцатую ночь»! — наигранно захлопала в ладоши Ника. — С каким человеком мы сидим! Мило.

Ножкина буквально испепелила ее взглядом, полным разъедающего презрения.

— А у нас «Влюбленный Шекспир»? — делано удивился продюсер. Его широкие, седоватые брови карикатурно взмыли вверх, к морщинистому лбу. — Мы соревнуемся с самим Харви Вайнштейном и ваяем ремейк по горячим следам?

Кожа сценариста покрылась красными пятнами. Узкие ладони непроизвольно коснулись прежде бескровных щек. Вера Ножкина во всех смыслах теряла хладнокровие, отчаянно пытаясь унять поднявшийся в теле жар. Ее буквально лихорадило оттого, что Гузенко не просто высмеял ее на глазах коллег, в том числе голливудской звезды Джоша Коэна, но еще и вступил в тандем с ее заклятым врагом.

«Художника и правда может обидеть каждый, — подумал Гуров. — Жизнь наверняка покажет, на что способен доведенный до такого унижения человек…»

— Другой финал все же не… — вновь попыталась протестовать Ножкина.

— Ты не Марк Норман и не Том Стоппард, детка. — Словно решив растоптать ее окончательно, насмешливо и внятно проговорил Гузенко. — Напиши сначала «Остров Головорезов» с «Авиатором» или «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» с «Бразилией». А потом уже замахивайся на Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира.

Ножкина сцепила зубы, как готовый заплакать трехлетний малыш с бруксизмом. Марии, Даниэлю и Кристине явно было ее жаль. Остальные, включая циничного Карина, смутились. Даже Ника, казалось, теперь считала, что все зашло далеко.

Гузенко сделал знак официанту освежить свой бокал:

— Если у кого-то еще есть вопросы относительно изменений в финале «Легкого дыхания», он может их высказать. Вера?

Так мог говорить только строгий учитель с любимой отличницей, непростительно забывшей на глазах у других о дистанции с ним.

Ножкина медленно кивнула, горько закусив губу. Гурову вспомнилась сцена объявления о помолвке Вероники и Марка в «Летят журавли». Прекрасное лицо Татьяны Самойловой в ней отражало такую же глубокую муку.

Сыщику показалось странным, как все же похож сценарий культовой советской киноповести Михаила Калатозова на придуманный Буниным сюжет. Вероника — та же Оля Мещерская, не нашедшая в себе смелости использовать другого человека, чтобы расстаться с жизнью. Эвакуация, эшелоны раненых, работа медсестрой не дали ей и шанса на такую роскошь. Оказывается, война лишает не только счастья, но и права на жест отчаяния.

От этих мыслей его отвлек деловитый голос Коэна:

— У меня есть вопросы. Правильно я понимаю, что у нас будет больше натурных съемок в Одессе? Ведь мы должны показать места и людей, которые героиня вспоминает в конце картины?

— Нет, — отрезал продюсер. — В конце фильма мы покажем документальное видео, снятое членами айнзацгруппен в Слободке.

— Оказывается, — Гурин одарил ободряющим взглядом Веру, — мы спорим не с Вайнштейном, а с самим Тарковским и финалом «Иванова детства»?

— Да, Ваня! Можешь благополучно забыть о приглашении на роль Шпаликова, — злорадно улыбнулся Гузенко.

Присутствующие немного натужно засмеялись. Было очевидно, что попытка Гурина защитить подругу вызвала снисхождение у продюсера.

— То есть сохранилась подлинная запись, сделанная нацистами в лагере, где погибли ваши близкие? — не терял сосредоточенности на предстоящей работе Коэн. — Они есть на пленке?

Мая и Мара замерли в ожидании ответа брата.

— Зрите в корень, Джош! — на одном дыхании произнес Гузенко. — За два дня до смерти Гольдарбы, о судьбе которых многие годы безуспешно пыталась узнать бабушка Ханна, мелькнули на пленке, сохранившейся в недавно распроданных с онлайн-аукциона архивах. Некто, пожелавший остаться неизвестным, — гости переглянулись, — выставил на торги любительскую запись, сделанную по приказу румынских солдат. «Герои» этой ужасной картины дрожат от болезней и голода на построении, едят баланду в барачной столовой, идут нестройными рядами в газовые печи под лай собак и выкрики конвоиров.

Всем стало не по себе.

— Мы, — продолжал Гузенко, — изменим привычной логике кино. Знаете, — он залюбовался игрой вина в бокале, — в своих воспоминаниях Алексей Герман пишет, что после премьеры «Проверки на дорогах» кто-то из американских коллег затряс ему руку со словами: «Ружье, которое оплавляет снег, — это потрясающе! В наших двухсот тысячах гэгов такого нет!» Что ж! Мы получим ту же реакцию.

Казалось, теперь и Коэн был настроен скептически:

— Почему?

— Потому что после Ривы в этом несуразном кафе мы покажем не воспоминания ее юности. Не Одессу, которую она помнила. Не цветущие каштаны Цветного бульвара. Не красавцев-китобоев. Не прилавки с рачками на Привозе. Всю эту эстетику «У Черного моря», которую отрабатывал Утесов. Мы покажем воздух, в котором оседает пепел печей «Topf & Sons», уже готовых поглотить новые жизни. Гольдарбов, по которым наша семья заставила носить самый изысканный траур — в виде вещиц, упакованных в золотые бархатные слитки, — в момент их самого страшного падения. Жизнь, которую Рива, слава богу, не узнала. Благодаря, может быть, одному из худших людей на земле. Убийце, которого сделало праведником всего одно доброе дело, одно спасение.

— Это так прекрасно! — прошептала Антигона.

— Да, мой путеводный свет в подземельях Аида! — Гузенко выглядел возбужденным и неуязвимым для критики. — А сейчас, чтобы и остальные прониклись моим энтузиазмом, я приглашаю всех пройти в мой домашний кинозал и самим увидеть уникальное видео. Гений и злодейство редко даются в одни руки, но, боюсь, что здесь, Джош, даже вы оцените мастерство палачей.

— Так сразу? — пробормотала Ножкина. Она явно оправилась от удара.

— Да уж, — вздохнул каскадер. — Тут бы горячее вместе с горячими новостями переварить.

— А для этого в вашем распоряжении наши курительная комната и оранжерея, мой дорогой! — Гузенко обменялся быстрыми взглядами с Маей и Марой.

— Там все устроено для вашего блаженства. — Мая не выдала ни малейшего удивления. Видимо, они с сестрой правда были отличными хозяевами и дом всегда был безукоризненно готов к приему гостей.

Мара быстро поднялась со стула:

— Я провожу! Наш путь будет лежать через большой холл.

— Через сорок минут, — объявил Гузенко, — я дам первый звонок.

Он опять исчез в стенном шкафу, оставив Антигону в компании остальных гостей, в том числе счастливого от такого стечения событий Даниэля.

Когда приглашенные оказались в лабиринте тропических зарослей галереи, он что-то горячо зашептал дядиной подруге, совершенно не опасаясь реакции Кристины.

— Бедная девочка! — сказала Гурову на ухо явно обеспокоенная Мария. — Наверное, убежала плакать в туалет. Лучше бы брала пример с Ники. Ее продюсер поет дифирамбы какой-то медсестричке, которую в доме кличут Дюбарри. Гурин не отлипает от Веры. А она уединилась где-то с бравым каскадером — и след простыл. Он, — Мария изогнула бровь и скривила рот, — перспективный парень, кстати!

* * *

В респектабельной курительной комнате с похожими на медведей гризли кожаными креслами царила атмосфера нетерпеливого предвкушения. Коэн тихо говорил с Кариным, то и дело прислушиваясь к звукам «Танго смерти» внизу. Винтовая лестница, спускавшаяся в подземный кинотеатр, напоминала спуск в подземелье — то ли в мрачные пещеры Слизерина, то ли в каморку старого Карло. Казалось, там, внизу, живет само киноискусство, магия грез и фантазий, алхимия томных, пугающих, вязких и сладостных снов наяву.

— Мы идем? — как ни в чем не бывало спросила внезапно возникшая у стола с раскрытыми нардами Шахматова, напугав более удачливую соперницу.

Антигона Сладина уже успела переодеться в облегающее длинное черное платье с «глухим» воротником, закрывающим ее шею до подбородка. Не успел Гуров подумать, что где-то видел этот наряд, как девушка под всеобщее «ах!» повернулась спиной, и изумленным гостям открылся разрез на спине до самых ягодиц. Тонкая золотая цепочка подчеркивала соблазнительный изгиб поясницы.

— Я не знала, что у нас костюмированная вечеринка, — пожала плечами Вера. — Надеюсь, милая, вам не пришлось ограбить Лувр ради нашего удивления?

Гурин рассмеялся.

— Это платье, в котором Мирей Дарк снималась в фильме «Высокий блондин в черном ботинке», — прошептала Мария на ухо Гурову. — Точнее, его копия, я надеюсь. Оригинал, созданный дизайнером Ги Ларошем, хранится в главном парижском музее.

— А у нас, — благодаря дорогому виски оживилась одна из «огненных» девушек, — есть копии платья Мэрилин Монро из «В джазе только девушки». Приталенные, — она кокетливо посмотрела на безучастного Коэна, — из шелка нюдового оттенка, усыпанные пайетками. С вышивкой на попе в виде маленького сердечка.

— Жаль, не мозгов, — раздался негромкий голос Карина.

— А вы знаете, что наряд сидел на Мэрилин, будто вторая кожа? — хихикнула вторая из «пламенных» девушек. — Говорят, костюмер буквально зашил это платье перед съемкой на ней!

— Модельеры — враги человечества. — Гурин выпустил дым колечками. — Потому что не научились убеждать женщин, что зашивать нужно рот.

— Особенно когда речь идет о привередливых клиентках Стариковой, — процедила появившаяся в дверях Мара. — Дорогие гости! — Ее голос зазвучал торжественнее. — Я прошу вас следовать за мной.

— Да, пора. — Мая повернула настенный светильник в виде оплавленного огарка, и его братья осветили лестницу.

* * *

— Среди актеров, — Мария осторожно поставила ножку на предпоследнюю высокую ступеньку, — об этом кинозале ходят легенды. Гузенко часто назначает там деловые встречи и появляется из своего кабинета, который занимает два этажа, в том числе помещение за стенкой. Говорят, — она понизила голос, — это лучший домашний кинотеатр в Москве.

Услышавшая их разговор Ника загадочно и многообещающе улыбнулась:

— Так и есть.

Из-за ее обнаженного плеча с искрящейся мелкими блестками кожей Гуров увидел просторный зал с пятью рядами огромных, золотистых бархатных кресел. Между ними стояли столики с угощением — нарезанный альпийский хлеб с гусиным паштетом, приправленным луком, белым перцем и коньяком, а также бокалы с вином.

«Неужели, — подумал Гуров, — кто-то еще хочет есть?»

И тут же испытал неожиданный прилив аппетита. По кинозалу плыл солено-сладкий запах попкорна с нотками молочного шоколада и карамели. Кукурузные зерна в аппарате лопались с громким треском, но все равно не могли отвлечь внимание гостей от автоматов с изюмом, клубникой, грильяжем и всевозможными орехами, чупа-чупсами и шариками жвачки по всему периметру.

— Я, — заверещала одна из метательниц огня, — будто на шоколадной фабрике Вилли Вонки!

— Или в королевстве Щелкунчика, — согласилась с ней пораженная подруга. Она застыла перед кэнди-баром, на котором высились имбирное печенье в форме пряничных человечков, блестящие пончики в шоколадной и неоново-розовой глазури, оранжевые макаруны с «Nutella» или сливочным пивом, бумажные ведра-стаканы с засахаренными фруктами, пакетики с лимонными, черносмородиновыми и лавандовыми безе, зефирками и маршмеллоу. Их теснили кувшины с соками, газировками «Fanta», «Coca-Cola», «Pepsi» и «Sprite». В специальном аппарате в углу сахар плавился в жидкий сироп, чтобы стать пушистой, голубой ватой. Коричнево-бежевый напиток водопадом лился в чашки из антикварной итальянской кофемашины.

Казалось, даже суровый каскадер поддался этой магии Шлараффенланда, потому что сначала прошептал, а потом выдохнул:

— Боже мой!

— Иначе и не скажешь, — улыбнулась Ника.

— Да нет же! — Каскадер бросился вперед, оттолкнув Даниэля, которого успела удержать от падения Кристина.

— Что за спешка? — попыталась образумить его Антигона. Но внезапно ее полунадменный тон сменился воплем ужаса.

В пустоте широкого черного экрана, как жук в пролитой смоле, с высунутым языком застыл, раскинув руки, продюсер. Кто-то примотал его запястья к экрану скотчем.

У его ног в дорогих ботинках лежала коробка из-под кинопленки. Коэн осторожно поднял ее, ошеломленно прошептав:

— Она пуста.

— Господи… Господи! — хором запричитали сестры.

Карин мягко, но уверенно прижал к себе Маю. Она же искала глазами сына, который с искривленным лицом оседал на руках у Кристины.

Антигона в своем, таком скромном на первый взгляд, платье стояла рядом, держа спину прямо.

Ника, в отличие от нее, закрыла лицо руками.

— Лева!.. — не в силах продолжать, позвала Мария.

— Я прошу всех сохранять спокойствие, — слегка сжав ее ладонь, ледяным тоном объявил Гуров. — Мы сейчас поднимемся наверх и будем ждать в курительной комнате приезда полиции.

— Но вы же и есть полиция, — утробно взревела Мара. — Сделайте что-нибудь!

— Вскоре здесь будет работать команда экспертов, — уверенно продолжал Гуров. — Нужно будет дать показания. А пока — я уверен, вы согласитесь со мной — мы должны думать о сохранности улик. — Он посмотрел на рыдающих на плече друг у друга огнеметчиц. — И рассудка.

Он стал подниматься. После некоторого колебания за ним последовали все.

* * *

Команда Гурова прибыла час спустя. Первой, как и ожидал полковник, в наполненный ужасом дом продюсера Гузенко вошла оперуполномоченный Армине Ароян.

Экзотически красивая и загадочная, эта молодая брюнетка редко поднимала глаза из-под длинных ресниц, но все, кто встречался с ней взглядом, не могли забыть, каким проникновенным и интимным он был. Словно Армине создавала какое-то магическое, энергетически заряженное пространство с собеседником, отчего ей хотелось доверить все тайны.

И казалось, места преступлений платили ей тем же. Наметанный глаз и редчайший дар визуального рассказчика позволяли снимать оскверненные дома, разоренные квартиры, забрызганные кровью стены и взломанные двери так, что они начинали говорить. О проникновении чужаков. Об ужасе ночного пробуждения. О внезапной боли. О последней схватке за жизнь. О неминуемой смерти. О побеге убийцы. О том, кто он. И где его можно найти.

Гуров помнил, как Ароян сфотографировала лицо убитой таким образом, что Крячко заметил подведенную убийцей линию меж ресниц. Как запечатлела похищенного и убитого первоклассника таким образом, что стало понятно, почему в его руке зажат лоскут старой куртки, а из рюкзака выпала азбука. Убийца, как потом оказалось, Карл Тарасович Станцев, артист-кукловод саратовского театра «Теремок», видел в нем не дошедшего до школы Буратино.

— Армине, убитый должен был пройти в кинозал через свой кабинет, — предупредил девушку Гуров. — Нужно начать оттуда.

Она кивнула и направилась вслед за Марой, которая прижимала к покрасневшему носу платок с вышитым золотым слитком в углу.

«Члены этой семейки даже в такой момент не расстаются с пудом золота из рук, — подумал Гуров. В нем проснулся тракторист Иван Расторгуев из фильма «Печки-лавочки» с его праведным пролетарским гневом на соседа по купе, профессора-языковеда Сергея Федоровича Степанова из Москвы. — Не пропадут люди. И своего не упустят. Что б им! Сталина на них нет…»

— Птички в клетках, — отвлек его помощник Игорь Портнов. Он только что развел всех гостей по их гостевым домикам. Тем, кто не останавливался в поместье, теперь, по приказу Гурова, выделили отдельный коттедж.

— Доложи дислокацию. В этом поместье без «Google Карт» не разберешься.

— И не говорите. Сам черт… обзавидуется. В общем, Шахматова принимает ванну в «Лаванде», любуясь лесом.

Гуров поднял бровь. Портнов кашлянул:

— Ну, я, как молодой семьянин, не проверял, конечно. Но она об этом всем объявила, перед тем как захлопнуть за собой дверь своего коттеджа.

— Узнаю брата Колю. Мария отдыхает в нашем «Розмарине» по соседству?

— Да. Ваша жена попросила горничную принести ей чаю. Хочет собраться с мыслями перед допросами.

— Не замечал за ней прежде такого трепета перед моей работой. Хм.

— Коэн дегустирует трубки в коттедже «Табак». Хочет расслабиться. Заявил, что хозяева даже тут поразили его своим предусмотрительным гостеприимством.

— Заокеанский циник.

— Да. Хладнокровен, как удав. Я даже в шоке был.

— Вангую: Гурин в соседнем «Тимьяне» тоже не бегает по потолку?

— Он уже занят переговорами с другим продюсером. И позвонил своему юристу, чтобы та была готова требовать неустойку за время, которое он потратил на подготовку к «Легкому дыханию». Если съемки все же сорвутся.

— Узнай, что за продюсер и кто юрист.

— Айн момент.

— Ты уже прочел сценарий фильма и проникся образом немецкого офицера?

— Вера Ножкина, соседка Гурина, что живет в «Кардамоне», рассказала сюжет.

— Конечно. Она сценарист. И любовница Гурина. По совместительству. Как и Ника Шахматова. Она пробиралась в его коттедж перед ужином.

— Как же скучно я, Лев Иваныч, живу!

Игорь недавно стал отцом и честно делил все обязанности с женой Софьей Чебакиной — хваткой бизнес-леди, прошедшей путь от нищей студентки физкультурного факультета с яблоней в ящике на балконе общежития до продавца саженцев в элитные коттеджные поселки вокруг Москвы. Поэтому теперь везде появлялся с неизменными темными кругами под глазами, сэндвичем «Включено все, что нашлось в холодильнике», мешком любимых драже «M&M’s» с арахисом и ведром скандинавского американо.

— Удалось хоть не бродить с коляской до утра по двору? — усмехнулся Гуров при виде традиционного сухпайка у Портнова в руках.

— По двору — да. Я всю ночь катал сына по веранде, — обреченно зевнул тот. — Выяснил, что ее длина — десять шагов, а ширина — двадцать. И кашпо с петуниями больно бьют по башке, когда пытаешься смухлевать и поспать на перилах.

— Серьезная разыскная работа, коллега! — Лев ободряюще хлопнул его по плечу. — Далеко пойдете. Моя школа! Хвалю.

— Спасибо за доверие, босс!

— Может, тебя просто отправить домой? Нормально поспишь.

— Ну, уж нет! Мы будто акуленка родили. У Платошки зубы режутся второй месяц. Ни на каком убийстве так не накувыркаешься!

— Кстати, об акробатах. Как там наш каскадер?

— Леонид Робин разместился в «Шалфее». У него фамилия, кстати, не настоящая. Он по паспорту — Робкин.

— Это ж надо, — легко рассмеялся Гуров. — Какая обидная для мужика ирония судьбы! А что-то известно о девушке Кристине?

— Она поселилась за Робкиным…

Оба расхохотались.

— Давай называть его Робиным, — предложил Гуров. — Иначе так и будем угорать каждый раз.

— Так точно, товарищ полковник! В общем, Кристина остановилась в «Орегано». В отличие от пригласившего ее Даниэля Шмуклера. Тот занял комнату в доме матери. — Игорь указал на пряничный домик в зарослях роз у озера и мельницы. — Точнее, этаж, если быть точным. Уверен, что девушке бы там места хватило.

— Она не его девушка. Золотой мальчик привез на семейный ужин сокурсницу, чтобы дядя не заметил, какими влюбленными глазами он смотрит на его подругу. Как она, кстати?

— Рыдает в спальне, пока горничная готовит для нее соль с хвойным экстрактом и магнием. — Портнов повысил голос и согнул указательные и средние пальцы на руках, показав кавычки.

Гуров усмехнулся точной пародии на сказочную нимфу Антигону Сладину.

— Интересно посмотреть, что она будет делать после ухода горничной. Ставлю на то, что ни в какой ванне веселая без пяти минут вдова отмокать не станет. А соберет все, что плохо лежит. Вдобавок к подаркам покровителя. Выясните, кто она по паспорту. Держу пари, там сюрпризов больше, чем с Робк… — Сыщик подавил смешок. — Робиным.

— Киру и Кору тоже проверить? — спросил Портнов.

— Это наших метательниц огня так удачно зовут?

— Угу. Цепкие дамочки. Судя по тому, как они бодро делят сувениры из коттеджа «Ваниль».

— Приторный набор ароматических масел и косметику?

— Все, вплоть до гостевого мыла. Слышал, как горничные возмущались. Одна из них высказала опасения, как бы ушлые гостьи обои не унесли.

— Нам бы сейчас ароматерапия тоже не помешала, — вздохнул Гуров. Они вошли в кинозал, где над трупом продюсера уже невозмутимо склонился судмедэксперт Иван Санин. — А что с последним коттеджем?

— «Анис» пуст. Похоже, он изначально предназначался кому-то, но прислуга темнит.

— Что ж. Послушаем Санина и заглянем в сейфы.

— А?

— В смысле, допросим двоюродных сестер жертвы. Их так негласно зовут.

* * *

Высокий и худой шатен с крупным носом, Ваня Санин производил на окружающих впечатление встречи с чудом попадания в киномир умников сериала «Кости» или ученых из «Аватара». Увлеченных наукой, гениальных, интровертивных, чопорных, прямолинейных до желчности. Трупы казались ему интереснее живых людей и, похоже, платили за такую привязанность откровенностью. Если истерзанное тело могло что-то сообщить о последних часах своей иногда отнюдь не мучительной жизни, оно открывало свои тайны Санину как другу, врачу или священнику на последней исповеди. И сейчас Гуров видел, как перед судмедэкспертом исповедовался еще вчера внушавший страх конкурентам продюсер Григорий Львович Гузенко.

— Что с ним сделали? — просто спросил Гуров.

— Убили, — безразлично откликнулся Санин. О его резкости по отношению к тем, кто проявлял нетерпение, в ведомстве слагали легенды.

— Неужели? А мне казалось, — поддел Портнов в ответ, — он сейчас встанет и на премьеру очередного киношедевра побежит.

— Русское кино убого, — буркнул Санин.

— Думаешь, — улыбнулся Гуров, — его за это убили?

— Это уж вам решать. Хотя я, признаться, так бы и поступил.

— Не знал, что ты кровожаден, Ваня.

— Ну, не так, как его убийца. — Санин показал на странгуляционную борозду на широкой, покрытой бородавчатыми родинками шее Гузенко. — След удушения глубокий. Убийце пришлось потрудиться.

Руки судмедэксперта осторожно ощупали область массивной челюсти Гузенко между ухом и порочным, раздвоенным подбородком.

— Такая ненависть? — спросил Гуров.

— Не чуждая, — Санин достал из чемоданчика пинцет, — мрачной эстетики. — Он медленно опустил нижнюю челюсть Гузенко, взял микрохирургический пинцет и извлек изо рта продюсера какой-то предмет.

Гуров и Портнов приблизились. На концах пружинящих пластин инструмента повисла пожелтевшая картонка с поплывшим от влаги шрифтом.

— Что это? — тихо спросил Портнов.

— Продовольственная карточка из тех, что были в ходу в блокадном Ленинграде в войну, — почти не веря себе, ответил Гуров.

— Намек на то, что кто-то… зажрался? — Портнов обвел руками кинотеатр с тоннами конфет и хлопнул в ладоши. Стоявший рядом аппарат с попкорном, как проснувшийся вулкан, принялся с громким треском извергать из себя лопающуюся кукурузу. — Эй, горшочек, не вари! — запротестовал Портнов.

— Слишком сложно, чтобы намекнуть кому-то, что он ест хлеб вместо пирожных, — задумчиво произнес Гуров.

— При штурме Версаля в тысяча семьсот восемьдесят девятом году, — пожал плечами Санин, — революционеры потратили много усилий, чтобы порвать, порубить, изодрать и порезать гардероб Мадам Дефицит.

— Кого?! — Портнов открыл крышку широкого, мягкого, как облако, пуфа для ног, приставленного к одному из огромных кресел-реклайнеров в первом ряду кинотеатра. Глубокий ящик внутри был до краев заполнен шоколадными батончиками «Snickers», «Mars», «Milky Way», «Twix», «Nuts» и «Bounty».

— Марию-Антуанетту. — Санин положил одну из шоколадок в пакет для улик. — Подданные презирали ее за расточительность. Казна пустела, а королева Франции по-прежнему переодевалась трижды за день, меняя бархатное или шелковое утреннее, легкое дневное и торжественное вечернее платья. При этом она не считала нужным повторяться, надевая один и тот же наряд дважды. Для этого каждую неделю Мария-Антуанетта заказывала у портных: по семь новых платьев, восемнадцать пар перчаток и четыре пары обуви. Ее годовой бюджет на гардероб составлял более трех с половиной миллионов долларов, а она зачастую превышала его в разы.

— Начинаю понимать восставших, — вздохнул Портнов, обнаруживший, что другой пуф доверху заполнен пакетами с чипсами.

— От души, — вздохнул Гуров, который давно проиграл войну шопингу жены, — сочувствую королю. И все же не уверен, что разум возмущенный может так вскипеть, — он указал глазами на мертвое тело, — из-за пары пакетов чипсов. Хотя о завистниках семьи со Шмуклерами надо поговорить. Сколько времени могло уйти на всю эту театральность? Учитывая, что следов борьбы нет и в кинозале идеальный порядок.

— Оборонительных ран у погибшего нет. — Санин указал на холеные руки убитого. — Следы ударов на лице и голове отсутствуют. Позже скажу про остальное, но, похоже, Гузенко душили сзади.

— Без предварительных ласк, так сказать, — уныло кивнул Портнов.

— И приближение убийцы Гузенко не насторожило, — согласился Гуров. — Продюсер сидел здесь. — Сыщик показал на центральное кресло в первом ряду, в подлокотнике которого стоял недопитый бокал шампанского. — Возможно, говорил с убийцей, не оборачиваясь.

— То есть между ними, — спросил Портнов, — был конфликт?

— Гузенко умел подавлять людей, — Гуров вспомнил эпизод с Ножкиной, — и мог игнорировать человека, демонстративно сидя спиной к нему. Но мог быть просто занят просмотром видео.

— Интересно, — подошедшая Армине сфотографировала пустую коробку от пленки, — что там было.

— В этом, — откликнулся Гуров, — ключ ко всему.

* * *

Лев вышел из дома Гузенко к фонтану, чтобы подышать воздухом. Театральность преступления заставляла его думать, что он стал пленником декораций к хоррору, срежиссированному убийцей.

По подъездной дорожке навстречу ему двигалась знакомая машина, за рулем которой сидел Станислав Крячко.

— Не мог пропустить допросы благородного семейства? — Гуров протянул ему руку.

— И хотел переговорить с тобой до них.

— Так пойдем в коттедж, где мы остановились с Марией. Расскажешь среди голландских тюльпанов, кафеля с корабликами и печи.

— Звучит заманчиво, но наш разговор и будет касаться Марии.

— Ты узнал, кто угрожал моей жене, чтобы помешать ей сняться в фильме Гузенко?

— Да. Лев… — Стас замялся. — Мы получили закулисное видео с проб к «Легкому дыханию». Камера установлена в коридоре, недалеко от двери к гримерке Марии. Она записала, что письмо с угрозой оставляет… сам Гузенко. И в его московском офисе обнаружены заготовки таких писем. Отпечатки на листах принадлежат только одному человеку — ему.

— Значит, — Гуров побагровел от гнева, — мерзавец одновременно пел дифирамбы и доводил актрису?

— Возможно, надеялся, что она испугается и даст скандальное интервью? Шумиха привлечет внимание к фильму.

— Занятный способ сэкономить на пиаре. Но сердце чует, что Гузенко бы не ограничился одной задачей. Придется поговорить с актрисами, которые сыграли главные роли в его предыдущих фильмах. Поручу это Портнову и Ароян. Пусть возвращаются с командой экспертов в Москву.

— А что будешь делать с тем, что у твоей жены был мотив для убийства?

— Стас…

— Да знаю я, что скажешь: она на такое не способна. Я вас знаю сто лет и тоже так думаю. Но это не меняет того, что Мария Гурова принадлежит к числу подозреваемых.

— Давай я со своей женой как-нибудь сам разберусь?

— Лев, это не семейное дело.

— Как раз семейное. Моя жена не попросила меня о помощи и жила в тревоге, продолжая получать пугающие письма. Я должен выяснить причину ее недоверия. Уверен, это единственный неприятный момент в этой истории. К смерти Гузенко Мария отношения не имеет. Хотя бы потому, что во время его убийства жена была со мной. У тебя есть сомнения в таком алиби?

— Нет, Лев. Но считаю, что нужно поговорить с Машей о том, что происходит здесь, так сказать, за кадром.

— Обязательно. Но давай по традиции начнем опрос фигурантов с семьи.

* * *

— Это лимонная пастила и варенье из розовых лепестков. — Мая пододвинула к следователям розетки и тарелку с канареечными рулончиками, политыми цветочным медом и фруктовым соусом. — Я сама делаю. Скоро принесут мороженое и зеленый чай с жасмином. Мы добавляем к листьям цветки с наших растений в оранжерее. — Ее руки ловко сервировали столик, за которым сидели Гуров и Крячко. — Если вы голодны, я прикажу подать ужин в «Розмарин». Или вы предпочтете поесть здесь?

Она обвела глазами кабинет брата. Со стены на гостей с хитрецой и проницательно взирал его портрет.

— Мая Сергеевна, что вы делали на протяжении последних полутора часов? — перешел к делу Гуров.

Она скосила глаза, перебирая воспоминания:

— Проверяла, затвердело ли фисташковое мороженое в специальной машине. Следила, чтобы повариха не испортила песочное тесто для рассыпчатого печенья. Чем меньше оно соприкасается с руками, тем лучше. Иначе будет жестким, как подошва. Наша домашняя повариха и ее помощница могут это подтвердить.

— У вашего брата были враги? — спросил Крячко.

— Столько, что в массовке «Войны и мира» Сергея Бондарчука было людей меньше.

Мая тяжело опустилась на стул напротив следователей.

— Можете назвать кого-то конкретного? Кого-то, кто завидовал роскоши, в которой он жил, может быть.

— Такая жизнь раздражает многих. — Мая взяла чайник с серебряного подноса, который принесла горничная. Из слегка изогнутого носика выходил пар со свежим и пряным ароматом жасмина. — Но завистники обычно бездействуют. А враги, способные причинить такое зло, — ее голос дрогнул, — активны.

— Говорите со знанием дела. — Гуров помешал чай.

— У нашей семьи есть определенный, накопленный годами опыт. — Шмуклер грустно улыбнулась.

Крячко добавил молоко в чай:

— О каких событиях идет речь?

— Ну, — Мая подошла к трюмо и достала старый фотоальбом, — с угрозами нас учила справляться еще бабушка Ханна. — Шмуклер обратилась к Гурову: — Вы сегодня слышали о ней.

Лев кивнул. С фотографии, сделанной в ателье и частично раскрашенной, на него смотрела копия царственной Элины Быстрицкой с темно-карими миндалевидными глазами и длинными, густыми волосами на прямой пробор, под водопадом которых, подобно каплям воды, сияли тяжелые барочные жемчужины, искусно оправленные в золото и бриллианты. Голову женщины венчала песцовая шляпка-таблетка. На покатых плечах лениво раскинулось соболиное боа. Ханна Гольдарб будто драпировала свою жесткость роскошью, не замечая, что ее выдает хмурая ухмылка женщины, для которой любая красота — только товар, в том числе собственная.

— Типичный риск ювелирного бизнеса. У нее были конфликты с преступным миром того времени? — уточнил Крячко.

— Она говорила, что знает, кто убил Зою Федорову. Но так и не решилась связаться с ее дочерью Викой. Даже когда была в Штатах. Сказала, что любит подмигнуть левым глазом в разговоре и не хочет его терять.

Гуров помнил рассказы давнего приятеля Бориса Кривошеина, следователя уголовного розыска, который расследовал убийство Федоровой.

Когда оперативная группа приехала на Кутузовский проспект по вызову Юрия, племянника актрисы, жертва сидела в затрапезной домашней одежде с телефонной трубкой, зажатой в еще теплой руке. Лужа крови, которая натекла под кресло, казалась нелепой из-за того, что убийца замаскировал огнестрельную рану на затылке, причесав жертву. Левые глаз и линза очков Федоровой были пробиты пулей. Схожим образом кто-то уродовал присланные по почте фотографии актрисы. На изображениях был выколот левый глаз.

Тогда по делу Федоровой опросили около четырех тысяч свидетелей. Интересно, была ли среди них ювелир Ханна Гузенко, урожденная Гольдарб?

— Вашей бабушке поступали угрозы? — спросил Гуров. — Она когда-либо жаловалась на то, что кто-то уродует ее фото?

— Нет, конечно! — Мая фыркнула. — Бабушка была не из тех, кто получает почту. Да и фотографий у нее было мало. Довоенные были в чемоданах отправленной в гетто родни. Послевоенные — вот эта, которую дед возил в командировки. Да с маленькими детьми. — Она перелистнула страницу альбома. — Вот Ханна держит на руках мою мать, Марию. Мамина первая елка в районной библиотеке. Не Колонный зал Дома союзов, конечно. Но тоже неплохо. Мама в костюме хлопушки… — Ее взгляд потеплел. — Это еще до того, как бабушка стала приближенным к власти ювелиром.

— У вашей бабушки или кого-то в ее окружении был немецкий самозарядный пистолет «Sauer 38H»?

Именно из такого, как было известно Гурову, и застрелили Зою Федорову.

— Война, — Мая поджала губы, — привила бабуле стойкую нелюбовь к оружию.

— Логично. За ужином ваш брат сказал, что его отец Лев Назарович начал торговать антиквариатом и произведениями искусства. Ваша бабушка не занималась продажей таких вещей?

Мая помотала головой:

— Думаю, ей и проблем с бриллиантовой мафией хватило.

— Кто их уладил? — подал голос Крячко.

— Мой дядя, папа Льва, откупился от них купленной на аукционе русской тиарой Якова Дюваля, — тем временем продолжала Шмуклер. — Он купил ее на подпольном аукционе в Париже. Хотел, чтобы его очередную любовницу, — она с презрением изобразила манкие касания расслабленными руками волос, — украшали эти бриллиантовые лучи. Как будто она русская императрица.

Определенно, красота и расточительность были не в чести у женской половины потомков чешских ювелиров Гольдарбов. Неудивительно, учитывая, сколько ушлые красотки вроде Антигоны Сладиной выкачали из их семьи.

— Кто из любовниц ваших родственников, — как бы невзначай спросил Гуров, — первой получил прозвище «Дюбарри»?

— Любовница дедушки, Яна Шмуклера, — невозмутимо пожала плечами Мая.

— Но… — Гуров растерялся, не успев поднести ко рту лимонную пастилу. Ханна Гольдарб определенно не была похожа на покорную жену Людовика XV, готовую безмолвно терпеть фавориток короля.

— Даже нелюбимые мужчины заводят любовниц, — устало пояснила Мая. — В основном потому, что они нелюбимы. Это же не является для них тайной. Женщины утруждают себя хранением тайн только от тех, кого по-настоящему любят.

— Ваш муж, — Гуров посмотрел на нее в упор, — так озлоблен, потому что тоже знает, что с вашей стороны нет любви?

Мая ответила на его прямой взгляд снисходительным.

— Я выходила замуж по любви. Именно поэтому историк барокко Александр Карин, ученик Курта Майер-Вальденбурга и представитель научной школы Генриха Вельфлина, будучи скромным профессором МГАХИ имени Сурикова, ведет богемную жизнь, собирая собственную коллекцию живописи шестнадцатого-семнадцатого веков.

— Однако, по нашим данным, — Крячко заглянул в блокнот, — он в долгах за нее, как в шелках.

Гуров с удовольствием отметил, что его команда даром времени не теряет.

— Я их оплачу, — отмахнулась Шмуклер. — Сколько там набежало?

— Почти полтора миллиона долларов. После покупки «Мадонны с младенцем» миланского художника Карло Франческо Нуволоне, написанной на рубеже семнадцатого-восемнадцатого веков…

— Ломбардское барокко — Сашина слабость, — вздохнула Мая. — А потомки Траскиных, которые когда-то привезли неплохую коллекцию европейской живописи в Россию, давно наживаются на моем муже.

— Эта картина — капля в море по сравнению с «Видом на Замок Стен ранним вечером» кисти Питера Рубенса, приобретенным вашим мужем на аукционе в Париже. Полотно считалось утраченным, но нашлось на чердаке одного из домов в бельгийской деревеньке Земст, рядом с которой расположено поместье Рубенса.

— Это пара к «Виду на Замок Стен ранним вечером», — Мая криво усмехнулась, став похожей на бабушку, — который Национальная галерея Лондона, увы, не продает.

— Дерзновенная мечта для бюджетника, — осторожно заметил Гуров.

— Видите ли, полковник, это не совсем его мечта. Думаю, Саша хотел сделать подарок мне.

Сыщики с удивлением посмотрели на нее.

— На коралловую свадьбу я подарил жене духи, — тихо произнес Крячко.

Мая согласно вздохнула:

— Я бы тоже не отказалось от флакона старой-доброй «Шанель». Но мы провели свой медовый месяц в Антверпене. Там был зачат наш первый, мертворожденный, сын.

Ее голос звучал так сухо, что Гуров подумал о встрече с самообладанием, подобным золоту, которое, как гномы, плавили для своих украшений Гольдарбы, — высшей пробы.

— В общем, я погашу долги мужа за приобретенные картины, — подытожила Шмуклер. — И, поверьте, несмотря на маску уставшего от нашей семьи циника, он не испытывает в этом ни малейших сомнений. Тем более таких, чтобы убивать Гришу. У вас есть ко мне еще какие-то вопросы? Или я могу присоединиться к сестре и мужу в хлопотах по организации Гришиных похорон?

— Пока с телом работают танатологи, — твердо сказал Лев, — вы не сможете предать брата земле.

Полуприкрыв глаза в знак согласия, Мая Сергеевна откинулась на спинку антикварного стула:

— Тогда можете воспринимать мой вопрос как готовность продолжать этот разговор.

— За ужином, — напомнил Гуров, — ваш муж пытался оградить Даниэля от последней из Дюбарри, слегка высмеивая его чувства к ней и подчеркивая достоинства Кристины.

— Сокурсница сына и впрямь недурна. С ее знанием языков поможет Данику развить стартап, который мы давно для него купили.

— А если он предпочтет помощь Антигоны Сладиной? — подался вперед Крячко.

Лев заметил, как Стас чуть подвинул к нему свой телефон. На экране высвечивалось длинное сообщение от Портнова. Пока эксперты делали свою работу, тот запросил сведения о Сладиной. Оказалось, вейла и впрямь оказалась чудовищной птицей, сирином, чье пение усыпляет бдительность и несет смерть.

— Да какая она Антигона? — Мая явно хотела выглядеть беспечнее, чем была. — Я вас умоляю! Какая-нибудь Маша Иванова с неоконченным медицинским колледжем в провинции. Брат откопал ее в какой-то частной медицинской клинике. Она распахала вену, неумело поставив капельницу кому-то из нажравшихся перед съемками важной сцены артистов. Могла получить нагоняй, но Гришу так растрогали ее крокодиловые слезы и голодное урчание в животе…

— Даже так? — Гуров поднял бровь.

— Его зацепило, что такое невозможно подделать. Девочка действительно нуждалась в хорошем ужине. И получила приглашение в «Ностальжи». За соседним столиком на кого-то орала по телефону сама Лариса Гузеева.

Однажды, сопровождая жену, Гуров тоже был свидетелем такой сцены.

— По совместительству супруга владельца?

— Ну. Брат, конечно, распустил хвост. Предложил этой капельнице безвозмездно посетить наш бутик. А она попросила на память об этом дне только одно…

Гуров улыбнулся:

— Книгу о Гарри Поттере.

— Вы и правда великий сыщик, — прижав широкую, как лопата, ладонь к груди, поклонилась Мая.

Она поднялась, чтобы убрать альбом, однако Гуров остановил ее, оставив себе семейную реликвию.

— С тех пор, — Мая выразительно посмотрела на настенные часы с открытым механизмом, — девочка имеет доступ к нашей фамильной библиотеке.

— Вы знали о том, что ее предыдущий любовник умер от удушья, вызванного механическим сдавливанием трахеи и пищевода зобом?

— Нет, — медленно ответила Мая. — Этот… мужчина… страдал заболеванием щитовидной железы? Простите, я не сильна в медицине.

— Да. — Крячко взял в руки телефон. — Но у него была профессиональная сиделка — Анна Сладкова, уроженка Староминской станицы Краснодарского края. Сирота. С девяти лет воспитывалась в семье тетки. Мать сидела за убийство сожителя и была лишена родительских прав.

— Боже…

— Тетя Сладковой, Галина Павловна, была бездетна. Когда Ане исполнилось восемнадцать, они с мужем убедили ее, что она должна родить себе братика, а им — сына. Через полгода девочка забеременела от дяди…

Мая запротестовала:

— Это должно было выясниться!..

— Если бы девочка встала на учет в женскую консультацию или продолжала учиться. Однако этого не произошло. Аня вынашивала сына без присмотра врачей и приехала в роддом на скорой после неудачных домашних родов, которые длились больше двух дней.

Мая сняла с шеи тонкий шарф и приложила его ко лбу, на котором выступили капельки пота:

— Что было потом?

— Ребенок погиб. Следы Ани теряются из виду на многие годы.

— А… — Мая брезгливо скривилась: — Эти?

— Галина Павловна Сладкова и Савва Олегович Сытин получили тюремные сроки и не стали возвращаться в родную станицу, опасаясь гнева соседей. Предположительно труп Сытина был обнаружен на берегу горной реки Лабы. Очевидно, будучи в состоянии глубокого алкогольного опьянения, Сытин потерял сознание в воде и захлебнулся.

Мая выглядела шокированной. Ее крупные руки безвольно лежали ладонями вверх на полных, скрытых под шелковой юбкой, коленях.

Сыщики видели: семья, как и говорил Карин, недооценила последнюю из рода Дюбарри и не представляла, что за птица впорхнула в их родовое гнездо.

— И эта женщина носит бабушкин браслет, — грустно выдавила Мая, словно только теперь осознала, как осквернена семейная святыня. Казалось, челюсти Шмуклер мучительно сводит судорога.

— Как вы отнеслись к идее брата обнародовать историю предков? — Гуров хотел прояснить плохо скрытую негативную реакцию сестер.

— Он хотел воспеть их. — Мая пожала плечами. — Кто будет возражать против такого, как говорится, плевка в вечность?

— Вы уже видели запись на пропавшей из кинозала пленке? — Взгляд Льва стал цепким.

Мая Шмуклер тяжело оперлась ладонями о колени, поднимаясь с кресла:

— Я об этой пленке понятия не имела. Но на родственников, от которых не осталось даже фото… Чей пепел развеян по ветру… Была бы рада посмотреть.

* * *

— Луковый суп, пирог со скумбрией и рагу из тыквы баттернат и нута сами себя не сделают, — наливая в кастрюлю с рагу оливковое масло, пояснила Мара. По кухне неслись ароматы чеснока, имбиря, карри, кумина, куркумы, кориандра и кайенского перца. — Подайте, пожалуйста, соль! А вы, — она обратилась к Крячко, — доставайте противень с запеченной тыквой и красным луком.

Эта женщина всех превращала в рабов и заставляла служить себе.

— Мы можем побеседовать здесь, — протягивая старинную солонку в виде желудя, успокоил ее Гуров.

Они с Крячко сели за большой деревянный обеденный стол, где, очевидно, ели слуги.

— Мара Сергеевна, что вы делали в промежутке между уходом из гостиной, где мы ужинали, до спуска в кинозал? Я увидел вас только у лестницы.

Она посмотрела на него с вызовом и отправила в кастрюлю банку томатной пасты. Красное месиво напоминало кровь.

— Я провела этот час в своей комнате. И спустилась вниз, только когда поняла, что брат не дает звонки.

— Вам не хотелось как можно скорее увидеть фильм?

— Для чего? — Она помешала рагу лопаткой и деловито обратилась к Крячко: — Вынимайте противень, если тыква и лук готовы. Это рагу — мое снадобье от всех бед. Оно взбодрит разочарованных гостей. Подадим его прямо в коттеджи с остальными блюдами перед отходом гостей ко сну. А то позвали людей и напугали до смерти. В прямом смысле.

«Так вот кто тут настоящий Вилли Вонка! Брата задушили и пригвоздили к экрану, как киношный реквизит, а она думает о настроении гостей!»

— Фильм все равно нужно закончить. И нужно, чтобы Коэн не уехал, теряя тапки, в свой Голливуд, — продолжала Шмуклер.

— Думаете, — Крячко втянул носом согревающий, домашний аромат овощей, — его остановят тушеные овощи?

— Обычные — нет. Но этому рецепту меня научила одна канадская повариха, когда я ездила на переговоры с аукционным домом «Heffel Fine Art» в Ванкувер в прошлом месяце. Заодно продала пейзаж Эмили Карр «Осень во Франции» сыну Кеннета Хеффеля, Дэвиду. — Ее грубоватый голос смягчился, когда она произнесла имя основателя компании. — Вот у кого был папенька выдающийся! Тут тебе и промышленник, и коллекционер искусства, и патриот. Продвигал канадских художников, в том числе Карр, и заставил-таки говорить о них мир…

— Вы как будто не скорбите о брате, — медленно проговорил Гуров. Ее сосредоточенность на чем угодно, кроме трупа в домашнем кинотеатре, начинала его раздражать.

— Это вопрос? — Мара деловито приняла у Крячко запеченные овощи и помешала карамелизованный рубиновый лук и золотистую, как янтарь, тыкву.

— Наблюдение.

— Не буду врать, что вы плохо разбираетесь в людях. — Шмуклер добавила в кастрюлю овощной бульон, убавила газ и ловко срезала один из привязанных под потолком пучков зелени. Когда на разделочной доске очутились укроп, чеснок, спелые горошины помидор черри, Мара тяжело опустилась на стул перед ней и с выражением отходящего в мир иной царя зверей взглянула на сыщиков. — Вы замечали, — она будто наконец провалилась в вязкую паутину мыслей человека, в чьем доме поселилась безвременная смерть, — как сливаются слова, когда говоришь «в рагу»? Все прозаично. Отправляешь в кастрюлю красный картофель, мясистые, как твой уродливый с детства нос, перцы, зрелые кабачки… И произносишь вслух, впроброс, что испытываешь к кому-то ненависть. А этот кто-то щедро платит тебе ненавистью в ответ. — Крячко заметил, что нож в ее крепких руках измельчал зубчики чеснока так, что они становились похожими на лепестки миндаля, которыми его жена Наталья посыпала пружинистые имбирные кексы. — Моя неприязнь к брату была такой же привычной, как дела по дому. Он принадлежал к ветви семьи, которую бабка, — Мара вдруг замолчала, будто испугалась прозвучавшего слова, — считала единственной. Наш с Маей дед, мать были лишь вынужденной мерой для нее. А вот покойный казак Назар, спасенный от немцев сын Левушка, внук Гриша — это другое. Она всем своим видом показывала, что только в сыне и внуке течет голубая кровь пражских ювелиров Гольдарбов. Словно в них влили все, что она смогла увезти… Знаете, моя мать была лучшим ювелиром и управленцем, чем ее брат? Мы с сестрой учились, управляли магазином, вели бизнес, торговались на аукционах лучше своего брата. А толку? Мы, как рабочие лошадки, зарабатывали деньги — Гриша их вкладывал в воплощение своих замыслов. Мы приумножали — он тратил. Думаете, — она посмотрела на сыщиков в упор, — я не знаю, что нас с Маей сейфами зовут? Почему-то считается, что, если женщина уродлива, она как бы в чем-то виновата и ее можно оскорбить. Хотя что вы об этом знаете? — Шмуклер махнула рукой на Гурова: — Милиционер, женившийся на актрисе, все равно что рабочая пчела, покинувшая улей ради бабочки, чтобы сберечь ее похожие на цветы, влекущие хищников крылья.

— Ваш брат был из числа таких хищников?

Мара точным движением разрезала зажатый в пальцах томат:

— Пока не встретил эту девку-капельницу. Кто мог подумать, что ему обломает крылья не какой-то продюсер-тяжеловес вроде бирюка Сельянова, барина Михалкова, мажора Бондарчука или восточного коварника Бекмамбетова, а лимитчица Анна Сладина — эскортница, которую предыдущий папик привез из Сен-Тропе.

— Ваша сестра неподдельно удивилась, когда мы назвали ей настоящее имя девушки. — Крячко внимательно наблюдал за тем, как искусно Шмуклер орудует ножом. Гуров знал, что его интерес не праздный. Когда-то они со Станиславом ловили бандитов, называвших себя «Боцманами», так как орудовали боцманскими ножами. Вступить в группировку могли только волжане и потомственные рыбаки. Перестройка лишила их отцов и дедов заработка, а дети и внуки зарабатывали как могли и оставляли выпотрошенные, как рыба, трупы в домиках островных турбаз. Грозным знаком, что «в гостях» у туристов побывали «Боцманы», было занавешенное рыболовной сеткой окно.

— Клуша Мая удивляется даже тому, что на эту девку запал ее сын! Я же наняла частного детектива, как только заметила, что Гриша стал дарить этой прошмандовке украшения, которые являются собственностью семьи. Он таскал ее на вручение «Ники» в серьгах-каплях с колумбийскими изумрудами весом сто пятнадцать карат. Это было любимое украшение его матери. Дядя Лева бы в гробу перевернулся от такого!

Гуров заметил, как в комнату неслышно вошла повариха Гузенко-Шмуклеров и принесла пузатую бутылку с откидной пробкой и тонким слоем пыли на толстом стекле. Мара осторожно приняла у нее поднос и подвинула к сыщикам тарелку с нарезанными помидорами, на которую повариха проворно выложила сыр дор блю, кисть японского винограда юху с крупными светло-зелеными ягодами и горсть фундука.

— Это лучшее, чем мы владеем, — усмехнулась Мара, указав глазами на темное, будто из шкафа ведьмы, стекло. — Медовуха по рецепту семьи Назара Гузенко. Гриша уважал ее больше всего.

Гуров поднес ко рту рюмку со сладким, медовым запахом, в котором чувствовались согревающие ноты перечной мяты и лесной древесины.

— Увы, мы при исполнении, — сказал он. — Какие еще ценности оказались в цепких руках девушки с амбициями торта «Наполеон»?

Лицо Мары перекосил едва сдерживаемый гнев:

— Серьги-гвоздики с бриллиантами в двадцать пять карат, которые принадлежали моей матери. Как и мы с сестрой, она небезосновательно не считала себя красавицей. Но обожала драгоценности. И потом, каждый член нашей семьи — витрина того, что мы продаем, чем владеем. Так что Мария Шмуклер славилась своей коллекцией лаконичных пуссетов, — она принялась загибать пальцы, — с жемчугом, бриллиантами, изумрудами, сапфирами Падпараджа, александритами, рубинами и турмалинами Параиба. Дядя Лева пренебрежительно называл их неделькой. Гузенко вообще много шутили над матерью… — Шмуклер опрокинула очередную рюмку медовухи. — Однако Гриша не побрезговал украсть серьги из ее любимой шкатулки.

— Почему он считал, что вы не заметите? — удивился Крячко.

— Не замечу? — моргнула Мара. — Промолчу! Как всегда делала моя мать, когда Гузенко притесняли Шмуклеров.

— И вы ответили тем, что собрали компромат на любовницу брата, ничего не сказав сестре? — предположил Гуров.

— Ну да. Мой Пинкертон разобрал по косточкам последние два года жизни этой пигалицы, считающей себя Шамаханской царицей. Помните, как у Пушкина?

Сыщики переглянулись. Медовуха была крепче, чем они ожидали.

…Вдруг шатер

Распахнулся… и девица,

Шамаханская царица,

Вся сияя как заря,

Тихо встретила царя.

Как пред солнцем птица ночи,

Царь умолк, ей глядя в очи,

И забыл он перед ней

Смерть обоих сыновей.

И она перед Дадоном

Улыбнулась — и с поклоном

Его за руку взяла

И в шатер свой увела.

Там за стол его сажала,

Всяким яством угощала;

Уложила отдыхать

На парчовую кровать.

И потом, неделю ровно,

Покорясь ей безусловно,

Околдован, восхищен,

Пировал у ней Дадон.

— Странно, что девушка так уверена в себе даже в окружении красивейших киноактрис, — вспомнив свои впечатления от появления Антигоны и ее слов о вейлах, заметил Гуров.

— «Аня Десерт», — икнула Мара. — Так она звалась в Сен-Тропе. Оказалась там благодаря какому-то балаковскому криминальному авторитету, который устроил себе на юге Франции уютное убежище от корешей. Вскоре подельники передали ему черную метку. Это, кстати, не фигуральное выражение. — Мара подлила себе медовухи. — В Прованс действительно приехал киллер, который накануне рокового выстрела подсел к беглецу в «Casino de Saint-Tropez» и на глазах у любовницы торжественно вручил ему игральную карту с круглым сажевым пятном. Аня Десерт, конечно, знала только черную метку из «Гарри Поттера», но, что дело сильно пахнет керосином, сообразила. И, отлучившись в туалет, покинула обреченную вторую половину, поступив на службу к сутенеру, поставлявшему элитных девочек богачам, приехавшим развлечься в Сен-Тропе. Одному из русских клиентов ее сервис пришелся по вкусу до такой степени, что он выкупил Аню Десерт у кота и привез в Москву. А потом умер от удушья, когда его подружка, с медицинским, между прочим, образованием, принимала душ. Но вы это и так наверняка знаете.

— Безусловно, — кивнул Гуров. — Могу я узнать контакты детектива, который на вас работал?

— Ольга Гордина из сыскного агентства «Бейкер-стрит» на Чистиках. Многие наши клиентки прибегают к их услугам, чтобы собрать компромат, когда изменяют мужья.

— Спасибо, — сказал Гуров. — Нам нужно опросить других свидетелей.

Мара тоже поднялась:

— А мне — сделать любимое, если верить «Нью-Йоркеру», блюдо Коэна. Тартар из тунца.

* * *

Через минуту сыщики шли вдоль благоухающих клумб к коттеджу «Лаванда», в окнах которого ярко горел свет и ритмично двигалась соблазнительная тень Ники Шахматовой. Казалось, актриса кружится под музыку. Не слишком переживая о страшной гибели покровителя. И это еще мягко сказано.

— Что скажешь о двоюродных сестрах жертвы? — нарушил молчание Крячко.

— Как говорится, обе хуже, — устало ответил Гуров. Ему хотелось уехать из этого поместья и наконец забыть о нем. — У Мары есть серьезный мотив. Месть за подаренные эскортнице украшения матери.

— Взбесишься тут…

— А Мая темнит, скрывая, в отличие от сестры, вражду Гузенко и Шмуклеров. При этом покрывает мужа с сыном, у которых есть очевидный мотив. Карин будет счастлив потратить деньги, которые Гузенко спускал на любовниц и дорогие хобби вроде съемок блокбастеров, на любимое ломбардское барокко. Тоже мне, мужская слабость!

— Да уж.

— А Даниэль явно спит и видит, что дядина любовница переселится в его комнату.

— Но зачем им похищать пленку? Сын явно не особо вовлечен в семейную историю. Отец вообще из другой семьи. Величие Гольдарбов, судя по твоим рассказам, вообще вызывает у него иронию.

— Может, пропажа видео нужна, только чтобы отвлечь нас от типичных личных мотивов — жадность и ревность? Из квартиры Зои Федоровой, по слухам, тоже пропала партия драгоценных камней для вывоза за границу, в том числе какой-то огромный бриллиант, на который, видимо, и охотился преступник.

— А помнишь, — спросил Крячко, — слова Бори Кривошеина? Что в ее квартире всюду валялись бирки от драгоценностей.

— И про маленькую потайную кладовку, забитую пустыми дамскими сумочками, помню.

— Видимо, спекулянты использовали их, когда доставляли покупателям драгоценности.

— Мне, Стас, больше интересно, как они транспортировали живописные полотна. А именно пропавший из квартиры Федоровой подлинник Матисса.

— Вряд ли в специальном коробе, где поддерживаются нужные температура и влажность воздуха, который мы искали, пока расследовали дело Колосовых. Не к ночи будь помянуты, черт их возьми.

— Точно. Хотя готов биться об заклад: эта семейка будет покруче порочных цветочных маньяков. Один лексикон чего стоит! Ты заметил, как Мара назвала французского сутенера Анны Сладковой?

— А то как же?! Котом. Спасибо, не шмаровозом.

— То-то и оно. Люди, понаслышке, из далекого детства, знающие о терках семьи с бриллиантовой мафией, по фене не ботают.

— Лев, ты считаешь, Шмуклеры сколотили свое состояние, проворачивая те же дела, за которые убили Федорову?

— Думаю, ювелир — недостающее звено в команде из дочери генсека, жены начальника МВД и известной актрисы, сбывавших втридорога драгоценные вещицы по обе стороны границы. Кто-то должен был придавать украшениям товарный вид.

— И слегка менять облик ворованной ювелирки для перепродажи и безопасного пересечения границы, чтобы таможенники не обнаружили вещи в списках краденого.

— Именно. В общем, надо связаться с Ванкувером и узнать, какую картину Мара продала сыну явно покорившего ее сердце владельца заводов и пароходов Кеннета Г. Хеффеля.

— Нет проблем.

— Пообщайся еще с коллегами из Интерпола. Пусть поделятся, что нарыли на Аню Десерт во времена ее неги на курорте Сен-Тропе. Уж не погиб ли кто-то из ее возрастных клиентов при странных обстоятельствах? Повлекших удушение, например?

— Аспирационное, скажем?

— Зришь в корень, Стас. Песчаные пляжи Лазурного Берега — идеальное место для утопления.

— Удушения жидкостью. Думаешь, станичная девчонка Анна Десерт — серийник?

— Маньяк-душитель, использующий разные методы реализации своего modus operandi. Савве Сытину досталось аспирационное удушение. Спасителю от сутенера в Сен-Тропе — компрессионное.

— Сдавливание.

— Гузенко — странгуляционное.

— Удавление. И последние жертвы — суррогаты ее совратителя, Саввы Сытина?

— Он не только растлитель. Вызови они с женой скорую, когда у Ани начались схватки, ее ребенок мог бы выжить. А уж если бы позволили на учет в женскую консультацию районной поликлиники вовремя встать…

— Как подумаю, что пережила восемнадцатилетняя девочка, когда рожала мертвого сына-брата два дня!..

— Без профессиональной поддержки никакая психика с этим не справится. И тут, похоже, как раз такой случай. У Анны психопатия, которая позволяет карабкаться вверх без угрызений совести. Любовника, которому грозила опасность, бросила не задумываясь. За короткий срок совершила скачок от Десерта до Дюбарри. Надо узнать, что выяснила о ней эта девушка из детективного агентства. Давай отправим Армине к ней. Пусть девушки обсудят пожирательницу мужчин.

* * *

Как только Гуров отправил Ароян данные Сладковой и собиравшего сведения о ней детектива, ему пришло ответное смс: «Оля — моя сокурсница». Набирая номер, Армине знала, что вскоре услышит в трубке знакомый хрипловатый голос и задаст вопрос, на который в любых обстоятельствах был возможен единственный ответ:

— Княгиня, встретимся?

— Ара, встретимся. На том же месте. В тот же час.

* * *

Официальной версией происхождения институтского прозвища Армине Ароян было сходство ее фамилии с популярным армянским именем Ара. Неофициальная же состояла в том, что весь Московский университет МВД России имени В. Я. Кикотя знал о присущем этой томной красотке комплексе отличницы, который делал ее стеснительной, нелюдимой зубрилкой, действовавшей всем на нервы своей непрерывно поднятой для безупречного ответа рукой.

— Ара хор-р-роший, — шипели за спиной одногруппники, и Армине съеживалась от обиды, одиноко сидя на первой парте, но продолжала прилежно записывать каждое слово преподавателя, как и полагается хорошей девочке из хорошей семьи.

Однако, когда в канун ее восемнадцатилетия выяснилось, что ей просто некого пригласить на день рождения (два десятка родственников не в счет), растившая ее мудрая бабушка Гаяне, чье имя означало «земная» и как нельзя кстати наделяло обладательницу такими бесценными для нищей беженки дарами, как оптимизм и здравый смысл, предложила ей посмотреть на общение в вузе иначе.

— Самое трудное в этой жизни, Амино, — говорила она, пока в кастрюле на медленном огне томилась аришта, — понять не то, как смешны другие. Хотя в них, особенно в родне и соседях, между нами говоря, можно много поводов для смеха найти. Самое сложное — увидеть себя другими глазами так же искренно, как если бы в толпу смотрели мы.

— Например? — грустно спросила Армине, чистившая для соуса крупный чеснок.

— Вот ты видишь аудиторию в своем институте. Юношей и девушек за партами. Ручки, тетради. И впереди — самая красивая девушка на свете, которая не дает юным воинам МВД вроде Володи Шарапова ни единого шанса вытащить ее мудрой подсказкой из беды.

В их семье обожали «Место встречи изменить нельзя».

— Какой объективный взгляд, Татик джан!

— Он ироничный, моя будущая лейтенант Синичкина, а значит, правильный!

— Вот, значит, какой ты меня видишь. — Армине смешала рубленый чеснок с мацуном.

— Я смотрю объективно, Амино. Твои сокурсники пока просто не видят, что моя внучка — лучше всех.

Поразмышляв, Армине предпочла относиться к учебе с меньшим рвением, вкладываясь в приобретение настоящих друзей. Самым верным из них стала ее полная противоположность — бесшабашная и бесстрашная Оля Гордина.

Староста группы, она по настоянию деда-десантника с детства занималась армейским рукопашным боем и, кажется, была готова применить свои навыки в деканате, когда в период жестокой эпидемии гриппа их поток при более чем пятидесятипроцентной заболеваемости не закрывали на карантин. Чудаковатый преподаватель древнерусского права, потрясенный огненной тирадой девушки в защиту студентов, начал обращаться к Гординой во время занятий «Княгиня», объяснив, что она похожа на святую Ольгу из династии Рюриковичей. Ту, что в течение года осаждала с дружиной Искоростень, где убили ее мужа, князя Игоря, а потом предала столицу древлян огню, отправив к обидчикам их же дань — подожженных птиц.

Так что вскоре первый ряд аудиторий института МВД украсила неразлучная пара отличниц — Княгиня и Ара, которые и после учебы продолжали сидеть за одним столом. Только теперь их встречи проходили в ирландском пабе «Sally O’Brien’s» на Большой Полянке, где они когда-то работали под прикрытием, выслеживая почетного гражданина Дублина Дэниела Кросби, который, подобно великим предкам, посещал знаменитый Тринити-колледж. И, подобно великим предкам, боролся с праздностью посредством упражнений с холодным оружием и тростью. Воодушевленный духом лихих девяностых, сэр Дэниел Кросби мечтал возродить в России легендарную банду кровожадных светских хлыщей «Pinking Dindies» и проводил кастинг среди потенциальных денди-гангстеров в старейшем ирландском пабе Москвы.

* * *

Невысокая, грациозная, с округлыми формами, опоздавшая на встречу Ольга сразу привлекла всеобщее внимание собравшихся в пабе мужчин. Вызывая гнев спутниц, они бесстыдно следили за тем, как она идет вдоль столиков в белой рубашке и безупречном тонком брючном костюме под легкий стук своих высоких каблуков.

Ее белые, как у эльфийской королевы, волосы, как обычно, были убраны в низкий, длинный хвост. Круглое фарфоровое лицо с персиковым румянцем сохраняло безмятежность. И таким же холодным оставался взгляд проницательных, прозрачных желтых глаз, напоминавших последний октябрьский лист.

Это была женственность, принявшая свою силу как данность, и мягкая, сдержанная эксцентричность, вызванная не желанием эпатировать, а внутренней честностью. Ольга Гордина прекрасно знала, что не щадит и не любит людей, а потому притягивала мужчин как магнит.

— Молодец, что помнишь про годовщину, Ара! — похвалила Ольга, сразу скидывая неудобные туфли под столом. — Ты боец-молодец. Фух! — Она изможденно протянула руку к одной из кружек «Гиннесса» на столике и выставила вперед руку: — Только не говори, что не помнишь?

— Два года назад завершился твой развод? — Армине стыдливо отвела глаза. В ее семье считалось, что лучше заболеть проказой, чем разрушить священный брачный союз.

Ольга лукаво улыбнулась:

— Не-а! — Она ткнула в меню, и стоявший над ними официант принял заказ. — Ну-у-у?.. А еще друг называется!

— А, дошло. — Армине рассмеялась. — Ты права. Это стоит отметить!

— Вот-вот! Опять нет повода не выпить.

Пять лет назад Ольга участвовала в операции по поимке банды киднепперов, орудовавших в мутной воде суеты и давки железнодорожных вокзалов Москвы. Ранним утром она шла по островной платформе Павелецкого вокзала, держа за руку пухлощекого, перемазанного шоколадом малыша — сына начальника ее отдела, с четырех лет занимавшегося ушу. Делая вид, что болтает по телефону, напрочь забыв о мальчике, она наконец привлекла внимание похитителей, карауливших на тесной асфальтовой косе зазевавшихся жертв.

В тот момент, когда один из преступников отвлек Олю вопросом, как пройти к табло, а второй зажал рот ребенку и попытался скрыться с пленным в толпе, «нерадивая мамаша» и «недолюбленный сын» наконец показали, чего стоят. Мальчик ловко вывернулся из рук похитителя, ударив его по голени с такой силой, что тот взвыл, заглушив на мгновение гул столичного вокзала. А поглощенная телефоном клуша мгновенно отвлеклась от экрана и с разворота сломала челюсть киднепперу, метнувшемуся на помощь подельнику.

Подоспевшая оперативная группа была вынуждена спасать страдальца со сломанной челюстью, поскольку от удара Ольги тот свалился с платформы почти под колеса подошедшего поезда. Тем временем мальчик с «матерью» догнали его хромого товарища, попытавшегося унести ноги, доковыляв до спуска в метро.

Наблюдавшие за происходящим москвичи и гости с энтузиазмом столицы фотографировали на телефоны и восхищенно аплодировали, будучи уверенными, что на Павелецком вокзале работают каскадеры и снимается экшен-фильм или боевик. Несколько человек даже попытались взять автограф у отважной Ольги и ее боевого «сына».

Начальство не оценило такой публичный успех, и Ольгу уволили, смягчив удар по карьере настоятельной рекомендацией в лучшее столичное сыскное агентство. Здесь ее жесткость, дальновидность и горячий нрав были оценены по достоинству.

В отличие от коллег, которые наматывали километры, выслеживая лимузины неверных рублевских мужей и жен, Гординой поручали дела в разы опаснее и сложнее. Ольга собирала информацию о людях, угрожавших спокойствию постоянных клиентов конторы: дармоедах, папарацци, шантажистах, внебрачных «детях», мошенниках, голддигершах, альфонсах, психах, сталкерах, миссионерах. Она вызволяла дочек богачей из коммун хиппи, проповедующих спасение через свальный грех и кровные жертвоприношения. Восстанавливала полную биографию родственников, внезапно возникших на порогах звезд. Запугивала вымогателей. Доводила до безумия преследователей, отправляя им стопки их же фотографий по пути на работу или в соседней с офисом кофейне, аквариумы, полные дохлых рыбок, коробки шоколада с беловатым налетом и увядшие, дурно пахнущие цветы. За шесть лет работы в агентстве она привыкла к этому хороводу мишеней. Однако «вейла» Григория Гузенко запомнилась даже ей.

— Пройдоха-продюсер, к слову, тоже частенько захаживал к нам на «Бейкер-стрит». Собирал информацию на снимавшихся у него потом актрис. Кто с кем спит. Кто чего боится. Кто чужие детские фотки выкупил. У меня сложилось впечатление, что ему нравилось контролировать красивых женщин. Использовать их слабые места, чтобы подчинять, то есть обладать, — с аппетитом жуя высоченный гамбургер, поданный с картофелем фри и острым томатным соусом, вспоминала Ольга. — Ара, прости за чавканье, но погоня за этим папарацци меня утомила! Чувак сделал себе имя на фото селебрити-свингеров. Можно подумать, — она презрительно фыркнула, потянувшись к пинте Гиннесса, — голым Дибровым кого-то обрадуешь! Или удивишь. Этот порочный старпер поет в клубешниках «Ром и пепси-колу», позоря святые имена Цоя и Науменко, а я вынуждена прикрывать его задницу, отбирая у папарацци фото, сделанные из камина в разгар свингер-пати, где на переднем плане еще и маячит этот пьянчужка-актер Панин.

— О боже! — выронила ломтик фри Армине.

— Да расслабься! Не Андрей, а Алексей. — Ольга с сожалением отправила в рот последний кусок гамбургера. — Господи, прими за лекарство! — вздохнула она, делая знак официанту, чтобы заказать еще. — Ладно. Давай помянем мою службу в органах. Я расскажу тебе, какой подарок мне преподнес бывший супруг. Все не успокоится, представляешь? Покажу фото сталкера Джуны, которым сейчас занимаюсь. И посплетничаем наконец про Аньку Десерт, русскую эскортницу, успевшую пожить на лучших частных виллах Сен-Тропе.

* * *

— Да мне не выгодна его смерть, — процедила Ника, скрещивая ноги в кресле и ежась, несмотря на украшенный стразами, бархатный спортивный костюм. — Он мне роли давал. Где бы я еще сыграла героиню второго плана, для которой сама Алина Будникова костюмы шьет! Вы же слышали, — она надула губки, как маленькая девочка, которой не хватило подарка на елке в детском саду, — что этот горлопан Гурин мой актерский талант оценил?

— Он лукавил, — невозмутимо отбился ото лжи Гуров. — Я видел, как перед ужином вы шли к нему на свидание в коттедж.

— Ваня позвал меня в «Тимьян», — Ника потянулась за бокалом, — чтобы порепетировать. Делай мы это открыто, Верка бы не позволила. Или заявилась бы устроить скандал.

— Ее можно понять, — согласился Крячко. — По нашим данным, Гурин переводит на ваш счет крупные суммы каждую неделю. Вы вдвоем запечатлены на видеокамерах SPA, которое он оплачивает каждую среду. Наконец, платье, в котором вы появились на премьере любовной комедии, где сыграли, кстати, разлучницу, тоже оплатил он. Ваше долгое пребывание в примерочной очень запомнилось продавщице бутика «Шанель».

— Как бы отреагировал Гузенко, если бы узнал, что его предала любовница, которой он делает карьеру?

— Прибил бы, конечно. — Шахматова повернулась к керамической аромалампе на столике и нервно щелкнула зажигалкой, чтобы поджечь фитилек новой свечи. — Простите, но чертова лаванда все-таки успокаивает!

Актриса капнула в верхнюю чашу масло, забыв про воду.

«Нервы окончательно сдали», — подумал Гуров. Он заметил, что кувшин с водой стоит далеко и Нике будет неудобно идти за ним босиком.

— В общем, полгода назад Гриша и правда бы рвал и метал, — опустив глаза, произнесла скороговоркой Ника. — Но эта Дюбарри его околдовала. Он со мной почти не виделся. Только поганые туфли, как свое клеймо, перед тусовками завозил. И конечно, подарки, которыми он ее заваливал, мне не снились. Он ей даже какие-то фамильные цацки вручил. Меня про них Мара спрашивала.

— То есть измену бы он вам простил? — уточнил Крячко.

— Ну, как «простил»? — пожала плечами Ника. — Отомстил бы лайтово.

— Каким образом? — сказал Гуров.

— Использовал бы наш роман для пиара фильма. Мол, две звезды, поддавшись страсти, забыли обо всем в объятиях друг друга. Искры прямо летят с экрана. Кукольный театр! Только одно представление! Торопитесь! Торопитесь! Торопитесь! Мы разыграем перед вами комедию под названием «Девочка с крашеными волосами, или Тридцать три подзатыльника». Меня будут колотить палкой, давать пощечины и подзатыльники. Это очень смешная комедия!

Она заговорила отрешенным, полным печали голосом Пьеро, и Гуров удивился про себя: «Хорошая актриса!»

— А такая реклама от Карабаса Барабаса не помешала бы вам поехать в Голливуд с Коэном? — спросил Лев.

— Коэн!.. — Ника криво усмехнулась. — Неужели вы думаете, что ему нужна русская Анджелина Джоли, если он уже снимал настоящую? Он же откровенно блефовал за ужином. Льстил людям, которые ему в подметки не годятся. «Не удержался и посмотрел, есть ли записка под золотыми орешками лукоморской белочки»! — передразнила Ника. — Все это спектакль, и особенно его комплименты мне!

Наконец эфирное масло яростно зашипело на огненной поверхности чаши без воды. Ника вскрикнула и плеснула в нее содержимое своего бокала. Испугавшись вспышки пламени, Гуров ринулся к ней.

— Да это не «Веспер», — отпрянула от него Ника. — Вода, а не алкоголь!

Сыщики замерли в недоумении.

— Так… — наконец произнес, опускаясь в свое кресло, Гуров.

— Я бросаю в воду цедру или подкрашиваю ее чаем, чтобы получить бледно-соломенный цвет. И все думают, что я по-прежнему верна коктейлю «Веспер», который пил Бонд. А не отказалась от алкоголя, потому что беременна. Какие мне теперь трюки, экшен и Коэн?!

— И табак из коттеджа Коэна вы украли для пущей убедительности? — догадался Гуров.

Крячко захлопнул свой блокнот и хмыкнул.

— Ну да. — Ника шкодливо улыбнулась. — Сейфы сразу включили жадность и не заметили, что я ем с большим аппетитом и начинаю поправляться. Эти фокусы полезнее для ребенка, чем чертов корсет!

— Вы будете прекрасной матерью. И находчивой, — мягко посмотрел на нее Гуров.

— Судя по всем этим ухищрениям, отец ребенка не Гузенко? Иначе вы бы уже предъявили свои права на наследство. — Крячко было неловко продолжать допрос, но дело есть дело.

— Конечно. — Ника кивнула. — Хотя врагу не пожелаешь стать частью этой семейки. Ваня не подарок, но он другой породы. Не то что эти…

— Зато теперь можно ничего не скрывать, — заметил Гуров.

— Вовсе нет! — запротестовала Ника. — Мы боялись не столько Гузенко, сколько Ножкиной.

— Что она перестанет писать сценарии под Гурина или изменит их?

— Это-то ладно, — потянулась за печеньем Ника. — Она способна на все, даже убить меня. Она потеряла ребенка, когда заканчивала какой-то старый сценарий для Гузенко. Ваня знает. Она ему говорила. И Гузенко потом из этого сделал шоу. Заставил Веру пойти на эфир «Я сама» к Меньшовой.

— Кто был отцом ребенка?

— Кто-то из наших. Кино — одна большая постель, — пожала плечами Ника. — Слушайте, — она жалобно посмотрела на сыщиков, — можно я посплю? Последние месяцы сплю, как слон.

— Только ответьте еще на один вопрос.

— Это я могу.

— Вам когда-нибудь приходили записки с угрозами? Требованиями отказаться от роли?

— Что вы! — Ника махнула рукой. — Я слишком мелкая сошка, чтобы устраивать для меня целый «Газовый свет»!

— Простите? — не понял Крячко.

— Это триллер, в котором муж заставляет жену сомневаться в своих впечатлениях, убеждая, что она сходит с ума, — пояснила Шахматова. — Гриша говорил, что Альфред Хичкок поступал так с кем-то из своих старлеток. Убеждал начинающую актрису, что вся съемочная группа считает ее бездарностью, что она является мишенью всеобщих сплетен и только ему, старине Хичу, она может верить. В результате к концу съемок молодая женщина была на грани нервного истощения и паранойи. Но это было именно то состояние, которое хотел видеть в кадре режиссер.

— Гузенко была близка такая модель поведения? — спросил Гуров.

— Конечно. Он воспринимал заглавных актрис как некий приз, от которого важно добиться покорности, идя на хитрости.

— Понятно. Отдыхайте, — с искренней заботой сказал Гуров.

— И налегайте на витамины. Одной водой сыт не будешь, — поддержал Крячко.

* * *

— Надо раздобыть запись передачи, — сказал Лев, как только они со Стасом вышли из пахнущего лавандой домика.

— Куда теперь?

— В «Тимьян». К Гурину.

— «Розмарин» и «Табак» пропустим?

— С женой я позже поговорю. А Коэн пусть пока помаринуется.

— Интересно, он знает, что это такое?

— Меня больше волнует, откуда он знает про Лукоморье.

— Ну, образованный человек. Начитанный. Поклонник русской культуры. У них там, говорят, Толстой, Достоевский и Чехов в моде.

— Они писали прозу. Ее проще перевести. Поэзию лучше в оригинале прочесть…

— В свое время. — Крячко постучал в дверь «Тимьяна», чуть не наступив на лужайку перед коттеджем с невысоким полукустарником с мелкими, ароматными листочками. — Тьфу ты! И правда тимьян.

* * *

Гурин сидел напротив сыщиков за столом, на котором стояли нарциссы. Он указал на них взглядом:

— Уверен, что это намек.

— Сестры Шмуклеры, — спросил Крячко, — вас недолюбливали?

— Мара и Мая? — удивился актер. — Нет, конечно! Я на шестнадцатилетии Даниэля пел.

— Значит, Гузенко? Думаете, он знал о вас с Никой? Как и мы, — пошел в атаку Гуров. Гурин затравленно посмотрел на него. — Про ребенка нам тоже известно. Расскажите свою часть истории. Уж как есть.

— Я не убивал его! — Иван нервно закурил дорогую трубку.

«Так вот они где в итоге оказались!» — подумал Гуров.

— Мне Гузенко был нужен. У нас мало кто снимает исторические фильмы. А он взялся! Значит, у меня бы в ближайшие годы проблем с работой и гонорарами не было. Только руку протяни!..

— И любовная связь с Никой бы на отношение ее, скажем так, покровителя не повлияла? — спросил Крячко.

— Ну, какое-то время он бы меня ненавидел, а потом простил ради выгоды. Мы, конечно, не Элизабет Тейлор и Ричард Бартон или Вивьен Ли и Лоуренс Оливье, но кассу сделаем. И потом Гузенко бы понял, что это не пустая интрижка с первого взгляда, каких полно в нашей среде. Я не скрывал, что мне Ника сначала не понравилась вообще.

— Как и Вера? — дополнил Крячко.

— Как и Вера. Поймите меня правильно. Она интересная внешне. Талантливый сценарист. Но она гадит людям! Ей сломать нашему брату карьеру — раз плюнуть. У меня был приятель Коля Власов, баритон из воронежской оперетты. Он ей отказал, потому что женат по любви. Теперь о кино не грезит…

— Между вами было соперничество?

— Да типун вам на язык! Я крестный его старшего сына. И он сам мне к Вере подкатить посоветовал.

Сыщики обменялись взглядом «Высокие отношения!».

— У нас разные голоса, но одно амплуа. Роль, написанная для него, подошла бы и мне.

— То, что Вера проделывала с актерами, походило на обращение Гузенко с актрисами? — задал вопрос Крячко.

— Пожалуй. Хотя он скорее наслаждался властью, а она — мстила.

— Отцам своих детей?

— Говорите во множественном числе, — констатировал Гурин. — Значит, и это знаете.

Сыщики кивнули.

— Она их имен никогда не говорила. Сеня, правда, от какого-то писателя-неудачника из ее родного города. Графомана, который большего величия, чем членство в региональном отделении Российского союза писателей, не видел. Ему хотелось, чтобы жена, помимо школы, подрабатывала репетиторством. А не грезила о статуэтке «Оскар» за лучший сценарий на полке. Когда она посадила их маленького сына на заднее сиденье штампованной рухляди, отправляясь покорять столицу, он сказал: «Мать ты такая же скверная, как драматург». И перекрестился, конечно. Про отца потерянного ребенка Вера только говорила: «Подвернулся на съемках». Но я думаю, он просто был сильнее меня и других ее марионеток-подкаблучников. Ей было нечем его подкупить.

— Почему у нее произошел выкидыш? — спросил Крячко.

— Из-за писем. У нее как раз выстрелил «Колдовской браслет». Предложения от продюсеров посыпались как из рога изобилия. В том числе от Гузенко. Он заказал ей сценарий мелодрамы о событиях тысяча девятьсот двенадцатого года, когда Александра Федоровна не дала свершиться помолвке старшей из Великих княжон, Ольги, с Великим князем Дмитрием Павловичем. Императрица отомстила ему за травлю Распутина, за что несостоявшийся жених святоше, конечно же, отомстил.

Гуров поднял бровь:

— Лихо.

— Кто бы спорил. Но тогда уже активно обсуждалась тема торжественного перезахоронения царской семьи, и Вера пошла на какое-то ток-шоу на телике. Сцепилась там с каким-то юрким депутатом. Растянула его на своей вербальной дыбе в прямом эфире, как только она и умеет. В общем, она уверена, что именно тогда этот сталкер ее и увидел. Стали приходить письма с угрозами. Детские чепчики, вымазанные в крови. Однажды она пошла работать над сценарием в Ленинку. И там кто-то из студентов передал ей книгу. Якобы по просьбе только что покинувшего читальный зал мужчины.

Сыщики насторожились.

— В книге была ее фотография из какой-то статьи про «Колдовской браслет». Преследователь ее изуродовал… — Иван помялся.

— Выколол левый глаз? — подсказал Гуров.

— Да… А откуда вы знаете?

— Это наша работа.

— А вам когда-нибудь приходили такие письма? — спросил Крячко.

— Мне?! Нет. Я такие вещи еще в Воронеже проходил. Мне бандиты, содержавшие моих обожательниц, домой звонили. Так что у меня, считай, привычка. Я угроз не боюсь.

* * *

Коттедж «Кардамон», как затерянный корабль, плавал в музыке тибетских чаш. Вера Ножкина бродила по нему в мерцании ароматических свечей.

— Кто там? — рявкнула она, распахнув дверь. И осеклась, увидев на пороге Гурова и Крячко. — Здрасте!..

— Добрый вечер, — дружно ответили сыщики, сразу заметив на кровати открытый чемодан, заполненный скомканными вещами в явной спешке.

— Погостить не останетесь? — светским тоном спросил Гуров.

— Нет уж! — Ножкина схватила со стола и засунула в специальную сумку ноутбук. — А вас это удивляет? Здесь вообще-то человека убили!

— Меня не удивляет, — Гуров подчеркнул отрицательную частицу, — когда место преступления стремится покинуть тот, у кого есть серьезный мотив.

Сценарист замерла:

— Простите?..

— Я говорю о вашем конфликте с продюсером по поводу изменений в сценарии, — придержал основные козыри Гуров, — который произошел за ужином.

— Ах, это! — Ножкина опустилась на диванчик и натянуто улыбнулась, указав на кресла напротив. — Присаживайтесь.

— Спасибо, — коротко ответив Крячко.

Вежливость позволяет фигурантам сразу выделить «хорошего полицейского» и довериться ему.

— Гузенко часто унижал вас на людях? — гнул свою линию Гуров.

— Он пытался, — кивнула Вера. — Но я умею за себя постоять. Мое единственное жесткое требование к режиссерам и продюсерам: «Есть проблемы в сценарии — говори мне. Свой текст я сама переделаю».

— Не очень-то вы были готовы исправлять «Легкое дыхание», — поддел Гуров.

Она поджала губы:

— Моя концовка была бы логичнее.

— По словам продюсера, вам просто не хватает опыта и таланта, чтобы ее недостатки оценить, — продолжал давить Гуров.

— А по-вашему, старик, который разбирался только в дорогих тапках и шлюхах, разбирался в кино лучше?! — вспылила Ножкина. — Для Гузенко кино никогда не было искусством! Так, способом быстро потратить много денег!..

— Но ведь с «Легким дыханием», — осторожно заметил Крячко, — совсем другая история.

— Вы про то, что он решил рассказать о Холокосте на примере своей семьи? — Ее смех прозвучал, как треск надломленной ветки. — Я же профессиональный историк! Так что держите меня семеро.

— Что вы имеете в виду? — уточнил Гуров.

— То, что, работая над сценарием, я провожу часы в архивах, говорю со свидетелями событий, читаю их мемуары, восстанавливаю генеалогическое древо героев. И конечно, проверила всю ту чушь, которую Гузенко выдал за судьбу прототипа героини. Не было среди евреев, убитых в гетто в Слободке, чешских ювелиров Гольдарбов! Потому что Гольдарбы — ленинградские ювелиры-ростовщики, которые в блокаду скупали антиквариат и ювелирные украшения за бесценок, обещая помочь с побегом евреям, у которых была богатая родня за рубежом.

— Город был окружен, — напомнил Гуров.

— Люди с большими деньгами — а Гузенко баснословно нажились на чужой беде — могут найти лазейку в мутной воде, особенно если та темна от крови, пролитой на мировой войне…

— Значит, история Ханны Гузенко и Ривы, красивой, как бунинская Ольга Мещерская, полностью выдумана? — спросил Гуров.

Ножкина достала из морозилки замороженный чай с облепихой и имбирем и залила его кипятком:

— Не совсем…

Вера медленно мешала оранжевую смесь, говоря так тихо, словно это не она, а само время раскрывает свои тайны перед детективами.

— По легенде, однажды к Гольдарбам пришла женщина, у которой умирали от голода три юные дочери. Младшая из них действительно была невероятно красива и женственна. Мужчины были готовы умирать от голода, отдавая ей свой паек. — Вера поставила на поднос кружки с горячим чаем и вазочку с песочным печеньем. — Ростовщики купили у ее матери за бесценок несколько бережно хранимых драгоценностей, в том числе семейный талисман — кулон в виде золотого слитка, который ее предок привез, разбогатев на приисках Клондайка. Потомки его брата, оставшиеся в Соединенных Штатах, были готовы принять погибавшую в СССР родню. Женщина оплатила дорогу для дочерей, но Гольдарбы обманули ее. И вся семья погибла от голода и не менее страшного мучения — надежды. Говорят, в том, чтобы извести их, особенно усердствовала старшая из детей ростовщика — огромная и косолапая, как медведь. С мясистым шнобелем на тяжелом, покрытом экземой лице.

— Вам никогда не хотелось отомстить Гузенко за загубленные ими жизни, в том числе вашего нерожденного ребенка? — спросил Гуров.

— Хотелось, конечно. Но, видите ли… Мы, историки, суеверные люди. Если кто-то нечестным образом получает талисман семьи, сверхъестественные покровители рода сначала сожгут его душу, а потом накажут.

— Сожгут его душу? — повторил Крячко.

— Заставят погрязнуть во всех пороках, пуститься во все тяжкие, своими руками вырыв себе могилу. Какой вред по сравнению с этим могу причинить я? — Она пожала плечами. — Разве что испортить Гузенко званый ужин намеками на лживость его истории, как и собиралась. Но разговор сразу ушел в другую сторону. Дальше вы знаете.

— Кто еще мог знать о том, что история Гольдарбов — фальшивка?

— Члены семьи, конечно. И Карин. Он, кстати, не такая уж бесполезная декорация. А хороший ученый-искусствовед.

* * *

Когда Ольге принесли третью пинту пива, она наконец заговорила о Сладковой.

— Я за Анькой Десерт полгода следила. До Анны там, как до Пекина. — Година положила руку на грудь. — Ара, поверь! В общем, она подцепила Гузенко в «Ниармедике», куда пришла после смерти усопшего папика. Того самого, на котором приехала из Сен-Тропе.

— Имя-то у него есть?

— Было. Илья Васильевич Герасимов — владелец сети занятных аптек.

— Я правильно поняла слово «занятных»?

Ольга расхохоталась:

— Нет. Ничего незаконного. Только натуральная косметика. Дедушка подсмотрел эту идею в Париже. И вуаля! Каждая среднестатистическая москвичка может купить бальзамы для губ с маслом кокоса и пчелиным воском, сухие духи с эфирным маслом лаванды или заживляющую мазь с маслом ши.

— Как мило.

— Дедушка и сам лечился снадобьями, так что ни у кого не возникло вопросов, когда он умер от обострения давнего заболевания щитовидной железы.

— Повезло Сладковой!

— Она вообще девка фартовая. Познакомилась с Гузенко, состроила бедного котика с лапками, и дедуля почувствовал себя альфа-самцом. Сразу предложил ей уйти с работы и вести с ним светскую жизнь. Уговаривать дважды Анечку не пришлось. Она написала заявление об увольнении в тот же день.

— И ты начала копать с опроса бывших коллег?

Ольга подмигнула, указав на Армине пальцем:

— Бинго! Медсестрички, которые продолжили ставить клизмы и капельницы, оказались весьма разговорчивыми. О санитарках я даже не говорю.

— Женская зависть — наше все.

— И мужская тоже. Медбрат, которого Аня отшила, мне полдиктофона наговорил. Короче, по их словам, пациентов она терпеть не могла, но юлила перед болезными пожилыми богачами, особенно теми, кто на последней стадии рака или еще как-то при смерти.

— Использовала психологический перенос, обратный эффекту Флоренс Найтингейл.

— Ага. Пациент влюбляется в медсестру или врача, поскольку они воспринимаются как оплот безопасности и вызывают у него чувства, которые он испытывал к значимым людям из прошлого, например, родителям.

— Да уж. Приятно, когда твоя мать так выглядит.

— Кстати, о детско-родительских отношениях. Дети порочных старикашек, стоявших одной ногой в могиле, — подмигнула Ольга. — Те почти всегда были на страже папенькиных денег и выгоняли пронырливую охотницу за наследством из отцовской палаты. Кроме того, у Сладковой был непродолжительный роман с ведущим хирургом клиники Вадимом Абрамовичем Слицким. Когда светило медицины пригласили в перинатальный центр в Бостоне и стало понятно, что Аню он с собой не берет, а квартиру оставит дочери, окончивающей МГУ, бывшая жена нашла его мертвым на так и не разделенной ими после культурного развода даче.

— А причина смерти?

— Обтурационное удушение.

— Подавился?

— Вишневой косточкой, — увлеченно жуя, ответила Ольга, — из домашнего варенья.

— Красиво! Эта девушка обидчиков не прощает…

— Камеры слежения на выезде из СНТ зафиксировали машину Сладковой, которая выезжала из дачного поселка примерно в момент смерти. Но та, конечно, утверждала, что возлюбленный в момент расставания был жив-здоров и садился пить чай. Знай она, что в пироге таится такая опасность, сама бы съела все до крошки. И бла-бла-бла. Горничная, кстати, ее слова о том, что погибший на момент ее отъезда был жив, подтвердила.

— В общем, Анна Десерт прошла по краю. И на сей раз выбрала бездетного Гузенко. Интересно, в Сен-Тропе пострадавшие тоже были?

— История умалчивает. Но что-то слишком легко и дешево она отделалась. Обычно сутенеры от живого товара не отказываются. Особенно когда речь идет о молодых девочках, которые еще долго будут приносить деньги. А Ане было далеко до пенсии.

— Что дала слежка за ней с Гузенко?

— Ничего особенного. Она тянула из него подарки, пожинала плоды звания музы, дала глянцу уровня «Домашний очаг» пару интервью.

— Как-то вяло…

— Согласно прослушке, Сладкова иногда заводила с ним разговор о каком-то подлиннике Матисса. Всегда вскользь. Когда продюсер был благожелателен и в подпитии. Когда я доложила об этом заказчице, она велела прекратить слежку. Причина не мое дело.

— Зато мое. Уголовное дело.

— Тебе и карты в руки.

* * *

Когда «Mazda Miata» Ольги отъехала от паба, управляемая ее примчавшимся на выручку поклонником, Армине позвонила начальнику:

— Наклонности Сладковой подтвердились. Предыдущие любовники — владелец сети аптек Илья Васильевич Герасимов и хирург клиники «Ниармедик» Вадим Абрамович Слицкий умерли при до смешного естественных обстоятельствах. Если не считать присутствие Ани Десерт.

— Тоже мне ядовитая конфетка!

— Насчет ядов, если честно, я и думаю.

— Так навести Санина в его царстве Аида. Пусть выскажет свое авторитетное мнение. Понадобится эксгумация для подтверждения — связывайся с родственниками, оформляй документы. Коллеги из Интерпола нас поддержат.

— Значит, были-таки жертвы в Сен-Тропе? Сутенер бы ее иначе так просто не отпустил.

— Один нью-йоркский биржевой брокер приехал туда, арендовал яхту и русскую девушку по имени Анна Сладкова, а потом утонул в состоянии глубокого алкогольного опьянения.

— Как ее дядя-совратитель.

— Именно.

— Лев Иванович, можно вопрос?

— Ни в чем себе не отказывай.

— Такие преступники меняют сферу деятельности?

— Например?

— Могут перейти от убийств к краже предметов искусства?

— Если эти предметы плохо лежат. В квартире бездыханной жертвы. К чему ты клонишь?

— Сладкова пыталась выведать у Гузенко информацию о каком-то подлиннике Матисса. Мара узнала об этом от частного детектива и сразу отозвала заказ на слежку за братом.

— Когда?

— Около месяца назад.

— Когда Шмуклер метнулась к потомкам обожаемого Кеннета Хеффеля и продала им картину Эмили Карр. Побоялась, что и эта реликвия тоже перейдет к Дюбарри, как серьги с бриллиантами и изумрудами ее матери и тетки? Учитывая давнее соперничество ветвей клана, у Мары серьезный мотив, — сказал Гуров. — Ладно. Разрабатывай дальше версию, что Гузенко — очередной эпизод серии убийств, совершенных Сладковой. Запроси все дела: ее дяди, бывших любовников. Утром возвращайся с Портновым и проведи допрос мадемуазель. Для проформы. Только общие вопросы. Где были в момент убийства? Как давно и какими отношениями связаны с жертвой? Пусть поверит, что не интересна следствию, раз к ней не пришли мы с Крячко.

— Есть!

— Пусть построит глазки нашему молодому отцу. Это придаст ей уверенности, что все опять сошло с рук. И усиль впечатление. Поинтересуйся, не собирался ли Гузенко делать ей предложение. Пусть смекнет, что мы считаем, будто его убрали родственники, пока не увеличилось число наследников.

— Хорошо.

— Потом отправляйтесь в коттедж «Ваниль».

— К девушкам, которые повелевают огнем?

— К ним самым. А мы со Станиславом завтра поговорим с Марой Сергеевной откровенно. Пора наконец выяснить, откуда столько денег у этой дружной семьи.

* * *

— Как все прошло? — спросил Гуров у Крячко, успевшего связаться со специалистами Эрмитажа и Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина.

— Одухотворенно, — вздохнул тот. — Мария Фридриховна Аркадакская из Санкт-Петербурга отвечала на мои вопросы, стоя перед полотнами «Танец» и «Музыка». Екатерина Арнольдовна Красинская из Первопрестольной вещала, не отходя от картин «Арумы, ирисы и мимоза» и «Испанка с бубном».

— Впечатляет.

Они шли вдоль коттеджей, наслаждаясь прохладой позднего вечера.

— Я прямо в школе себя почувствовал, — пожаловался Стас. — Этой деталью художник хотел сказать… Хорошо хоть, сочинение по картине не надо писать.

— Это мы еще посмотрим.

— Тьфу на тебя!

— Ладно, ладно! Я тебе сочувствую. Страдал-то не зря хоть?

— Когда сопоставил прочитанные лекции по авангардному искусству и утерянным полотнам Матисса сотоварищи с рассказом Бурова, все встало на свои места.

— Как старик?

Петр Петрович Буров был легендой советского сыска, который расследовал кражи произведений искусства и ловил фальсификаторов. Его картотека художников и скульпторов, занимавшихся подделкой шедевров, была востребована даже у Команды карабинеров по защите культурного наследия — особого подразделения итальянской полиции.

— Ходит в какую-то группу здоровья на стадионе недалеко от дома. Говорит, рядом на гимнастических мячах занимаются дамы пятьдесят плюс, посвятившие себя восстановлению мускулатуры тазового дна. И каждая там как с картин Рубенса. Чувствует себя как в музее. Но живенько.

— Ну, если живенько, то лучше. Мне жена рассказывала со слов Наташи Аринбасаровой, с которой дружит…

— Так, Лев. — Крячко стал серьезен. — Нашей дружбе конец, если ты мог и не стал меня знакомить с женщиной мечты.

— А твоя Наталья? А пироги?!

— Супруга — моя душа. Тыл. Но если и есть на земле кто-то, в кого я мог влюбиться до нее и вся жизнь пошла бы по-другому, то это девочка из фильма «Первый учитель». Какие скулы, улыбка… Глаза какие!.. Так что она говорила?

— Что, когда стала женой Кончаловского, свекровь водила ее по соседям на Николиной Горе и хвасталась всем: «Чистый Гоген!»

— Это который странный художник? Эти Кончаловские-Михалковы — буржуи!

— А жена еще говорит, что у меня профдеформация… А то я так устал от этого поместья с его обитателями, что самому скоро группа здоровья понадобится.

— Я с тобой.

— Выпьем и вступим, Стас. А по нашему-то делу Буров что сказал? Не томи.

— Видишь ли, в восемьдесят первом году в Союз приезжал некто Корнелиус Гурлитт, скромный немец, сын дрезденского погорельца Хильдебранда Гурлитта. Тот был директором художественного музея города Цвиккау. Нацисты, конечно, поперли его за еврейское происхождение. Но прежде…

— Предложили прибрать в комнатах, вымыть окна, натереть пол, выбелить кухню, выполоть грядки, посадить под окнами семь розовых кустов, познать самое себя и намолоть кофе на семь недель? — ехидно процитировал старую сказку Гуров.

— Вроде того. Гурлитту поручили продать иностранцам коллекцию конфискованных властью шедевров авангардного искусства. Пикассо, Матисс, Клее, Шагал… Всего полторы тысячи работ.

— Так, по мелочи…

— Расстаться с ними Гурлитт не смог.

— Наш человек!

— Потом всем пару лет было не до этого. А после войны Хильдебранд заявил, что все, что спрятано непосильным трудом…

— …все же погибло!

— И прокатило, — невозмутимо продолжил рассказ Крячко. — В пятьдесят шестом немецкий брат подпольного миллионера Корейко умер, и все, очевидно, перешло к сыну, скромному коллекционеру искусства. Он привлек внимание немецких коллег дважды. В семьдесят девятом, когда возвращался из поездки в Флоренцию, откуда привез несколько посредственных уличных акварелей и несколько десятков тысяч долларов.

— Начал сбывать папенькино наследство.

— И в восемьдесят первом, когда провозил несколько сотен долларов, возвращаясь из СССР. Его передвижения здесь проверили. Сходил в Мавзолей Ленина. Посетил пару крупных музеев. Пообщался с несколькими известными людьми: парой искусствоведов, реставраторов, молодым художником Леонидом Пурыгиным.

— И пожилой актрисой Зоей Федоровой в доме четыре дробь два на Кутузовском проспекте?

— Чтобы взять автограф в память о покойном папеньке, нежном любителе Пушкина.

— И советской комедии «Музыкальная история» сорокового года, в которой великий тенор Сергей Лемешев играет таксиста Петю Говоркова, который в любительском спектакле роль Ленского?

— А Зоя Федорова — его возлюбленную, диспетчера таксопарка Клаву Белкину.

— Красиво, — кивнул Гуров.

— А главное — с уважением к отечественной культуре.

— Значит, Корнелиус Гурлитт продал Матисса спекулянтке Зое Федоровой, — подытожил Лев Иванович.

— Та как раз после нескольких неудачных попыток эмигрировать получила заветные документы на выезд из СССР, потому что дочь подключила все связи.

Лев умолчал, что он, сын генерала, в юности знал Вику Федорову, дочь советской актрисы и военного атташе при посольстве США, контр-адмирала ВМС США Джексона Роджерса Тейта. Девушку с европейской изысканностью, высокими скулами, густыми бровями, четко очерченным носом и бездонной печалью огромных зеленых глаз, которая не исчезала даже в момент улыбки. Так сходятся в момент затмения солнце и луна, обостряя в нас давние тревоги и мучительное томление.

Гуров помнил ее резковатую пластику — единственное, что выдавало внутреннюю порывистость, спрятанный глубоко внутри вулкан страстей. Если в Марии была нежность, которую хотелось окружить заботой и защитить, то в Виктории — всепобеждающая сила хрупкости, притягательное совершенство одиноких ледяных скульптур.

Он тогда не решился даже заговорить с ней, пригласив на танец. В итоге музыка закончилась, и Виктория, подождав секунду, отошла в сторону, а потом ушла с другим кавалером — разговорчивым и лживым сыном проректора МГУ.

Вот почему Гуров, как никто, понимал слова Стаса о Наталии Аринбасаровой — женщине, с которой вся жизнь могла пойти по-другому. Ну, уж теперь, как есть. Вика — звезда советского кино, которая живет в далеком, уютном городке Маунт-Поконо штата Пенсильвания. Он, кажется, подбирается к разгадке давнего убийства ее матери в Москве.

— Кстати, о дочери. Незадолго до убийства мать передала ей в США дорогую картину, продажа которой должна была обеспечить им долгую безбедную жизнь за рубежом. Однако, попытавшись сбыть полотно, Виктория узнала, что оно поддельное. Буров думает, что, когда подлог обнаружился, Зоя Федорова попыталась наказать продавца, и тот убрал ее, чтобы продолжить бизнес. Может, Гузенко знал этого человека?

— Конечно. Кто из нас не знает членов своей семьи?

— Предлагаешь изменить план и снова допросить Мару и Маю? Или Даниэля с Кариным?

— Успеется. Поговорим с Робкиным.

— Кем-кем? — захохотал Крячко. — Это у бравого каскадера Робина такая на самом деле фамилия?

— Вот представь.

— Представил. Бедный мужик.

— Сейчас на эту сироту казанскую и посмотрим.

* * *

Сыщики застали свидетеля за поеданием лукового супа и пирога со скумбрией. Горничная, принесшая ему позднее угощение, приветствовала их кивком.

— Вы предпочтете поесть здесь или принести все блюда в ваши коттеджи? — обратилась она к гостям.

— Наши коттеджи? — переспросил Станислав, с тоской готовившийся к долгой дороге домой.

— Для вас подготовили коттедж «Бадьян», следующий в аллее. Мара Сергеевна распорядилась растопить там камин и принести туда специальный подарок — бутылку семейной медовухи, которую вы не смогли попробовать, говоря с ней.

— Очень любезно с ее стороны. Предпочту поесть, когда попаду в свой коттедж.

Гуров согласно кивнул. Девушка удалилась.

Крячко выглядел смущенным. Может, эти люди были не так уж плохи?

— Вас подкупают, — небрежно бросил Робкин. — Свою медовуху, я так понимаю, можно не предлагать.

— Безусловно, господин Робкин, — с широкой улыбкой под смешок Гурова ответил Крячко.

Каскадер сморщился.

— Как оригинально! Всерьез думаете, что в киношной среде по моей фамилии ни разу не прошлись?

— Извините, — холодно произнес Гуров, садясь напротив. Напарник последовал его примеру. — Где вы были в момент убийства?

— Это когда? Слушайте, я в кино не только снимаюсь, но и смотрю его! Я сейчас отвечу, а вы скажете: «Мы не называли точное время! Его знает только убийца! В кандалы его!»

— В наручники, — поправил Лев.

— Тем более. Кандалы стильнее. И они нравятся женщинам. Романтика. — Он улыбнулся. — Я проверял.

— Гузенко погиб в течение часа после того, как покинул гостей.

— Мы провели его вместе, — быстро ответил Робин. — Я был с вами и Марией, потом мы спустились в кинозал, а там… Бр-р-р! Как вы такое выдерживаете?

— Без такого зверского аппетита, — Гуров кивнул на тарелки, — как вы.

Каскадер устало посмотрел на него:

— У меня был тяжелый день. Могу я поесть спокойно?

— Безусловно.

В коттедж со стуком вошла горничная, которая принесла тарелку с рагу из тыквы баттернат и нута для Робина. Пара щелчков кофемашины — и она подала сыщикам кофе. Они даже не заметили, как за ней закрылась дверь.

— А богатые, — Робин подмигнул, — ничего так живут? — Он оглядел комнату с обоями, по которым расстилались морские карты. — Чтоб я так жил!

— Гонорары не позволяют?

— Не то чтобы. Но дела пошли в гору, когда я стал работать на Гузенко.

— На скольких проектах Гузенко вы работали?

— Я играл одного из аристократов, который дрался с Распутиным. В душещипательной ленте о разлученной с женихом княжне. Касса у фильма была нормальная. Директор по кастингу пригласила меня потом в проект о монголо-татарском иге-фиге у Бекмамбетова. Потом снова снялся у Гузенко. В ромкоме об аспирантке и артисте цирка. Летал под куполом за Михаила Мамаева. И в следующем фильме Гузенко (если он будет, конечно) у меня тоже роль. Хотя картина про какого-то средневекового попа, если честно.

— Роль для вас напишет Ножкина? — спросил Крячко.

Робин поковырялся зубочисткой в щели между резцами:

— Она вроде как для всех пишет, нет?

— Говорят, она пишет роли под звезд, с которыми вступает в отношения.

Робин скупо улыбнулся:

— Значит, я не звезда.

— Похоже на то.

— Сейчас расплачусь! — Робин гротескно промокнул глаз салфеткой, а затем поднял взгляд на сыщиков: — Я давно в шоу-бизнесе. Здесь не всем быть звездами. Столько места в памяти зрителей нет. Знаете, как аниматоры говорят? Не больше семи героев. Иначе дети просто не поймут сюжет. Здесь то же самое. Кто-то будет обеспечен работой и сможет содержать семью за хорошие, честные деньги. Так что я бы не убил Гузенко. И у меня есть алиби.

— Какое? — спросил Крячко. — Мы проверим.

— Я все время был с девчонками, которых привез Гурин.

— А почему не с Никой, с которой общались за ужином?

— Потому что она беременна. — Каскадер пододвинул к себе рагу. — Ест тоннами. И от ее бокала ничем не пахнет. А у меня отец был алкаш. Я спирт вмиг секу.

* * *

Когда сыщики оказались на улице и Крючко направился к коттеджу «Бадьян», Гуров знал, что, в отличие от друга, его ждет не сытное угощение и медовуха, а неприятный разговор с женой. Впервые с момента их знакомства он осознал, что у них могут быть тайны друг от друга. Точнее, у нее от него.

— Есть новости? — Мария сидела на диване, держа в руках тарелку лукового супа.

Он прошел в душ:

— Пока нет.

Струи воды лились на его голову, плечи, спину. Смывали этот долгий, абсурдный день.

— Никаких предположений, кто его убил? — Мария принесла его халат.

— Под подозрением все.

— Даже я? — Она стояла в дверном проеме.

Лев прошел мимо в повязанном на бедрах полотенце:

— Особенно ты.

Мария недоуменно пошла за ним:

— Может, объяснишь, что происходит? Я была с тобой, когда убили Гузенко. Мы вместе шли по оранжерее, были в курительной комнате, спустились по лестнице…

— Убийцу отличают мотив и возможность. Возможности у тебя действительно не было.

— А мотив, значит, был?!

— Письма с угрозами — сильный мотив.

— Я не придала им значения!

— Тогда почему не сказала мне?

— Не посчитала важными, говорю же! Зачем отвлекать тебя всякой ерундой?

— По-твоему, то, что кто-то желает тебе зла, для меня ерунда?

— Нет… Просто в нашем мире на мелкие пакости горазды все. Испортить сопернице костюм, подменить ей воду уксусом в гримерке, налить подсолнечное масло, чтобы нелепо свалилась на сцене… Все мы — потомки бродячих комедиантов, которые колесили от ярмарки к ярмарке на дощатых повозках. Тут не до моральных терзаний и изящных манер!

— Хватит с меня на сегодня разговоров об искусстве!..

— Ну, прости, что твоя жена — актриса!

— Мы когда-то договаривались, что со мной ты будешь искренней. И меня пугает, что ты знаешь, кто посылал письма.

— Сначала я терялась в догадках и дрожала как осиновый лист, поверь! А потом Вера увидела у меня письмо, которое оставили в гримерке в день проб на роль Ривы, и рассказала…

— Что тоже прошла через это? А что ей это стоило нерожденного ребенка, не сказала?

Мария закрыла лицо руками:

— Нет…

— Как она говорила о Гузенко в тот день? С презрением или ненавистью?

— С сожалением. Будто знала, что его дни сочтены.

— Может, и знала.

— Она не похожа на того, кто способен совершить убийство.

— А как такие люди, по-твоему, выглядят? Как киношные маньяки или наемники-ниндзя?

— Конечно же, нет! Но…

— Что еще ты скрыла от меня о людях, с которыми мы сидели за одним столом?

— Больше ничего такого, клянусь!

Она выглядела такой растерянной и напуганной, что Гуров поверил.

— Даже то, что Ника беременна от Гурина?

Она выронила халат, который принесла для него, и запрыгала вокруг:

— Гуров, да ты что?! Правда-правда? Честно-честно?!

— Я тебе ничего не говорил.

— Говорил! Может, Коэн теперь пригласит меня на ее роль?

— Какой же ты ребенок!

— Гуров, я пошла смотреть его последний фильм, чтобы быть во всеоружии! Ты со мной?

Он наконец сел за стол:

— А куда я денусь? Мы соседи по комнате.

Мария бросилась к телевизору и видеомагнитофону.

— Когда все это закончится, отдохну от искусства пару… десятков лет.

— Не выйдет! — раздался за спиной голос Марии. — У тебя жена — актриса!

— Я помню…

— Вот что значит незабываемая женщина, да?

— Точно.

* * *

Утром в коттеджи подали завтрак. Ожидая мужа за искусно сервированным столом с белой посудой, Мария залюбовалась тем, как на белом фарфоре, будто облаке, плыли омлеты с трюфельным маслом, домашняя гранола с клюквой и миндальными лепестками, блины с черной икрой и сырники с органическим вишневым джемом. В комнате витал терпкий аромат американо с корицей и сливками.

— Привет. — Лев нежно обнял ее за плечи.

— Как тебе вчерашний фильм? — жадно набросилась на омлет Мария. — При всем уважении к покойному не откажу себе в удовольствии вкусно поесть без вреда для фигуры! Это святое причастие, а не паровой омлет!

— С зеленоватым подсолнечным маслом, которое сильно пахнет грибами, — проворчал Гуров.

— Оно из черных трюфелей, милый.

— Не думал, что это расследование заведет меня так далеко! Сижу и ем масло из пирожных, да еще и черных… А пахнет все равно грибами. Вот.

— Речь как раз о грибах, любовь моя. Этот сорт — или вид, как там у грибов — стоит тысячу евро за килограмм. Даже Филипп, герцог Эдинбургский, предпочел вырастить их сам в Сандрингеме, чем покупать. Чтобы получить добрый урожай, у него ушло двенадцать лет.

— Когда тоже стану паразитом, у которого есть двенадцать лет на такую ерунду и гектары земли, выращу тебе грибочек.

Мария прищурилась:

— Мой отец тоже растит грибы, между прочим. Первый урожай своей чаги (годовщину которого мы, кстати, недавно отмечали) он получил через девять лет.

— Такое не забывается. — Гуров стал мрачным. — Ни шашлыки по случаю дня рождения гриба. Ни нарезание кругов по лесу за дачным поселком в поисках, — Лев заговорил дребезжащим, наставительным голосом тестя, — достойной старой березы. Ни делание насечек на стволе. Ни обнажение древесины. Ни нанесение на нее мицелия. Ни фиксация коры воском (который я, к слову, пер по лесу), — он предостерегающе погрозил скрюченным указательным пальцем в воздухе, — чтобы защитить гриб от конкурентов!

Мария расхохоталась.

— Какие могут быть в лесу у таких старых идиотов конкуренты? — закончил рассказ Гуров.

— Милый, я не знала, что ты вписался с отцом в эту авантюру!

— Не отпускать же его одного… А то вон уже влез в прорубь на Крещение…

— Спасибо тебе! Какой процент выручки в виде грибного настоя твой? Учти: для памяти правда полезно.

— Шутишь? Не волью в себя ни капли этой жижицы. Так хочу забыть о своем позорном участии в этом предприятии, что с надеждой жду, когда меня накроет склероз. Это дело принципа!

— Мухомор ты мой! Блинов поешь. Я вчера, — Мария заговорила как бы между прочим, — слышала, как Стас говорил с кем-то про Вику Федорову…

Гуров знал, что когда-то сам себя выдал, услышав от кого-то из ее коллег о приезде Виктории в СССР в восемьдесят восьмом году. На похоронах Зои Федоровой она не была из-за запрета на выезд от советских властей. А может быть, просто побоялась гнева врагов матери, в том числе ее убийцы.

Жена тогда сразу почувствовала его нервное напряжение. Но разговора о Виктории никогда не заводила. Этот призрак был слишком гордым, слишком красивым, слишком незабываемым, чтобы добавлять ему силы ревностью. И Мария молчала несколько лет.

— Знаешь, я ведь была на открытой встрече с ней во ВГИКе тогда, в восемьдесят восьмом году. Ее спросили, почему она так резко оборвала все связи с родной страной и уехала. А она ответила, что всегда видела себя скорее не как актрису, а как модель.

Гуров молчал.

— Еще был вопрос, сожалеет ли она о чем-то. И дочь Зои Федоровой сказала, что только об одном.

— О чем?

— О том, что не заработала в Штатах денег на поездку в Ванкувер. На аукцион в «Heffel Fine Art». Представляешь? Сыграть Женю в «До свидания, мальчики», Дуню Раскольникову в «Преступлении и наказании», глухонемую танцовщицу в «Двое» — и мечтать о захолустном аукционе черти где. Хотя если нет денег на дорогу от США до Канады, о большем мечтать не приходится.

— Все бывает, — безразлично проговорил Гуров.

* * *

Когда Лев зашел за Стасом, тот в своем коттедже тоже сидел с кислой миной перед омлетом. Зато вся выпечка была съедена.

— Только Наталье не говори, — поймав насмешливый взгляд друга, попросил Крячко.

— Не переживай. Не скажу. Лучше поделись мыслями вот о чем. В восемьдесят восьмом Виктория Федорова была в Москве. На встрече со студентами сказала, что хотела бы побывать на аукционе «Heffel Fine Art».

— Похоже, «Осень во Франции» Эмили Карр не первая картина из коллекции, перешедшей к Григорию Гузенко и сестрам Шмуклер от предков, которую продали Хеффелям…

— Тоже думаю, что именно канадцам в восьмидесятых был продан украденный у Зои Федоровой Матисс. В восемьдесят восьмом канадский аукционный дом решил выставить картину на торги, и Виктория узнала об этом.

— Захотела приобрести картину в память о матери?

— И поговорить с сыновьями Кеннета Хеффеля о том, откуда их картина, в надежде, что это может привести к убийце.

— Тогда почему в итоге поехала не в Ванкувер, а в Москву?

— Думаю, приезд в СССР ей оплатили люди из окружения могущественных бывших мужей: кинорежиссера Георгия Асатиани, экономиста Сергея Благоволина, кинодраматурга Валентина Ежова.

— А ты в курсе ее биографии, я смотрю!

— Просто хорошо знаю эту среду, — сухо ответил Гуров.

— Как считаешь: могла Федорова попытаться попросить своих покровителей о более дорогой помощи? — сразу перевел на другую тему Крячко.

— Дать ей денег на поездку в Ванкувер и покупку Матисса?

— Большие деньги… Но надо узнать, с кем она встречалась, когда приезжала в Москву, и кто был на встрече с ней во ВГИКе в те дни.

— Моя жена, — коротко сказал Гуров.

— О как!..

— Мир тесен.

— Значит, узнаем, кто там еще кого потеснил.

— Начать предлагаю с Карина. Кому как не богемному искусствоведу знать о картинах, выставленных на аукционах, и посещать творческие встречи с актрисами, чьи родственники торговали антиквариатом?

— Поддерживаю.

* * *

— Александр Игоревич прошел в кабинет Мары Сергеевны, — сообщила впустившая их молодая женщина.

У нее были темно-каштановые волосы, уложенные на прямой пробор, и миловидное, нежное лицо с серо-карими глазами и кофейными губами сердечком. От ее легкого, голубовато-льдистого платья-макси пахло пекановым пирогом и свежемолотой корицей. Эта девушка была одарена неброской, но чарующей, утонченной красотой, как пейзаж поздней осени с голыми деревьями, темнеющими на фоне бескрайнего, свинцового неба.

— Я могу вас проводить, — предложила девушка, и сыщики последовали за ней по коридору, обнимающему дом, в сторону библиотеки и оранжереи. — Мара Сергеевна любит смотреть на кремовые, коралловые и малиновые дельфиниумы, когда работает. Короткая прогулка среди них лучше всего восстанавливает ее силы. — Горничная бесшумно и стремительно шла вдоль стен, украшенных неброскими картинами. — Так что ее кабинет соединен прозрачной стеной и проходом в соответствующую часть оранжереи.

— Ее разговор с Кариным начался давно? Мы не помешаем? — проявил дальновидную учтивость Гуров.

— Александр Игоревич закончил завтракать около получаса назад. Я забирала поднос. Потом он пошел к Маре Сергеевне, — откликнулась девушка.

— Ваша хозяйка, — вступил в разговор Крячко, — уникум. Столько времени проводить на кухне и справляться с бременем деловой женщины!

— В этом доме все собираются, только когда в поместье много гостей. Он считается главным, так как построен еще при Льве Назаровиче и Марии Яновне.

— Вы их знали? — удивился Крячко.

— В далеком детстве, — улыбнулся ангелоподобный проводник следователей. — Им служили моя мать и отец. Экономка и шофер. Мамы не стало пять лет назад. С тех пор я занимаю ее должность. Мне подчиняются слуги во всех домах поместья. Садовниками, дворником и охраной руководит другой человек.

— Значит, — спросил Гуров, — в доме особый распорядок, когда принимают гостей?

Молодая женщина согласно склонила голову:

— Завтраком всегда занимается Мая Сергеевна. Потом она уезжает в магазин в Москве. А Мара Сергеевна обычно спит в кабинете. И встает с рассветом, чтобы сразу заняться бумагами. Обед уже на ней.

— А как строился день покойного? — спросил Гуров.

— Григорий Львович обычно вставал поздно. Завтрак для него готовили отдельно. Неизменная яичница-болтунья с мускатным орехом и цедрой лимона, свежевыжатый грейпфрутовый сок и тосты с клубничным джемом. Через пятнадцать минут мокка с классическим английским печеньем «Rich tea biscuits» на десерт. — Она уверенно отчеканила каждое слово и вдруг замялась. — И тайская капсула витаминов с ежовиком гребенчатым. В последнее время…

— Это же вроде чаги? — спросил Гуров. — Для улучшения памяти, концентрации и способности к обучению.

— Да, — тихо сказала девушка. — Это по совету… — Она указала глазами наверх, где располагались хозяйские спальни.

— Медсестры Григория Львовича? — подсказал Крячко.

— Да. — Они дошли до оранжереи, и молодая женщина затравленно посмотрела на другую дверь. — Вы не будете возражать, если мы не пойдем через заросли… растений?

— Почему, вы чем-то напуганы? — внимательно спросил Гуров. — Простите, как вас зовут?

— Де Ламбаль.

Сыщики переглянулись.

— В честь Марии-Терезы-Луизы Савойской, — терпеливо пояснила экономка. — Французской принцессы, дорогой подруги королевы Марии-Антуанетты.

— А, значит, — догадался Гуров, — недруга Дюбарри?

— Скорее недоброжелательницы, — улыбнулась она. — Здесь шутят, что титул перешел ко мне по наследству. От матери.

— Понятно, — кивнул Крячко. — В отличие от прозвища «Дюбарри», значит, переходит не по праву крови.

— Это скорее должность, которая редко бывает вакантна.

— А как вас звали до… представления к королевскому двору? — спросил Гуров.

— В миру я Нина Рожкова.

— Так что вас напугало, Нина? — вернулся к больной теме Гуров.

Она помолчала, а потом заговорила, запинаясь и нервничая:

— Просто три месяца назад в оранжерее завели сверчков. Для… по приказу…

— Медсестры Григория Львовича? — снова подсказал Крячко.

— Дюбарри. Да. Ей нравятся их песни. А я этого стрекота боюсь. И еще я здесь видела… Это, наверно, смешно…

— Говорите смело, — уверил Гуров.

— Десять дней назад, когда я несла Григорию Львовичу завтрак через оранжерею, что-то просеменило и уползло под большой камень между высоких стеблей. Какое-то колючее и… жуткое.

— Обещаю, — спокойно сказал Гуров, — мы с коллегой уделим этому время, когда завершим расследование. А пока, так и быть, ведите нас длинной дорогой.

Нина с облегчением двинулась дальше по коридору, и когда ее маленькая рука после короткого стука открыла дверь кабинета, в котором посвятившая себя делам семьи старшая из сестер Шмуклер работала, ночуя у брата, сыщики увидели жуткую сцену.

На полу, странно вытянувшись, неподвижно лежала Мара. Ее лицо распухло, а глаза навсегда закатились.

Вокруг ее тела по кабинету метался Александр Карин. Держа в руке носовой платок, он методично открывал и осматривал многочисленные шкафы и ящики.

Крячко вынул табельное оружие. Оттеснив Нину, Гуров вышел вперед, заставив Карина вздрогнуть от неожиданности:

— Александр Игоревич! Вы что-то потеряли?

* * *

Пока прибывшая с остальной командой криминалист брала отпечатки и образцы ДНК у Карина, танатолог Санин опустился над бездыханным телом Мары:

— Как и не уходил. Этот дом — урожайное местечко!

— Вань, говори, что видишь, — поторопил Крячко. — Нам тут не до смеха.

— Она умерла. Что-то еще интересно?

— Ты издеваешься? Способ и место смерти!

— Как неожиданно! — проворчал Санин. — В общем, смерть наступила около двух-трех ночи. — Он внимательно осмотрел бескровные губы Шмуклер, заглянул в ее открытый, как ящик в поездном тамбуре, рот. Опустил темные, как пергамент, веки. — Кожа плотная, бледная. Большой отек лица, языка, шеи. Надо спросить у родни: она была аллергиком?

— Выясним, — пообещал подошедший Гуров. Он показал Стасу телефон: — Есть полезная информация от канадских коллег. Но Орлов уже рвет и мечет. И, как и я, вряд ли поверит, что в доме, где накануне было совершено зверское убийство, произошла естественная смерть.

Ванин закатал рукав шелковой персиковой блузы жертвы, задрал и опустил светло-коричневую штанину летних брюк:

— Тем не менее в кистях и стопах тоже много жидкости. Отек Квинке.

— Разве от него умирают? — удивился Крячко. — У Натальи моей как-то был. Раков вареных на даче переели. Вызвали скорую. Они укололи адреналин, какое-то антигистаминное и преднизолон.

— Все верно. — Санин кивнул. — Летальный исход в этом случае редок. Но здесь не была вовремя оказана помощь. И женщина умерла от отека гортани.

— То есть, — спросил Гуров, — удушья?

— Механического острого, если быть точным. Когда увижу содержимое желудка и возьму анализы, выявлю аллерген.

Он подошел к письменному столу, на котором стоял поднос с недоеденными куском пирога со скумбрией и луковым супом. Открыл верхний ящик и выложил из него открытую коробку шоколада «Mozartkugeln» с кремом из фисташек и марципана. Распахнул дверцы бара с двумя рядами дорогих бутылок с выдвинутой вперед медовухой.

Помогавший танатологу эксперт собрал все продукты.

— Пойдем-ка, Стас. Поговорим с нашим расторопным подозреваемым, — сказал Гуров, когда специальная команда увезла тело Шмуклер.

* * *

В оранжерее было тепло и влажно. Прелый запах мокрой земли смешивался с ароматами пряных трав и экзотических цветов. Воздух был наполнен треском десятков спрятавшихся под камнями сверчков.

Александр Карин сидел в ротанговом кресле. По просьбе Маи Нина принесла туда кофе по-венски и бисквит с густой шоколадной глазурью для подозреваемого и следователей.

— Говорю же! — упрямо твердил Карин. — Когда я вошел, она уже умерла.

— По каким признакам вы это поняли? — Крячко выложил перед ним фото мертвой Мары.

Карин брезгливо отодвинул их. Его трясло.

— Она не ответила на мое приветствие. Я как-то почувствовал не тишину, а пустоту. Потом эти закатившиеся глаза, безжизненное лицо, кожа, как раздавленная жвачка детская… Пульса не было. Я не знаю! За своим взглядом уследить не мог вообще. Понял — и все!

— Почему вы не позвали на помощь? — резко спросил Гуров.

— А ей нужна была помощь?! Кто вообще мог ей помочь?..

— Возможно, вашим жене и сыну было бы интересно узнать, что их сестру и тетю убили, — предположил Гуров.

— Какое убийство? Она всю жизнь жирная… С лишним весом. Никакого спорта (это у них семейное), выпечка на завтрак, ужин и в обед. А тут еще брата пришпандорили к киноэкрану, как бабочку на стену. Такой стресс! — Гуров видел, что собеседник постепенно вживается в роль. — Что до жены и сына, я сохранил их покой, позволив еще час думать о ней как о живой!

— Как благородно! — восхитился Крячко. — Особенно если учесть, что вы потратили этот час на грабеж.

Карин закрыл лицо руками:

— Какой грабеж?! Я искал завещание. Вы сами сказали: мой сын — ее племянник. Его богатого дядюшки тоже не стало. Теперь он должен получить все!

— Он, а не вы, — уточнил Гуров.

— Так при чем, — подхватил Крячко, — здесь вы?

— Я должен был защитить его интересы! — пискнул Карин.

— От кого? — подался вперед Гуров. — У вас есть какие-то предположения относительно того, кто виновен в гибели ваших родственников? Или вы опасаетесь подельника, который успел скрыться, подставив вас, до того, как в кабинет Мары Сергеевны вошли мы?

— Ладно! Ладно! — Карин поднял руки, будто сдался под направленным на него дулом невидимого пистолета. — Мара хранила в своем кабинете (никто не знал, в каком из них) самые дорогие вещи из семейной коллекции. Те, с которыми они не могли расстаться из-за своей непомерной жадности. Они же просто не в состоянии отпустить то, во что вцепятся. Им легче проглотить это и плыть по водам жизни, как рыба с оловянным солдатиком в брюхе, — его взгляд стал стеклянным, — помните?

Красивое лицо Карина изуродовала брезгливость. «Как давно, — подумал Гуров, — он до тошноты презирал свою жену и ее семью?»

— Забавно, что вы заговорили о рыбах, — сказал сыщик вслух. — Фамилия ростовщика из знаменитой повести Бальзака на самом деле тоже название рыбы…

— Ну да. — Казалось, Карин прежде не замечал этой забавной аналогии. Он криво улыбнулся. — «Гобсек» — это же «живоглот».

— Вы знали, что за ужином Гузенко рассказал лживую историю своей семьи?

— Догадался. Особенно по напряженным лицам жены и ее сестры.

— По имеющейся у нас информации, — Крячко выложил на стол документы, которые по запросу следственной группы прислали из Государственного архива Российской Федерации, Центрального государственного архива Санкт-Петербурга и Центрального военно-морского архива в Гатчине, — Ханна Гольдарб и ее отец были не раз осуждены ленинградским судом за ростовщичество, спекуляции и скупку у мародеров краденых вещей. Кроме того, в мемуарах одной из жертв Холокоста рассказана городская легенда о вдове, которая расплатилась с Гольдарбами за спасение дочерей семейной реликвией — кулоном в виде слитка золота, добытого ее предком в Америке. Однако предки вашей жены обманули вдову, и все ее дети погибли голодной смертью, в том числе одна из первых красавиц Ленинграда.

— Я искусствовед, а не фольклорист.

— И тем не менее, — настоял Гуров. — Родственники когда-либо обсуждали с вами то, как появились внушительные накопления семьи?

— Не особо. Разве что… — Он задумался, но, очевидно, увидев возможность отвести от себя подозрения в убийстве, решился заговорить. — В восемьдесят восьмом в Союз приезжала Виктория Федорова. К тому времени сбитый летчик, но когда-то известная актриса, мгновенно взошедшая на небосклоне советского экрана кинозвезда. — Гуров насторожился. Наконец судьба была готова положить в его ладонь недостающий пазл. — В шестьдесят девятом году ей вручили награду шестого Международного студенческого фестиваля ВГИКа «За лучшую женскую роль», и вуз устроил творческую встречу с ней. Я был дружен с несколькими преподавателями тамошнего художественного факультета, и жена, обычно не одобрявшая киношную тусовку, вдруг буквально заставила меня идти на этот вечер. Я удивился: почему не Гришка? Он у нас в семье был любителем красивых актрис. Мне объяснили, что Виктория — птица не его полета. Так, дочь соседки по дому на Кутузовском проспекте. Семья купила там квартиру в шестидесятых через подставных лиц.

— Кто в ней жил? — спросил Крячко.

Карин с удивлением посмотрел на него:

— В благословенную оттепель — Ханна, конечно! Потом Мария. В этой семье все лучшее — детям. В смысле, впавшим в маразм старым каргам.

— Жилье по-прежнему принадлежит семье? — спросил Гуров.

— Его продали в середине восьмидесятых, чтобы осилить застройку поместья. Этот дом, — Карин обвел глазами помещение, — стал тесноват для нас всех.

— Ясно. — Гуров переходил к главному. — Что вам нужно было делать на встрече?

— Найти удобное время и передать Вике коробку пирожных.

— И? — хором спросили сыщики.

— И ничего. Я подошел с толпой просящих автографы. Протянул коробку с кремовыми корзиночками. Глупо пошутил, что это вместо настоящих цветов. Она ответила: «Не в бровь, а в глаз». И напомнила организаторам, что перед отъездом хочет еще раз заехать к матери на Ваганьковское. Участок номер двадцать пять. Я подумал, что расстроил ее своей шуткой насчет цветов.

— Вряд ли, — покачал головой Гуров.

— Последний вопрос, — заговорил Крячко. — Что вы делали прошлой ночью?

Карин обрадовался:

— Значит, ее и правда убили до моего прихода? Ночью, а не утром.

— А у вас есть алиби на это время? — поднял бровь Гуров.

— Конечно! — прошептал Карин. Его голос вновь стал глумливым. — Я говорил с иностранными клиентами по поводу покупки части моей коллекции (долги надо как-то отдавать), и консультировал докторантов из австралийского вуза, и вел деловую переписку. Под утро лег спать.

— Кто это может подтвердить? — спросил Крячко.

Карин разом загнул все пальцы:

— Все, кого я упомянул. Мой плюшевый мишка Барри! В честь барокко, понимаете?

Гуров старался сохранять спокойствие:

— Вряд ли суд сочтет его показания достоверными. Может быть, есть другие, более надежные, свидетели?

— Жена подойдет?

— Если у вас нет алиби, лучше, чтобы подошел адвокат, — улыбнулся Гуров.

— Смешно. Жена может подтвердить мое местонахождение на супружеском ложе с трех до восьми утра. Я с трудом переношу, когда у изголовья кровати висят произведения художников-авангардистов. Кошмары от их мазни просто убийственные! Но кто оставит жену с этими извращенцами наедине, да?

— А ее сестру — с Матиссом? — Гуров внимательно смотрел на искусствоведа.

— Этот, — Карин поднял большой палец вверх, — как раз бы вписался в семью. Вы знали, что его последняя любовница, русская эмигрантка Лидия Делекторская, сначала ухаживала за ним как сиделка? А потом стала натурщицей и зазнобой. Эти капельницы, — в его голосе забурлил гнев, — дерзкие девки, везде пролезут! Даже здесь!.. — Он расковырял вилкой недоеденный кусок торта и с наслаждением надавил ложкой на заползшего внутрь кузнечика. — Песен сверчков ей не хватает! — Он гонял насекомое по дорогой тарелке. — Нельзя давать имя французской аристократки, пусть и фиктивной, дешевой русской эскортнице, грязной твари!

Свободной рукой Карин отчаянно чесал набухающий белый волдырь посреди ярко-красного пятна на холеной шее.

Гуров отобрал у него тарелку:

— Вы позволите?

— Нет! Теперь я хозяин дома! — заорал Карин.

— Вы всего лишь вор-неудачник. И дармоед. С инсектной крапивницей. — Лев опустил тарелку на земляной пол оранжереи, где была сложена композиция из больших камней. Из влажной норы под ними зазевавшегося сверчка мгновенно атаковал скорпион. — Вы такой же аллергик, как и Мара Шмуклер. И были бы следующей жертвой.

Он посмотрел на напарника:

— Кажется, пора снова собрать всех.

— Наша гостиная в вашем распоряжении! — гостеприимно заявил Карин. — Ради всего святого! Можно мне попросить у горничных «Супрастин»?

* * *

После короткого телефонного разговора с танатологом Саниным и совещания с коллегами в коттедже «Бадьян», отведенном Станиславу Крячко, Гуров привел свою команду в кинозал, где два дня назад погиб кинопродюсер Григорий Гузенко. Вскоре по до боли знакомой лестнице туда, тихо переговариваясь, спустились все свидетели обнаружения его тела.

Три места в первом ряду заняла семья покойного. Заплаканная Мая сидела между довольным своим освобождением Кариным, который поигрывал лежащим в руке карманным ингалятором, и высоким, бледным Даниэлем, который был похож на дофина, над чьим ухом вот-вот раздастся «Король умер! Да здравствует король!». Кристина с распущенными волосами, в черном коктейльном платье в бельевом стиле, стояла за его креслом, как маленькая свита. Сыщик отметил, как быстро она освоилась в этом доме с привидениями. Как уверенно держится, как прямо и гордо держит худую спину. От прежней «ширмы» — только неизменные старушечьи очки, подпрыгивающие на маленьком, коротком носу.

Места по бокам от Шмуклер и Кариных занимали Мария Строева и Джош Коэн.

Гуров отметил, что жена в простом темно-синем платье А-силуэта и тяжелом серебряном браслете кажется усталой, но расслабленной. Необходимость что-то таить от мужа держала ее в большем напряжении, чем убийства, на пороге разгадки которых все собравшиеся сейчас стояли.

Сыщику было приятно увидеть наконец спокойное и нежное лицо жены. Она знала, что ее защитник и скала рядом. Гуров сам удивлялся, что, несмотря на все, что им пришлось пережить, он сдержал обещание, данное себе в юности, — не подпустить к этой женщине беду.

Джош Коэн пребывал в легком недоумении. Словно Россия предстала перед ним как невероятное пространство с домами-декорациями в голландском стиле и эксцентричными подарками со съемок «Летят журавли». Липким коконом вроде сладкой ваты в этом кинозале. Паутиной пугающих, как черно-белый хоррор в старом кинозале или вязкий бред горячечного больного, снов.

Второй ряд мягких кресел занял, кажется, уставший воевать любовный треугольник. Актер Иван Гурин сидел между одетой в изящное золотистое платье-халат Верой Ножкиной и бледной Никой Шахматовой, которая наконец решилась на одежду для беременных — легкий, свободный сарафан и широкий, солнечный, оранжевый палантин. В ладони лежала веточка сухой лаванды, которая шла ее образу гораздо больше, чем коктейльный бокал. Глядя на нее, Гуров в очередной раз подумал, как неразрывны горе и безмятежность, смерть и рождение, ушедшая и приходящая в мир жизнь.

На последнем ряду сидели каскадер Робин и рыжеволосые метательницы огня в одинаковых джинсовых костюмах, предусмотрительно запасшиеся попкорном. «Что за люди?!.» — подумал Гуров. Это ж надо так привыкнуть жить в формате шоу, чтобы прийти на место убийства в поисках зрелищ? Впрочем, что это все: кинозал, экран, фастфуд, кресла, — если не арена для зрелищ? Спектакль, за которым стоит чья-то извращенная фантазия? Безумный, но хладнокровный и коварный режиссер…»

* * *

— Как не стыдно?! — за спиной Гурова прозвенел голос явившейся последней Анны Сладковой. Она стояла между бархатными занавесками у входной двери, как перед театральным занавесом. Даже ее наряд напоминал театральный костюм. В пышном васильковом платьице колокольчиком и голубых балетках с бантиками эскортница Анька Десерт походила на маленькую, капризную, готовую расплакаться девочку. Казалось, еще секунда — и она топнет ножкой, чтобы из всех аппаратов выстрелили фонтаны разноцветных конфет. — Как вам не стыдно начинать без меня?! Гриша был мой…

Она всхлипнула.

— Ну, договаривай, — с улыбкой подбодрил Карин, — детка! Твой покровитель. Собака-донор. Очередная мишень. Опустевший денежный кошелек!

— Отец! — Даниэль встал, чтобы уступить место Сладковой. С его плеча безжизненно соскользнула рука Кристины. Сдавшись, она отступила вбок, к аппарату со жвачкой. Словно покинула арену любви, став призраком, отныне считавшим своим домом сумрак и темноту.

— Спасибо! — Сладкова демонстративно села в свободное кресло, нахально спихнув локоть Карина с подлокотника. — Я сяду на Гришино место. Оно мое по праву.

— По какому? — Голос Маи клокотал где-то глубоко в охрипшем горле.

— Подождите завещания… — В словах Сладковой свернулась змеиными кольцами угроза.

Карин бесцеремонно столкнул ее руку с подлокотника:

— Научитесь хорошим манерам! И можете хоть сейчас паковать все свои пять пар туфель в стразах и валить отсюда! Не забывайте, что после смерти короля фаворитка едет в монастырь отмаливать грехи. Этого не избежала даже настоящая Дюбарри!

— Посмотрим.

— Можете взять с этой целью оставшиеся от Гузенко очки!

* * *

Когда Портнов, Ароян и Крячко заняли места по периметру кинозала, Гуров вышел вперед.

— Я собрал вас здесь, — торжественно заговорил Гуров, — чтобы раскрыть тайну произошедших за последние дни преступлений…

Портнов приглушил свет, и зал стал похож на священную театральную сцену, а присутствующие — на застывших в ожидании начала представления актеров.

— Преступления, вы хотели сказать? — удивился Даниэль. — Тетя Мара была аллергиком. Она умерла от отека Квинке!

— …чтобы раскрыть тайну убийств и ограблений, — продолжал Гуров, — произошедших за последние дни в этом доме, и давней смерти, произошедшей в одном из самых известных домов Москвы. — Он сделал выразительную паузу. — Еще недавно покойный Григорий Гузенко поведал нам историю своей семьи. — Все закивали. — Сегодня я хотел бы рассказать вам другую версию изложенных им событий. Она тоже унесет нас во времена Великой Отечественной войны и эпоху застоя. И прольет свет на трагедии, пережитые нами в последние дни.

В зале повисла тревожная тишина. Было слышно, как Кира хрустит попкорном, а каскадер шипит на нее:

— Прекрати!

— Дело в том, — заговорил Гуров, — что предки хозяев этого дома родом не из Южной Пальмиры СССР, а из Северной.

Кристина изумленно выдохнула:

— Вы имеете в виду Петербург?!

— И они не были ювелирами…

— Что за черт?!

Даниэль выжидательно посмотрел на мать в надежде, что та запротестует. Но Мая лишь промокнула заплаканные глаза краешком роскошной шали, сохранив молчание.

— Точнее, навыки разработки дизайна ювелирных украшений, работы с металлами и закрепки камней у них были. Хитроумные Гольдарбы применяли их, чтобы преумножить деньги, которые им приносили другие занятия — ростовщичество и спекуляция, в том числе крадеными драгоценностями. Благодаря этому в годы ленинградской блокады, когда голод и истощение отняли более миллиона жизней, в руки Гольдарбов попали многие сокровища, бережно хранимые жителями города на Ниве.

Все, кроме Мары и Карина, а также Ножкиной, ахнули.

— И эти люди, — Сладкова нервно перекинула ногу на ногу, отчего стразы на ее туфлях заискрились, — не принимают меня в свой круг!

— Потому что не надо со свиным рылом в калашный ряд, деточка! — затараторил Карин.

— Саша!.. — устало одернула его Мая. — Пусть это скорее кончится. Я тебя очень прошу!..

— Благодарю, — тихо сказал Гуров. — Гольдарбы жили на Набережной канала Грибоедова, среди обитателей которой славилась своим уродством старшая дочь семейства — носатая медведица с грацией слонихи, с изуродованным экземой лицом. Это потом она сделает себе несколько пластических операций, чтобы стать похожей на звезду «Тихого Дона» Элину Быстрицкую. — Экран за спиной Гурова ожил и разделился на две половины: портрет роскошной брюнетки в мехах и фотографию коренастой толстухи с воспаленным лицом. — В этом ей помогут деньги, вырученные от перепродажи последней надежды голодающих — старинных ювелирных украшений, переживших кровавые ужасы революции и Гражданской войны в тайниках ленинградских квартир. Они извлекались из-за плинтусов и печей, из полостей причудливой дореволюционной лепнины. Так в сейфе Гольдарбов поселилась музыкальная шкатулка-яйцо Фаберже, в которую прятали записки, адресованные друг другу, дочери Николая Второго. Вскоре к ним присоединились два бриллианта, выпотрошенные подельниками мошенницы Жанны Валуа из скандально известного бриллиантового ожерелья Марии-Антуанетты, изумрудная тиара княгини Александры Федоровны от фирмы Болина с колумбийским изумрудом весом в двадцать три карата и любимый перстень последней королевы Франции с чистейшим голубым бриллиантом каплевидной формы весом более десяти карат, который княжна Татьяна Юсупова привезла из поездки в Париж.

Женщины в зале, за исключением Маи, ахнули.

— Именно тогда, в войну, а не позже, как утверждал ваш кузен, — кивнул Мае Гуров, — ваша семья принялась торговать предметами искусства. Сарафанное радио приводило к порогу жадных Гольдарбов сотни отчаявшихся. Например, художницу Александру Васильевну Щекатихину-Потоцкую, которая привезла им на саночках свои работы и картины мужа — живописца Ивана Яковлевича Билибина, умершего в сорок втором году в Ленинграде от голода.

— Мы его проходили на лекции об обществе «Мир искусства», — не удержалась Кристина. — Он еще иллюстрации к русским фольклорным сказкам рисовал…

— Будет тебе сейчас, — хмыкнул Карин, — городской фольклор!

— Как историк, замечу, — прошелестела над его ухом Вера Ножкина, — что городские легенды далеко не всегда лгут.

— Вот и работай дальше историком, — процедила Мая. — По крайней мере, в нашей кинокомпании тебя больше не ждут. И сценарий свой про попа можешь в камин своего нового коттеджа под Подольском кинуть. Надеюсь, хоромы брала не в кредит?

— Спасибо, что оставила напоследок без работы, милая! — Гурин страстно прижал руку к груди.

— Сдохни с голоду, милый! — елейно пропела Вера.

— Твоими молитвами! Твоими молитвами!

— Паяцы! — Шмуклер бросила на них полный презрения взгляд.

Слезы на широком лице Маи высохли, словно ее щеки изнутри сжигал лютый стыд. Они казались бескровными, губы — застывшими. Лицо последней Шмуклер все более напоминало гримасу внезапной смерти на лице ее погибшей старшей сестры.

— Мама, о чем он говорит?!

В голосе Даниэля звучало отчаяние, но его вопрос остался без ответа. Тем временем сыщик опять продолжил рассказ:

— Шедевры искусства, в том числе ювелирного, Гольдарбы скупали за бесценок. Хитроумные дельцы «доплачивали» продавцам обещанием помочь тайно выехать за границу. Бежать от немцев, которые вот-вот возьмут непокорный Ленинград. И действительно, было несколько бедолаг, кому они — исключительно в рекламных целях — помогли.

Ножкина скривилась:

— Праведники мира!

— Однажды к Гольдарбам пришла некая Полина Иосифовна Глатман, вдова летчика-героя, мать трех юных и прелестных дочерей, — вновь заговорил Гуров. Кадр за его спиной сменился. На старинном фото под веткой сирени стояли три темноволосых, кудрявых, похожих на испуганных оленят девушки. — Девушек пообещали спасти в обмен на несколько ценных вещей, принадлежавших семье. Самым ценным из них считался медальон в виде золотого слитка, привезенный из приграничья с Аляской их предком.

— Где-то я, — Робкин почесал голову, — про такой слышал…

— Это ж талисман той крутой бабули! Ну, мамаши Гафт, — сделав распальцовку, подсказала Кира, — этой семьи!

— Только аллюзий к мультикам здесь не хватало!.. — произнесла сквозь зубы Кристина.

— Каких еще иллюзий?! — оскорбилась Кира. — Сама «Утиные истории» посмотри!

Карин закатил глаза:

— И кто их только привел сюда, этих Билли и Вилли?

— Я! — с пионерской готовностью поднял руку Гурин. — И они скорее Поночки!

— А то я все забываю, — всплеснул руками Карин, — у кого такой изысканный вкус!

— Но-но! — возмутились Ника и Вера хором.

— Я могу продолжить? — осведомился Гуров.

Мария соединила ладони в молитвенном жесте:

— Ради всего святого!

— В итоге, — откликнулся на ее мольбу Гуров, — дочери Глатман умерли от голода, в том числе рыжеволосая красавица Рива, которая, по воспоминаниям соседей, была притягательно и ошеломляюще красива…

На новом фото за его спиной стояла изящная молодая женщина в платье с пышными рукавами и летящей юбкой в оборках. Из-под берета на плечи лились волнистые светлые волосы. На лице сияли печальные, словно предвидевшие скорый конец, глаза.

— Как Оля Мещерская из бунинского «Легкого дыхания»? — догадалась Мария.

— Да.

— А можно как-то поближе к убийству, — не выдержала Ника, — из-за которого мы все здесь торчим? — не удержалась она от сарказма. И сразу оправдалась перед шикнувшим на нее Гуриным: — Я есть хочу! А в этом царстве фастфуда все, что нельзя… ребенку.

— Может, просто повзрослеешь? — Сладкова улыбнулась. — Сможешь наконец купить себе какую-то взрослую еду, помимо алкоголя.

— Зачем мне стариться? — хлопнула ресницами Шахматова. — Чтобы брюзжать, как ты? — Она поймала взгляд Гурова и осеклась: — Ой!..

— Дело в том, — пояснил сыщик, — что Глатманы были единственной ветвью семьи Коэн (такова девичья фамилия Полины Иосифовны), уцелевшей в СССР. По иронии судьбы кольцо блокады хранило их от Холокоста, пережитого евреями на оккупированных территориях.

Все уставились на режиссера. Тот сохранил невозмутимый вид, даже когда Ника прошептала Гурину:

— А я говорила, что он не просто так тут!

— Да уж понятно, — вклинилась Вера, — что не ради русской Анджелины Джоли.

— Или твоих сценариев, да? — улыбнулась Ника.

Гуров обернулся к Коэну:

— Остальные члены семьи были уничтожены в двух гетто. Одесской Слободке, о которой рассказал за ужином Григорий Львович. И Витебском гетто, где зверствовала айнзацкоманда патологического садиста Альфреда Филберта, принимавшего личное участие в расстрелах пленных. Но ведь вам это и без меня прекрасно известно, не так ли, Джош?

— Я никогда не скрывал, что еврей, — невозмутимо ответил Коэн. — И ношу распространенную фамилию. Коэны — сословие священнослужителей в иудаизме, потомки рода Аарона. Нас много.

— Как какие-нибудь Поповы или Дьяконовы в России? — предположила Кристина.

Коэн уверенно кивнул:

— Что до моих однофамильцев, — режиссер подчеркнул последнее слово, — нет сомнений, что большая часть из них была сожжена в газовых печах, расстреляна или затравлена собаками забавы ради. На захваченных немцами территориях мог быть любой филиал ада. Я не боюсь этой правды. У нас принято знать историю своего народа. Даже самые мрачные ее страницы. И я скорблю о Коэнах, про которых вы говорите. Хотя они вряд ли мои родственники.

— Так убедительно можно только врать, — зарычала Мая. — Лев Иванович, я правильно поняла, что в эти дни осыпала подарками и облизывала убийцу моих сестры и брата! Я тебе покажу печальные страницы истории еврейского народа! — Она повернулась к мужу: — А Гриша ему еще коттедж подарил!

— До того как приобрести известность, — обратился к режиссеру Гуров, — вы создавали анимацию.

— То были слишком неуверенные шаги, — осторожно ответил тот.

— Среди них выделяется мультфильм «Bounty Hunter» о пройдохе-охотнике за головами с Дикого Запада мистере Чэпмене, — на экране за спиной Гурова появился постер с лоснящимся толстяком средних лет в модном котелке, — который помогает отъявленным мерзавцам скрыться от закона, инсценировав свою смерть, и получает плату от властей за их фальшивое устранение.

— Хитро! — восхитилась Сладкова.

— Я передам соавтору, — сухо поблагодарил Коэн.

— А что, — светским тоном поинтересовалась Ножкина, — автор «Мертвых душ» еще жив?

Коэн изобразил усталость гения от наступающего мещанства, поправив брендовые темные очки.

— Слушайте, даже мы понимаем, что это Гоголь! — подпрыгнула в кресле Кира.

— Что значит «даже мы»?! — возмутилась ее словами Кора. — Я читала эту книжку. Все четыре тома.

— Четыре тома, — повернулась к ней Кристина, — это «Война и мир». «Мир» в смысле «люди». А не боевые действия, как можно подумать…

Кора раскрыла рот:

— Офигеть!

Кинозал загудел, как на скандальной премьере. Все тыкали пальцами друг в друга, но больше обвиняли безучастного Коэна. Казалось, тот даже не слышит выпадов людей, которые еще недавно превозносили его.

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие! — попытался навести порядок Крячко.

Наконец Александр Карин перекричал всех:

— Есть у кого-то идеи, как киноведческий анализ, любезно проведенный милиционерами, объясняет, зачем сюда приехал этот тип?

— Ответ в его творчестве, — уверенно ответил Гуров, и все затихли.

— Прочтете лекцию о сублимации? — вскинул брови Коэн. — Серьезно? Мне в свое время хватило дорогущего мастер-класса Макки. Но — как угодно…

— О цитатах. В «Bounty Hunter» вы наполнили сны главного героя видениями с иллюстраций Марка Шагала к «Мертвым душам».

На экране последовательно появились гравюры с вечеринкой у губернатора и кибиткой Чичикова, которая неслась к поместью Манилова.

Режиссер вальяжно поднялся с места и подошел к аппарату попкорна:

— Хочу соответствовать фарсу, который вы, полковник, с коллегами здесь устроили.

— А в чем фарс? — вмешался Портнов.

— Например, в том, что творца визуального искусства обвиняют в отсылках к полотнам Шагала. Марк Шагал — великий художник, чьи полотна дышат культурой моего народа. Что здесь особенного?

— То, что Шагал был родом из местечка Лиозно неподалеку от Витебска. А в Витебске учился и жил. И героев Гоголя он изобразил на улицах этого города.

— И что? — Коэн со скучающим видом забросил горсть попкорна в рот.

— А то, что в вашем фильме на рисунки Шагала добавлены герои, которых изначально там не было.

— Возможно.

— Вот, например, как выглядит канонический вариант гравюры «Город NN». — Кадр за спиной Гурова сменился изображением городской улицы с идущими по мосткам дамой и мальчиком, торговыми рядами и особнячками. Вывеска на одном из них гласила «Питейный дом». — А вот ваш вариант.

— Домов больше, — выпалила Кристина.

— И на лишнем — вывеска «Ювелир Коэн».

— Болем Бушиба, художник и аниматор «Disney», вообще добавляет свою фамилию в каждый фильм! Плебей Тарантино вечно лезет в собственный кадр, который и так трещит по швам от аллюзий ко всей мировой культуре, от Ренессанса до вестернов!

— Плебей, — Ножкина показала пальцами кавычки, — Тарантино с пятнадцати лет работал в кинопрокате, а потому склонен к эклектике! Это другое.

— Именно! — согласилась Ника.

На экране появился кадр, изображавший отъезд Чичикова из города NN.

— А как вы объясните присутствие этих людей на переднем плане? — обратился к Коэну Гуров.

Джош пожал плечами, словно впервые увидел степенную пару под деревом. Коренастый мужчина сжимал тонкую, как лиана, руку женщины с лебединой шеей и маленьким лицом в ворохе мягких кудрей. Ее ноги в туфельках без каблуков будто парили над землей, и казалось, он удерживает ее рядом своим усилием, чтобы она не упорхнула, как все мечты.

— Полет фантазии. Или вы хотите школьное сочинение о том, что хотел сказать автор? Мне казалось, здесь собрались не обыватели, а коллеги, которым достаточно, что художник сам знает, что имел в виду.

— Просто этот полет фантазии удивительным образом совпадает с образами супругов Хаима и Иды Коэнов (он владел ювелирной лавкой, кстати) с фотографии, конфискованной у них по прибытии в витебское гетто. Снимок уцелел и сейчас представлен в Витебском областном краеведческом музее.

— Печальная история, но… — попытался свернуть разговор Коэн.

— Фото было сделано в местном ателье в трех копиях, — продолжал давить Гуров. — Вторую незадолго до оккупации города Коэны успели отослать Полине Глатман в Ленинград. Третью — дальней родне из Нью-Йорка, где детей все равно растили на старинных русских сказках и советских фильмах…

— «Сказке о царе Салтане», — Мая покрылась красными пятнами от гнева, — например?

— То есть, по-вашему, я пересек океан, чтобы убить своего нанимателя за эти дела давно минувших дней? — Коэн налил себе «Колы» и с шумом сделал глоток из трубочки.

— Вполне, — улыбнулась Мария, незаметно подмигнув мужу, — в духе людей из мира кино.

— Так по-голливудски! — согласилась Ника.

— Во всяком случае, — произнес Гуров, — убить вы его не успели. Вас опередил настоящий душитель. Но, как творческий человек, вы внесли в его деяние свои штрихи. Подтащили труп к экрану и повесили, как насекомое, чтобы убийство выглядело ритуальным. Это бы отвело подозрения от вас. Кроме того, вы засунули в рот Григория Львовича продовольственную карточку, какие давали блокадникам, чтобы отомстить ему лично и напугать остальную семью. Ведь вы ненавидели их всех за то, как они наслаждались богатством, полученным за обманутые надежды евреев в войну.

— Дрянь! — закричала Мая.

— И я, — вздохнул, глядя на нее, Гуров, — вас в этом не виню.

— Я действительно презираю этих людей, — с некоторой благодарностью посмотрел на него Коэн. — И я хотел отомстить им за гибель троюродной сестры моей матери и трех кузин. Они могли спастись. Прожить долгую жизнь в Штатах. Но этому помешал даже не нацизм, а алчность людей из моего народа, чьи потомки благоденствуют в окружении роскоши.

— Вы приехали, чтобы отомстить?

— Да. Но не с помощью удавки. Я хотел намекнуть Гузенко, что знаю правду, показав ему продовольственную карточку и талисман моей семьи. — Джош достал из кармана кулон в виде золотого слитка. — Но за ужином продюсер рассказал об уникальной пленке. Я понял, что на ней могут быть погибшие в Слободке члены моей семьи. И пришел к нему, чтобы увидеть фильм первым. Если бы выяснилось, что это чудовище действительно отыскало такое видео, я бы простил праздность и подлость всей этой мерзкой семьи. Но, когда я пришел сюда, он уже был убит, а пленка похищена.

— И вы лишь оставили карточку у него во рту?

— Должен же я был хоть что-то сделать!

— И вы ему поверите? — закричала Мая.

— Да, — кивнул Гуров. — Потому что на подлокотниках кресла, в котором убили Гузенко, прежде чем перенести тело, были обнаружены не его потожировые следы. Григория Львовича убил совершенно другой человек.

* * *

— То есть этот… гастролер, — Сладкова с презрением посмотрела на Коэна, — не виновен? Тогда скажите уже, кому из них я могу с чистой совестью расцарапать рожу? Кто-то же убил моего щедрого Дамблдора, в конце концов!

Она побарабанила тонкими пальчиками в золотых кольцах по подлокотнику.

— Хотите услышать от меня подтверждение, — спросил Гуров, — что вам это тоже не удалось?

Сладкова на мгновение потеряла дар речи. Но мгновенно овладела с собой.

— Так и знала, — Ника ткнула пальцем в более удачливую соперницу, — что ты мечтала его извести!

— И зачем мне это? Меня, в отличие от тебя, он продолжал баловать! Будь он жив, я бы получила это поместье! Не то что ты!

Мая смерила ее презрительным взглядом:

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь…

— Вы хотели убить его, как всех пожилых любовников, начиная с совратившего вас отчима.

Сладкова подалась вперед. Портнов с наручниками наизготове сразу встал за ее креслом.

— Вот это, — присвистнул в наступившей тишине Карин, — поворот! Ребятки, я бы назвал наше дружное молчание гробовым.

— Вы выросли в неблагополучной семье. — Гуров спокойно встретил полный ненависти взгляд Сладковой. — Ваша мать сидела за убийство сожителя. Тетка с мужем использовали вас как инкубатор для своего ребенка, который погиб, так как они не решились отвезти вас на роды в больницу.

— Кому какое дело? — Анька Десерт обвела всех жестким и злым взглядом. Она ухмыльнулась, заметив, что Даниэль опустил глаза. — Любовь прошла, завяли помидоры? — спросила она.

— Ваш отчим задохнулся в воде, — продолжал Гуров. — Да, он был пьян. Но это вы оглушили его и, затащив на глубину, утопили!

— Он нашел меня спустя годы и пытался шантажировать! — Сладкова всхлипнула. — Обещал рассказать всем, какая я грязная…

— Вряд ли жрицы любви, с которыми вы работали, — заметил сыщик, — были бы сильно удивлены. Особенно если учесть, какое удовольствие вам доставляло душить мужчин. В России были жертвы, кроме родственника-совратителя? Или вы начали убивать во Франции?

Ее голос стал деловито сухим:

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— О том, почему ваш французский сутенер с облегчением продал вас русскому бизнесмену за бесценок. Как жрица любви, вы были очень востребованы. А значит, он избавился от вас из-за какой-то проблемы. Так что вы делали? Подмешивали пожилым клиентам вещества, вызывающие удушье, в то, что предлагали вместе употребить?

Все ахнули.

— Да как вы смеете? Зачем мне это делать? — Сладкова сжала кулаки.

— Вы ненавидите пожилых мужчин. Все они — суррогаты дяди, соблазнившего вас с ведома тетки.

— Нет!..

Анна вскочила и крикнула это ему в лицо. Ее красивое лицо в миг преобразилось, будто она и впрямь была мистической вейлой — коварной и хищной птицей.

Прежде сладкий, нарочито детский голосок Анны стал глухим и безжизненным, будто отдал с тем криком всю силу:

— Моя мать, Лида Сладкова, правда была пьянчужкой, бедовой бабенкой, которую шпыняли всей коммунальной квартирой. В те редкие моменты, когда она вспоминала обо мне, приносила куль монпансье. Отсюда и кличка — Анька Десерт… Как-то она привела домой очередного собутыльника, спившегося вдовца из хибары напротив, и отключилась под ним… в самый ответственный момент. Он потащил на кровать меня, попытавшись взять прям под боком у спящей матери. Она проснулась от моих всхлипываний и нашей возни… Откуда что взялось? — Анна смотрела перед собой, будто снова видела то, что происходило в доме ее детства, и стены роскошного домашнего кинозала на Рублевском шоссе истончились до фанеры с ошметком выцветших обоев в давно снесенной квартире. — Мать придушила его пояском халата. Потом стащила на пол и ударила ножом. А мне велела говорить, что я спала, когда они начали ругаться за столом, и проснулась, только когда он ее колошматил, а она его ножом пырнула. Оборонялась и убила.

— И вы сделали, как она сказала?

— Да. А потом жила у тетки, как в аду. Надеялась, что, если рожу им, они заберут себе ребенка и отстанут от меня. А я дождусь мать. Но не тут-то было… Ребенок умер. Родовых травм столько, что все тело изуродовано. Пока я валялась в больнице, тетку осудили (психиатры меня допрашивать запретили). Уж не знаю, как (может, и не случайно) она оказалась в одной колонии с матерью. Та подговорила народ. Тетку изуродовали железным прутом, избили. Матери добавили срок. Я поняла, что нескоро ее увижу. Хотя была благодарна ей. В общем, пришлось научиться самой убирать неудобное старичье из жизни. Как она меня когда-то научила.

— Ваши жертвы, о которых нам известно, — парировал Гуров, — не были противными. Они содержали вас, спасали от неприятностей. А вы мучили их ради извращенного удовольствия. Анна, что вы чувствовали, когда Илья Герасимов корчился на ваших глазах в конвульсиях после того, как вы вызвали у него обострение заболевания щитовидной железы? Вы ведь садистка?

Сладкова следила за сыщиком исподлобья:

— Не забывай, что ты тоже почти старик…

— А как насчет хирурга Вадима Слицкого? Как вы умудрились инсценировать столь естественную смерть?

— Я виновата, что он подавился?!

— Вы — нет. А вот ваша сообщница — да.

— Кто? — Анька Десерт явно насторожилась.

— Ваша единоутробная сестра со схожими садистскими наклонностями, — четко сказал Гуров.

— Я сирота. Мать погибла в тюрьме перед моим отъездом с Гусем в Сен-Тропе.

— Балаковским криминальным авторитетом Егором Гусевым, вы хотели сказать? — уточнил Гуров. — По словам его матери, он просил ее договориться с дальней родственницей из Краснодара, чтобы та навещала воспитанницу детдома в Староминской станице. На вашей малой Родине.

— Где-то только авторитеты детей ни прячут! Ворам в законе семью нельзя же. Или в школах милиции такое не преподают?

— Преподают. Только Гусев рассказал матери, что девочку растите вы… И по возрасту она не может быть вашей дочерью. Только отобранной у вашей матери незадолго до тюрьмы сестрой.

— Не приплетайте ее! — Сладкова, сцепив зубы, оглядела полицейских.

— Это невозможно. Ведь благодаря грязи, через которую вы прошли ради сестры, она вошла в круг золотой молодежи Москвы и раньше вас оказалась здесь. А потом из благодарности рассказала вам о богатой семье своего возлюбленного, племянника известного продюсера…

Армине незаметно встала за спиной Кристины, но та и не собиралась бежать, а вступила в спор с Гуровым:

— Я имею право говорить с сестрой о друзьях!

— Кристина?.. — Даниэль окончательно убедился, что земля уходит из-под ног.

Она даже не обратила внимания на него, готовясь отразить следующий вопрос Гурова.

— На что вы еще имеете право? Притворяться, что вы не знакомы с собственной сестрой, и делать вид, что ревнуете возлюбленного к ней?

— Это я попросила! — Сладкова подошла к сестре и, как скала, встала рядом с ней.

«Именно так должна вести себя женщина, которая пожертвовала собой ради никому не нужного, обиженного судьбой ребенка», — подумал, глядя на нее, Гуров.

— А устроиться горничной в дом своего любовника, блестящего хирурга, который погиб вскоре после решения оставить вас ради карьеры в Бостоне, тоже вы попросили?

Сладкова ответила с нервным смехом:

— Вадик был фроттеристом. Любил лапать находящихся под наркозом пациенток, опаивал снотворным новеньких медсестер, которых предлагал подвезти. Ему особенно нравилось, когда жертва была в полусне и не осознавала его всемогущества. Того, что он может не только прижиматься и трогать, но насиловать, мучить, душить… В один из дождливых дней он и мне предложил свою помощь. «В метро давка. Куда вы этими ножками по скользким лестницам?» Но что я, мужиков с транками не знаю? — Она посмотрела на сестру: — Заткни ушки. — И с улыбкой повернулась к Гурову: — Клиенты разные бывали. Самый безобидный, помимо секса, платил за возможность украсть мое нижнее белье. Приходилось специально вешать трусы на бельевую веревку на заднем дворике. И заодно развести там лаванду. Чтобы этому чудаку все напоминало о детстве, когда он воровал нижнее белье у своей мамы.

— Какое отребье! — скривился Карин.

— Ну, извините, что не все так удачно женились! — смерила его брезгливым взглядом Кристина.

— В общем, когда Слицкий повез меня домой, я типа выпила его «Нарзан», — продолжала Сладкова. — Притворилась сонной. Дождалась, когда он возбудится и осмелеет. И записала, как он шарит под моим пальто, на телефон. В тот же день я стала жить у него. Небезвозмездно. А он подыскал себе работу за границей. Сволочь!

— И вы наказали Слицкого, как и всех других? Удушением? А в качестве приманки использовали сестру?

— Она никого не использовала! — вступилась за Анну Кристина. — Мне все равно нужна была подработка на лето. — Она опустила голову: — А потом я увидела, что он делает с Аней… И нашла в его телефоне записи… Много записей. Одна — с совсем юной девушкой.

— И вы дождались, когда сестра уедет в Москву, чтобы убить его? — спросил Гуров.

— Дальше — дело техники. Подала вишневое варенье с косточками и напугала, чтоб подавился. Он же пугал женщин. Причинял им вред…

Сладкова подошла к сестре и обняла ее, а затем обернулась к Гурову:

— Она нарочно оговаривает себя. Вы были правы. Удушение — моя фишка. Я расскажу обо всех стариках, которых отправила на тот свет. Только не трогайте ее! Она всего лишь подтвердила, что, когда я уезжала, Слицкий был жив, и добыла для меня информацию о Гузенко у его племянника.

— Как ты могла, Кристина?! — простонал Даниэль.

— Кристина?! — передразнила девушка, и сидящие за ней каскадер и файерщицы подпрыгнули в креслах. — Я тебе наконец интересна?! Ну, конечно! На убийцу ведь сложно смотреть, как на пустое место? Теперь я больше гожусь на то, чтобы злить твою маму?

— Даник? — вмешалась Мая.

— Он просто не хочет быть таким, как отец, — смело выступила против нее Кристина.

Ее пальцы сжали нелепые очки и бросили Даниэлю под ноги. Зубы подцепили нижнюю губу, чтобы придать ей алый, более подходящий волосам цвет. Оказавшиеся большими глаза метали молнии. На широких скулах лихорадочным румянцем пылал жгучий гнев.

— А что во мне плохого? — обиженно сцепил руки на груди Карин.

— Вы серьезно? — уперла руки в боки Кристина.

Карин обиделся:

— На себя посмотри! Вот что значит дурная кровь!

— Когда тебя забирают от матери… Когда весь мир против тебя, потому что ты в нем лишний, и на это намекают даже не разбиваемые комки детдомовской манной каши… Когда на Новый год получаешь игрушку, за которую придется драться каждую ночь, как только в спальне погасят свет… Ты готова отдать жизнь за единоутробную сестру, которая навещает тебя с кульком «Морских камушков» раз в месяц. А в старших классах с восторгом твердишь, как в детстве «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!», «Сен-Тропе». Тебе кажется: это какая-то тропа, усыпанная мягким сеном, по которой твоя свободная и богатая сестра спешит к тебе. Потом она приезжает с деньгами, оплачивает твое поступление в лучший вуз в стране, ты садишься за одну парту с людьми, которые ничего страшнее сказок братьев Гримм в отредактированной версии в жизни не слышали, а в Сен-Тропе ездят на выходные, чтобы загореть.

— Из грязи в князи, — процедила Мая.

Кристина ответила с убийственным презрением:

— У вашей семейки вообще руки в крови! Так что молчите уж! Тоже мне, чешские ювелиры, смастерившие купринский браслет! Хоть бы классику не трогали. Как только выйду отсюда, первым делом вашу реальную биографию в соцсети и прессе солью.

— То есть ты с самого начала общалась со мной, только чтобы твоя сестра могла подобраться к дяде? — Даниэль выглядел растерянным.

— Да не к нему, а к полотну Матисса и семейной шкатулке с драгоценностями. — Карин смотрел на него с сожалением. — Но есть и бонусы. Эти дьяволицы не убили тебя, мой глупый сын!

— Гришу мы не трогали, — заявила Анна. — Просто использовали, чтобы вытянуть побольше драгоценностей. Особенно, — она показала на Шмуклер, — их с Марой матери. Чтобы потом продать Сейфам по двойному тарифу. За чванство!

— Это не вы, — покачал головой Гуров, — использовали Гузенко. А он вас.

— Что?! — хором спросили сестры. Обе явно были удивлены.

— А то, что Гузенко намеренно делал вид, что ничего не знает о семейном Матиссе, и стравливал вас со своими сестрами. Потому что знал: они не потерпят, что эскортница выходит в свет в доставленных для нее дизайнерских платьях и любимых серьгах их матери.

Мая сжала челюсти.

— Анна, ваш любовник знал, что вы убийца. Но надеялся, что сможет избавиться от вас до того, как вы атакуете его. И после того, как благодаря вашим криминальным талантам у него не останется ни одной сестры.

Гуров посмотрел на Маю:

— Вашему брату больше не хотелось быть декоративной фигурой, содержание которой целиком и полностью входит в представительские расходы семьи. Он считал, что правлению Шмуклеров в доме пришел конец.

Лицо Маи окаменело.

— Где сейчас серьги вашей матери, которые ваш брат так бессовестно подарил?

— В тайном сейфе сестры, — нехотя ответила Шмуклер. — Я нашла их утром. Хотя уже позвонила семейному юристу, чтобы судиться с этой…

Она бросила неприязненный взгляд на Анну. Та не смолчала:

— Это я вас в суд потащу!

— Мара Сергеевна выкрала серьги из спальни Дюбарри, пока гости ждали начала фильма. Знала, что брат будет занят приготовлениями к показу, а Анна предпочтет быть с гостями, поскольку мечтает о статусе кинозвезды.

— Я хотела побыть с сестрой!

— Не важно. Главное: вместо того чтобы хлопотать на кухне, Мара Шмуклер ограбила вас, Анна.

— Не только. Кто-то изрезал Гришин последний подарок — воздушное платье от Грача Устяна, в котором можно было и в ЗАГС сходить. Я подумала на эту семейку. — Она указала на Шмуклеров. — Сын спал и видел, как увести меня у дяди. Мать сходила с ума от ревности. Папаша просто с гнильцой.

— Что-о? — заорал Карин.

Гуров отметил, что никто не обратил на него внимания. Похоже, все в зале были согласны со Сладковой.

— Так что ночью вы пришли в кабинет Мары Сергеевны, чтобы выяснить отношения. И принесли с собой свое главное оружие, — заговорил с Анной Гуров.

— Волшебную палочку Гарри Поттера? — съязвила Ножкина.

— Почти. Ваши слуги жалуются на сверчков, которые Гузенко велел развести в оранжерее для своей музы.

— Да мы словно живем в новелле Сьюзен Байетт «Морфо Евгения» из-за ее прихоти! — Карин ткнул пальцем в сторону Анны.

— Я девушка романтичная и люблю всю эту фигню, — издевательски откликнулась та. — Прогулки при луне, соловьиные трели, вздохи на скамейке, песенка из «Гардемаринов». Помните?

Она изящно взмахнула руками, по-детски свела носки искрящихся туфелек «Jimmy Choo»:

— Петь — это не ваше, — весомо заметил Гурин. — Как оперный певец вам говорю.

— И хватит паясничать! — поддержала его Ножкина. — Гузенко был мерзавец, но вы с сестрицей совсем уж…

— Грязь, вы хотите сказать? — спросила Анна с вызовом. — Почему же? Из-за того, что заселила в эту бестолковую оранжерею пару-тройку сверчков? Можно подумать, у кого-то в этой семейке было время любоваться выращенными там растениями! У них даже цветы для статуса. Как эти розовые заросли повсюду.

— Не лукавьте, — пожурил Гуров. — Вы отлично знали, как много времени и в какой части оранжереи проводит любую свободную минуту Мара Шмуклер.

— Ладно, ладно! — Сладкова подняла руки. — Признаю. Мне хотелось ее позлить. — Она дурашливо поклонилась. — Или вы думали, можно безнаказанно называть кого-то Дюбарри?

— Вот только забава не была вашей целью, — поспорил Гуров. Он сделал знак, и Армине извлекла из рюкзака стеклянную банку с плененным сверчком. — Вы использовали этих насекомых в качестве корма.

Армине вновь запустила руку в рюкзак и достала банку, на дне которой с высоко поднятым смертоносным жалом и клешнями застыл скорпион.

— Он как будто на меня нацелился. — Взгляд Ники стал затравленным.

— Я тебя спасу! — обнял ее Гурин. — А нельзя убрать это?

— Из оранжереи? — спросил Гуров. — Их там много, поэтому пока нет.

— Это и есть ее опасное оружие? — глядя на ядовитого раба банки, спросила Мая. — Вы хотите сказать, что любовница моего брата тайно населила нашу оранжерею ядовитыми насекомыми, чтобы те атаковали мою сестру, когда она выйдет полюбоваться любимой клумбой?

— Да.

— Какой бред! — Кристина закатила глаза. — Это не тот вид скорпионов, от укуса которых можно умереть.

— Жалко, да? — окончательно встав на сторону матери, поддел ее Даниэль.

— Африканский толстохвостый или желтый скорпион не требуются, когда речь идет об аллергике вроде Мары Шмуклер. И садисте, для которого смерть жертвы от отека Квинке просто еще один вариант удушения, — возразил Гуров.

— Вот только не делайте монстра из моей сестры!

— Спросите ее сами, Кристина.

— Касатик, я и сама расскажу. — Сладкова перевела дух и мягко заговорила с сестрой: — Я думала, старший Сейф двинет кони, а я найду в ее кабинете Матисса, и мы уедем с тобой далеко-далеко. Но план со смертью в оранжерее требовал большого терпения. А тут!.. Гришу убили. Меня могли выгнать. Младший Сейф бы присвоил себе все, что плохо лежит. Еще и мое платье порвали… Так что пришлось импровизировать. Вот я принесла одного из своих питомцев в кабинет к давнему врагу. Обвинила ее в краже украшений, подаренных братом, и порче платья. Она не отрицала.

Мая хмыкнула:

— Надо думать!

— Я сказала, что готова забыть о краже из моей спальни их священных семейных цацек, если она отдаст мне Матисса. О том, что он есть у Гузенко-Шмуклеров, много кто в криминальном мире говорит.

— Представляю, как она тебя послала! — не прекращала злорадствовать Мая.

— И тогда, — Анька Десерт бросила на нее взгляд, полный ненависти, — я швырнула ей в лицо скорпиона, которого принесла в шкатулке, выполненной в виде здоровущей книги.

— А дальше? — Даниэль насупился. Казалось, этот вечер постепенно превращал его из мальчика во взрослого мужа.

— А дальше — как бывает в лучших фильмах. — Лицо Сладковой стало расслабленным и счастливым. — Она медленно задыхалась на полу, хватая уже не принадлежащий ей воздух. И выглядела жалкой. Ни тебе прежней спеси. Ни командного тона. Ни царственности. Ни одного упоминания Дюбарри. Только слабое «помоги»… Знала б она, сколько раз я его слышала! Когда она застыла, пришлось устроить в ее кабинете небольшой шмон. Пусть охрана сначала подумает, что виновен кто-то из слуг. Или членов семьи с долгами.

— Закатай силиконовую губу, детка! — Карин помахал ей белым платком из нагрудного кармана. — Меня уже отпустили!

Ника прижалась к Гурину:

— Хорошо, что мой ребенок не один из них.

— Можно подумать, быть чистокровным Гуриным лучше! — Надтреснутый голос выдал, каких мук эта шутка стоила Вере Ножкиной.

— Вы удивитесь, но даже в этой семье есть место настоящей заботе, — сказал Шахматовой Гуров. — Гузенко догадался, какое оружие принесла в оранжерею его муза. И ждал, когда оно убьет двоюродную сестру, будучи готов к случайным жертвам среди слуг. Но вас он хотел защитить, Ника.

— Меня? — Актриса широко раскрыла глаза.

— Да. Вот почему он поселил вас в коттедже «Лаванда», который насквозь пропах ненавистным для вас цветком и ароматическим маслом на его основе. Скорпионы не переносят этот запах. В Провансе лаванду используют, чтобы отпугивать их.

— Не думала, что он на такое способен, — тихо сказала Ника.

— И кто же убил этого замечательного человека? — ощутив легкий укол ревности, спросил Гурин.

* * *

— Давайте уже правда выясним, кто убил продюсера, и поедем домой! — проныла Кора, пока горничные раздавали всем сэндвичи с ветчиной и стаканы с облепиховым чаем.

— Да без разницы! — коротко бросил Робин, проверяя сообщения на телефоне. — О! Зовут на съемки сериала про войну с Наполеоном. За самого Рогова в седле скакать и саблей махать буду!

Кора восхищенно улыбнулась:

— А ролей для огненных женщин там нет?

Робин наклонился к ее уху:

— Найдем.

— А я, друзья мои, от работы теперь отдохну, — проходя мимо с полной тарелкой сэндвичей, проговорила Ника. — Да здравствует жизнь без диктата личного тренера и диет!

— Везет некоторым! — улыбнулся Гурин. — Сейчас позвоню Вале, нашей домработнице…

— Нашей? — Ника застыла в недоумении.

— Конечно. Как только выберемся из этого поместья с мертвецами, переедешь ко мне. И добрая Валя будет кормить тебя своим фирменным малиновым вареньем, капустными оладышками и шоколадным тортом всю беременность и декрет.

— Как мило, — поджала губы Ножкина. — Этот Гуров как нарочно решил всех помучить общением друг с другом.

— В отличие от вас, — заступилась за супруга Мария, — желание мучить собеседников не свойственно моему мужу.

Ножкина фыркнула:

— Здесь столько женщин со счастливой женской судьбой, что я, злая одинокая ведьма, молча удаляюсь! Тем более что увидеть великого режиссера Джоша Коэна в компании сестер-маньячек и под конвоем — огромная удача для сценариста.

Коэн, Анька Десерт и ее единоутробная сестра теперь сидели между Ароян и Портновым напротив киноэкрана.

— Спасибо, господин Белов, — уверенно говорил Коэн, договариваясь с одним из лучших и самых пронырливых адвокатов Москвы.

— Ладно, милый, — мурлыкала рядом Анна. Из телефона, который она держала в руках, до Армине донесся голос известного российского психиатра, который часто выступал экспертом в судах. — Будь готов рассказать о моих травмах детства и, главное, ранимой душе моей Крис. Она и правда девочка нервная, нежная. Вот на себя вину за смерть старого перца с вишневой косточкой в глотке берет.

Она повесила трубку и с шутливым укором посмотрела на готовую расплакаться сестру:

— Крис-кис-кис, не кисни! То, что смерть Слицкого была криминальной, этому полковнику еще надо доказать. И Даниэль твой никуда не денется, вот увидишь! Золотой мальчик питает слабость к порочным птичкам. А у тебя в этом смысле подходящий опыт и отличная родословная. — Она подмигнула. — Я старалась!

— Да ну тебя!

— Он тебе еще лучшего адвоката оплатит. И мамочка его пикнуть не посмеет. Так что, помяни мое слово, мы с тобой еще приедем в это поместье как хозяйки. Ты же подаришь коттеджик своей старшей сестре?

Невольно подслушавший их разговор Коэн повернулся к ней:

— А вы бы не хотели сняться в кино?

— Запомни, детка, — наставительно обратилась к сестре Сладкова. — С таким подкатом обычно приближается сутенер.

* * *

Наконец поговорив с Саниным, Гуров вновь вошел в кинозал, и все, кроме Коэна и сестер-убийц, вновь заняли свои места.

— Неужели мы наконец узнаем, — зевнула Ножкина, — по чьей милости здесь сегодня собрались?

— По вашей, — коротко кивнул Гуров.

— А я говорила! — Ника чуть толкнула локтем Гурина.

Тот слегка отодвинулся от бывшей любовницы:

— Да уж.

— Что за чушь?! — закричала в отчаянии сценарист.

— Смерть вашего нерожденного ребенка — настоящая причина убийства, произошедшего здесь. Человек, который задушил Гузенко, за вас отомстил.

— А за что мстить? — встрепенулась Мая. — Мой брат не был ангелом. Но вредить беременной…

— Ваш брат, — внезапно взорвалась Вера, — всем вредил! Шантажировал женщин, которые были нужны ему на съемочной площадке, чтобы контролировать их и иметь хороший медийный повод для рекламы проектов!

— Нападать на мертвых легко! — отмахнулась Мая.

— Вовсе нет, — холодно ответила Мария и извлекла из сумки записку, когда-то подброшенную ей Гузенко. — Ваш брат действительно изводил тех, кого нанимал. Нужно было обладать огромной силой, — она посмотрела на мужа с благодарностью, — и поддержкой любящей семьи, чтобы этому противостоять.

— А если этого нет? — со страхом спросила Кира.

Все молчали, сочувственно глядя на Ножкину, которая изо всех сил старалась не заплакать.

— В разговоре со мной, — обратился к Гурину Гуров, — вы сказали, что отец потерянного ребенка Веры, видимо, был слишком слаб, чтобы остаться с ней. Что она наверняка слишком легко подмяла его под себя, в отличие от вас.

— Ну да. — Актер старался не смотреть в глаза плачущей Ножкиной. — Вера, прости.

— Сначала я решил, что вы правы. И мои помощники отработали знакомых Веры, подходящих под это описание. Но среди них, что естественно, не было того, кто способен решиться на убийство такого ресурсного и статусного самца. Гузенко был грузным мужчиной. Задушить его мог только тот, кто обладал большой силой. Кроме того, мы знаем, что преступник справился с задачей быстро, потому что в кинозал вскоре пришел Джош Коэн. А значит, убийца имел определенный опыт, сноровку.

— Маньячки среди нас, — прошипела Мая, — только две.

— И они душительницы, — процедил Карин.

Сестры дружно закатили глаза.

— У них другой почерк. Им нравится, когда удушение вызывается посредством ядов. Женщины вообще часто прибегают к ним. Контактный способ более типичен для мужчины.

— Оперного певца, который тренируется для съемок в средневековых доспехах, как тяжелоатлет, например? — подсказал Карин.

Гуров кивнул:

— В том числе. Однако убийца не только выпустил гнев. Он еще и украл предмет, гордости Гузенко, пусть фальшивой, — пленку, доказывающую величие его семьи. Убеди он мир, что среди узников Слободки были его предки, он бы стал потомком мучеников, а его фильм мог стать гимном не только Гольдарбам (в том числе Ханне), но и всем жертвам Холокоста. А это пропуск на красные дорожки всех мировых кинофестивалей. Таким образом, преступник отнял у Гузенко не только жизнь, но и славу. Его золотой билет в вечность. Так мог поступить только тот, кто не знал, что Гольдарбы не жили в Слободке. Не попали на видео, сделанное нацистами. Те, кто знал об этом: Вера Ножкина или Джош Коэн, — предпочли бы его просто разоблачить.

— Так арестуйте Гурина! — продолжал настаивать Карин.

— А почему не вас с сыном? — спросила Шахматова. — Вы оба не хилые. И могли спрятать пленку, чтобы никто не узнал, к какому гнилому клану принадлежите.

— Ни Даниэль, ни я не знали, как сколотили свое богатство предки Шмуклеров. Кстати, положа руку на сердце, мне плевать на репутацию родителей и бабки жены. Она не отражается на содержании доставшихся ей банковских сейфов. И потом, — он кашлянул, — я все равно без ума от жены.

Гуров устало посмотрел на него:

— Верится с трудом. Хотя и вы, и ваш сын, и Гурин, и сестры Сладковы весь вечер были на людях, то есть не отлучались, как Мара, обокравшая Анну, и Джош. Единственный человек, который имел все возможности совершить убийство Гузенко (в том числе физическую), — вы.

Сыщик встретился взглядом с Робиным:

— Мне обращаться к вам, используя псевдоним? Или настоящую фамилию, которая звучит как насмешка?

— Ну да, — твердо сказал Леонид. — Я никогда не был Робкиным, то есть робким.

— Леня? — Шокированная Вера повернулась к нему.

Каскадер легко поднялся с кресла, медленно подошел к вендинговому аппарату с конфетами и открыл его булавкой, лежавшей в кармане. Там, среди орехов в цветном шоколаде, лежал DVD-диск.

По залу пронесся вздох.

— А как ты хотела? — Робин смотрел на бывшую возлюбленную взглядом, полным боли и сожаления. — Вышвырнула меня из своей жизни, когда узнала, что беременна. Не попросила о помощи, когда этот гад стал пугать тебя. И довел до выкидыша. Я все понял, только когда поползли слухи, что ты в больнице. И коллега, работавшая с Гузенко на другом проекте, рассказала о письмах с угрозами. Она встречалась с техником. Он напичкал ее трейлер камерами, и на записи попал Гузенко. Пусть ты считала меня слабым, я обязан был отомстить.

— Наоборот. Ты был таким сильным, что я побоялась потерять себя рядом с тобой. Засесть дома, стать счастливой домохозяйкой и перестать писать.

Он подошел к ней и опустился на колени:

— Не все мужчины хотят запереть дома творческую женщину, Вера. Я бы не допустил, чтобы ты перестала писать. Но обеспечил бы тебе финансовый тыл, чтобы ты не работала со всякими бесстыжими козлами вроде этой семейки. И тебе пора перестать гнать от себя счастье и сживаться с горестями, будто только они, а не счастье, созданы для тебя.

— Гузенко понял, за что вы мстите? — спросил Гуров.

Каскадер улыбнулся:

— Поначалу нет. Он решил, что его любовница подослала меня за картиной Матисса.

Сладкова хлопнула в ладоши:

— Вот хитрющий старик! Боялся меня, но держал при себе, выжидая, пока я изведу его сестру.

— Кто-нибудь в этом зале, — завопил Карин, — наконец скажет мне, где наш Матисс?

— Ваш Матисс, — с издевкой ответил Гуров, — был на законных основаниях продан на канадском аукционе Хеффелей, которым Мара продала картину, чтобы картина не оказалась в центре скандала в результате действий Сладковой и не выплыла еще одна страшная тайна семьи.

— Хватит делать из нас монстров! — вскипел Даниэль.

— Мара защищала семейную тайну, — сказал сыщик. — Когда-то ее мать, Мария Шмуклер, убила ради этой картины известную актрису Зою Федорову, которая жила с ней в одном подъезде дома на Кутузовском проспекте. Консьержка в тот день видела только подругу и племянника актрисы, которым она не открыла. Однако убить мог тот, кому не надо было идти мимо проходной.

— Ну, давайте еще бабушку в этой грязи замажем! — возмутился Даниэль. — Что у нас тут, канал «желтых» новостей?

— Да уж. Докажите сначала. — Карин сложил на груди руки.

— Докажу. Во-первых, именно ваша семья хранила украденную у актрисы картину. Во-вторых, из ее квартиры также пропали приготовленные для перепродажи огромный бриллиант и ювелирные украшения. Кому, как не ювелирам, «спрятать» их, изменив их дизайн и превратив в новые драгоценности? В-третьих, родственники попросили вас принести на творческую встречу с дочерью Зои Федоровой пирожные. С тем же подношением убийца, которого она хорошо знала (как вашу бабушку), пришел к ней. Стреляя, он выбил ей левый глаз. И Виктория поблагодарила вас за подарок фразой…

— Не в бровь, а в глаз… — Лицо Карина посерело. Он повернулся к жене: — Вы всерьез отправили меня, как какого-то мафиози, к всесоюзно известной актрисе?!

Мая медленно кивнула.

— Охренеть!

Гуров обернулся к прибывшим конвоирам и, указав на Робина, Коэна и сестер, отдал приказ:

— Уведите.

— У тебя будет лучший адвокат, — одними губами прошептала каскадеру Вера.

— «Яд ва-Шем» будет бороться за эту пленку, — пообещал на прощание, указав на найденный диск, Коэн.

* * *

Армине сидела на кухонном подоконнике в своей квартире, любуясь осенью, которая наконец прогнала со двора душное лето. Аромат свежесваренного кофе словно смешивался с маревом долгого сна, который оперативница могла позволить себе лишь в воскресенье. За стеклом, тихо кружась, опускался на землю кленовый лист.

Армине нехотя поднялась, чтобы достать из духовки противень с хорошо пропеченными слоями орехово-медовой пахлавы. Осталось только разрезать ее на кусочки, положить несколько штук на оранжевое блюдо в виде тыквы и устроиться с угощением и кружкой на диване под теплым пледом.

Никакой работы. Никаких убийств. Только сладости. Только крепкий армянский кофе. Только шерстяные носки и растянутый свитер. Блаженство, которое не заменит никакой пятизвездочный курорт.

Когда на видеомагнитофоне ожили первые кадры «Практической магии» и голос Сандры Буллок стал рассказывать историю одной невероятной ведьминской семьи, Армине потянулась к телефону, чтобы отключить звук.

Машинально открыв всплывшее сообщение, она пролила кофе.

Ее дорогая и бесстрашная подруга Оля Гордина писала: «Меня похитили. Помоги».

Сообщение обрывалось. Олин телефон был выключен или находился вне зоны действия сети.

Лихорадочно соображая, куда ехать, Армине бросилась к шкафу, чтобы надеть черную водолазку-лапшу и строгие темно-синие джинсы. Сейчас ей нужна удобная, неприметная одежда, в которой можно общаться с коллегами, вести наблюдение из машины, идти незамеченной в толпе за объектом слежки.

Не успела она одеться, как ее телефон зазвонил. В трубке раздался твердый и низкий голос ее начальника — полковника Гурова:

— Посмотри видео в почте и перезвони. Никуда не уходи. Жди дома.

«Да что происходит?» — вертелось в голове Ароян, пока открывалась почта.

К последнему письму, которое переслал ей с электронного адреса отдела дежуривший сегодня Крячко, был приложен видеофайл. Лицо Армине исказила болезненная гримаса сразу, как она открыла запись.

В темном помещении, похожем на заброшенный поездной вагон, на голом полу лежала избитая, со связанными руками за спиной Оля Гордина.

— Кто вы? Что я вам сделала? — стонала она, вглядываясь в темноту. — Что вам от меня нужно?!

Тонкий луч света скользнул по ее искаженному ужасом, изуродованному кровоподтеками лицу. Высветил хлипкий журнальный столик с раскрытым кожаным чехлом, в котором лежали хирургические инструменты.

— Доигралась, — издевательски пропел высокий голосок за кадром. — А вы хотите сыграть со мной? Ставлю на кон ее жалкую жизнь…

Запись кончилась.

По лицу Армине катились слезы. И она вышла из ступора, только когда в коридоре зазвонил дверной звонок.

На лестничной площадке стоял Лев Иванович Гуров в простых джинсах и потертой замшевой куртке поверх теплого серого свитера:

— Дело наше. Но у ребят из соседнего ведомства есть зацепка. Готова сыграть с этим психом в его игру?

Армине решительно кивнула:

— Едем!