Динь-[ворчание]-дон.

Самый трогательный в мире звонок в дверь оповещает меня о приходе гостей. Я вытираю слюни со щеки и проверяю свой телефон. Сейчас 9:32 утра. Я бросаюсь вперед, беспокоя своего нового пушистого соседа по кровати, в панике оттого, что проспала и теперь так опаздываю на работу —

Вот только у меня больше нет работы.

О да. Точно.

Интересно, сколько еще будних дней подряд у меня будет этот забавный момент паники?

Дверной звонок снова пытается выполнить свою работу.

— Иду! — Я накидываю свой флисовый халат — да, тот самый, с изображением Скалы, который занимает всю заднюю планку и вшит в нагрудный карман, — и несусь к входной двери. Смотрю в глазок. Доставка?

— Привет, — говорю я, приоткрывая дверь. Это может быть уловка. Это может быть парень в украденной черно-фиолетовой униформе, который пришел, чтобы доставить грязную бомбу от имени Лизы «Дик-Пик» Роджерс. То, что она якобы сказала агенту Супермену, что все кончено, еще не значит, что все действительно кончено. Может быть, она все еще хочет размазать мои кишки по бежевым стенам.

Я держу ухо востро, как это показывают на занятиях по самообороне.

— Конверт для Даниэла Стил — о, моей маме нравятся Ваши книги, — говорит парень из доставки, широко улыбаясь и показывая свои верхние зубы, украшенные серебряными брекетами. Он достаточно взрослый, чтобы устроиться на эту работу?

Хорошо. Чувак настоящий. Может быть. Я открываю дверь шире.

— Как думаешь, если бы я действительно была ей, я бы жила в этой дыре?

Его улыбка немного тает.

— Нужна Ваша подпись.

— От кого это? — Спрашиваю я, беря стилус, чтобы подписать его маленькую штуковину для электронной подписи.

— Похоже от юриста. Или адвоката, верно? — говорит он, читая этикетку на возврате. Я возвращаю ему его устройство. — Кстати, отличный халат. Обожаю «Скалу». Хорошего дня!

Я закрываю за собой дверь, но путь мне преграждает проснувшаяся полосатая кошка, которая ясно дает понять, что сию секунду хочет позавтракать.

— Пойдем, моя сладкая. — Олдос бежит за мной на кухню, мяукая, как бешеный демон, пока я не сую миску с влажным кормом ей под нос.

Без кофеина я не могу думать ни о чем, связанном с юристами.

Как только кофе заваривается, я отдаю дань уважения святому Дрого, покровителю кофе, и наполняю свою кружку с изображением упомянутого святого до краев. Олдос, покончив с завтраком, усаживается на стол рядом с Хоббсом и ковыряется в аквариуме. В ответ Хоббс дергает хвостом и мечется взад-вперед, как будто кто-то наэлектризовал его воду.

— Ты не можешь съесть своего нового брата, Олдос. — Я бросаю мышку, наполненную кошачьей мятой, в гостиную, и она бросается за ней, к большому облегчению моей измученной золотой рыбки.

Конверт доставки не очень толстый — конечно, недостаточно толстый, чтобы в нем могло поместиться самодельное взрывное устройство, — но я предполагаю, что в нем важные бумаги. Документы от юристов всегда важны.

Боже, неужели кто-то подает на меня в суд из-за блога?

Я распаковываю конверт, сердце бешено колотится в груди. Если кто-то подает на меня в суд, если это повестка в суд, они должны были прислать уведомление, верно? Кто-нибудь постучит в дверь или подойдет ко мне на рынке, когда я буду прятать коробку с печеньем под огромной охапкой шпината, и спросит: «Вы Даниэла Элизабет Стил?», на что я наивно отвечу: «Да, вы видели меня по телевизору?», что само по себе безумие, потому что я никогда не появлялась на телевидении в таком качестве, чтобы меня кто-нибудь запомнил. И тогда этот кто-то, вероятно, одетый в поношенный костюм Армии спасения и галстук, на который был пролит вчерашний кофе, скажет: «Вот, вам принесли», и протянет мне толстый конверт. Я начну плакать в отделе с печеньем, а другая женщина, добрая, заботливая, похожая на Джулию Робертс, пожалеет меня и будет стоять там, всего этого вкусного печенья, и мы откроем пакетик Орео, и она скажет мне, что все будет хорошо, даже несмотря на то, что печенье Орео для нас отвратительно и готовится на пальмовом масле, выращивание которого убивает орангутангов в Индонезии, и я не должна плакать, потому что солнце всегда встает —

Перестань тянуть время, Даниэла, — говорю я себе. Олдос мяукает на меня.

Я вытаскиваю бумаги из конверта.

Это не повестка в суд.

Это копия завещания Хоуи и сопроводительное письмо. Это душераздирающе, но я так рада, что на меня не подали в суд, что целую конверт.

Привет, Даниэла.

Вот одно из тех сентиментальных вступлений: «Если ты читаешь это письмо, значит, я, должно быть, мертв». Да. Я мертв. Пожалуйста, не рассказывай мне, как я умер. Для меня большое облегчение осознавать, что сегодня вечером мне не придется искать теплую и сухую нишу или что мне больше не нужно беспокоиться о приличном месте, где можно отлить, без того, чтобы кто-нибудь не погнался за мной с вилами. (Над последней частью можешь посмеяться).

Ты, наверное, удивлена, какого черта я пишу тебе, а не какому-нибудь давно потерянному родственнику, или, возможно, брошенной любовнице, или забытому коллеге из моих академических дней. Если быть до конца честным, то все давно потерянные родственники давно забыли обо мне; мои возлюбленные никогда не бросали меня, потому что я неутомимый романтик; а коллеги в академических кругах — что ж, это грустная, нездоровая шутка сама по себе. Эти болтливые ублюдки не заслуживают водолазок, в которые они кутаются.

Вот если бы я мог написать это письмо к бутылке хорошего «Шато Лафит»... С другой стороны, у кого есть время на такую роскошь, как написание писем? Давай лучше выпьем «Лафит».

ИТАК, это письмо и все прилагаемые к ней периферийные устройства предназначены для того, чтобы служить выражением благодарности.

Ты была моим другом, когда весь остальной мир им не был. Как говорит Кассий Бруту в «Юлии Цезаре»: «Друг должен терпеть недуги своего друга». Ты сделала это для меня. Что-то такое простое, как доставка мне теплой одежды, горячей еды, регулярный сбор вторсырья — все это прекрасно. Но это была твоя человечность, уважение, твоя готовность вступить в диалог с кем-то, кто выбрал путь, отличный от остальных. Я благодарю тебя за твою бесконечную доброту.

Когда-то я любил одну добрую женщину. Я любил ее всем, что у меня было. У нас родился сын. У меня отняли и то, и другое.

Я не выбирал жить в тени, тень выбрала меня.

Тристан был бы примерно твоего возраста, и я думаю, вы бы подружились. Ему бы повезло быть твоим другом. Мне нравится считать себя защитником дружбы, которой так и не суждено было состояться. Я также верю, что мое стремление защитить его счастье дало бы мне цель в жизни, которой у меня не было с того дня, как я похоронил их обоих.

Таким образом, я говорю это в духе дружбы и ради твоего счастья: Увольняйся. Возвращайся к своим мечтам.

Ты томишься. Я знаю, ты относишься к себе и своим коллегам как к курам, которых изо дня в день загоняют в клетки, чтобы они выполняли ваши нормы и радовали «фермера». Ничто не огорчает меня больше, чем мысль о том, что твоя яркая творческая энергия тратится впустую на то, что не приносит тебе абсолютно никакой радости.

(В знак протеста в твою честь я отказался от яиц. Если святой Петр попытается подать мне здесь яйца, я скажу ему: «Нет, сэр, только тосты, пожалуйста»).

Но если ты выберешься из Императорского курятника, подальше от этих донельзя заносчивых снобов, не оглядывайся назад. Отправь сообщение в небо, что ты снова обрела себя — я буду с нетерпением ждать этого, поскольку это будет означать, что я снова могу есть яйца. Я слышал, что омлеты по-западному, которые подают здесь, в этой безоблачной загробной жизни, божественны. (Каламбур)

Книги из моей корзины — у моего адвоката есть инструкции позаботиться о том, чтобы они были доставлены тебе как можно скорее. Прими их с моей благодарностью. Читай дальше! Ответы, которые тебе нужны, находятся там, на этих страницах.

Жизнь трудна. Но помни, что стоит стремиться только к тому, что заставляет тебя сомневаться в собственном здравомыслии.

Никогда не опускай руки. Бернард Маркс усвоил это, и ты сможешь.

Желаю тебе всего наилучшего, моя дорогая подруга Даниэла.

Говард Г. Нэш

На письме стоит дата, датированная годом ранее.

— Хоуи, ты был полон секретов, мой друг.

Я понимаю, что, какие бы книги ни были в его тележке, они не могли быть у адвоката, потому что они здесь, у меня, — на самом деле, все еще в багажнике «Флекс Кавана». Я совершенно забыла о них после того, как мы с Марко вычистили его тележку в ту ночь, когда нашли его.

— Спасибо, Хоуи, — говорю я, когда Олдос проталкивается к своему письму. Она нюхает его и трется лицом о край бумаги. — Ты чувствуешь запах своего отца, да? — Мурлыча, она кусает его, задевая хвостом мое лицо.

Я сообщу адвокату, что книги у меня уже есть — я рада, что они не отправятся в какой-нибудь обычный комиссионный магазин, где новые владельцы не узнают, какой замечательный человек владел ими и любил их раньше.

Благоговейно убираю письмо Хоуи обратно в конверт, пока Олдос не обглодала еще один уголок. Сгребаю ее со стола и прижимаюсь носом к пушистому животу, внезапно преисполнившись благодарности за то, что Олдос со мной, а не на грязных улицах Портленда. Это было бы хуже всего. Как бы мне ни было грустно из-за того, что Хоуи умер, я очень, очень благодарна судьбе за то, что в тот вечер мы с Марко оказались в Грант-парке. Альтернатива просто немыслима.

— Хотя я бы с удовольствием провела весь день рядом с твоей прекрасной мордочкой, я должна быть взрослой, — говорю я Олдос, свернувшейся клубочком на сгибе моей руки, когда она игриво покусывает мои костяшки пальцев. Мои руки покрыты мелкими, затянувшимися царапинами, и в последнее время я чаще всего разговариваю с котенком. Я стала настоящей кошатницей. Шарлин бы мной гордилась.

Смотрю на часы на микроволновой печи.

Офис по трудоустройству открывается в девять. Там уже будет очередь.

Тик-так.