ЧУМА

Я смотрю на стопку блинчиков перед собой, методично скидывая на растущую гору ещё один золотистый диск. Ритмичные движения успокаивают, помогая утихомирить хаос в мыслях после очередной беспокойной ночи.

Мои сны никогда не были особо нормальными, но прошлой ночью они были более странными, чем обычно. Обрывки запаха жимолости и мимолётные видения омеги, скользящей в тенях, всё ещё отказываются исчезать, цепляясь за моё сознание, как паутина.

Всё, что я помню, — это её запах жимолости и волосы цвета огня.

На кухне тихо, если не считать тихого шипения теста, касающегося горячей сковороды, и скрежета вилки Виски по его тарелке. Он уже уничтожил половину стопки, которую я поставил перед ним, хотя сегодня утром его обычный энтузиазм приглушён. Тени под его глазами вторят моим собственным, говоря о том, что я был не единственным, кто с трудом заснул прошлой ночью.

— Спасибо за завтрак, — бормочет Виски с набитым ртом, нарушая комфортную тишину. — Думал, раз я поздно встал, это будет день протеиновых батончиков. Ты действительно превзошёл сам себя.

Я кряхчу в знак согласия, не отрываясь от своего занятия. Этот комплимент не должен радовать меня так сильно, и я виню остаточные эффекты тех тревожных снов в том, что мои губы так и норовят изогнуться в улыбке.

— Не осознавал, что наготовил так много, — бормочу я, хмурясь, глядя на гигантскую гору блинчиков, высящуюся на столешнице. Свидетельство моей рассеянности. Фантомный запах дикой жимолости продолжает оттягивать моё внимание на себя, мешая сосредоточиться. — Должно быть, задумался.

— Та же фигня, — говорит Виски, отправляя в рот очередную порцию. — Думаешь о новом товарище по команде? Кстати, что ты о нём думаешь?

Я наливаю на сковороду ещё теста, наблюдая, как оно растекается в идеальный круг.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, не знаю. Я посмотрел несколько нарезок. Он выглядит и ведёт себя как суперзлодей. И, говорят, он канадец, но акцент у него точно не канадский. Может, русский или...

— Разве я не американец только потому, что родился в Иордании? — сухо перебиваю я.

Рот Виски захлопывается. Ему хватает такта выглядеть смущённым, и он почёсывает затылок.

— Дерьмо. Нет, это... ты прав. Это было глупо с моей стороны. Просто... — он ковыряет свои блинчики, не договаривая.

— Просто что? Что ты переживаешь за Призрака, поэтому плетёшь теории заговора, чтобы отвлечься?

Виски слегка сдувается.

— Может быть, — признаёт он. — Но я нашёл один из этих фанатских чатов, и там кто-то написал, что его обвинили в убийстве или типа того, и он сбежал в Канаду. И у них были чеки и всё такое.

— А я слышал, что он переехал в Канаду ещё ребёнком. Разве это имеет значение? — ровным тоном спрашиваю я. — И не читай комментарии о стае в интернете. Это никогда не заканчивается хорошо.

— Почему нет? Обо мне писали только хорошее, — отвечает он. — Я просто говорю, что это странно. И если ты это слышал, значит, ты тоже гуглил всю эту херню.

От этих слов моя губа раздражённо кривится. И я не упускаю из виду акцент на слове «обо мне».

— Да уж, всё кажется странным, когда ищешь закономерности там, где их нет, — я скидываю на стопку ещё один идеальный блинчик. — Иногда хоккеист — это просто хоккеист.

— Тебе обязательно всегда быть голосом разума?

— Кому-то же надо. Ты в одном шаге от того, чтобы соорудить стену заговоров с красными нитками. Забыл, какие теории заговора ты придумывал обо мне, когда я только присоединился к команде? — я окидываю его многозначительным взглядом.

Он смеётся, и напряжение наконец спадает.

— Ладно, ладно. Твоя взяла, — он проглатывает ещё один блинчик в рекордно короткие сроки. — Кстати, они сегодня и правда хороши. Если бы я не знал тебя лучше, подумал бы, что ты наготовил всё это только потому, что западаешь на здоровяков.

Лопатка едва не выскальзывает у меня из рук от слов Виски. Мне удаётся перехватить её до того, как она со звоном упадет на пол, но блинчик, который я переворачивал, с неприличным шлепком приземляется на край сковороды.

— Что?

— Ты слышал, — ухмылка Виски слышна даже без необходимости на него смотреть. — Здоровяков. Таких, как я.

Я медленно поворачиваюсь, выгибая бровь:

— И что именно навело тебя на эту мысль?

Он откидывается на спинку стула, потягиваясь и закидывая руки за голову.

— О, даже не знаю. Может, то, как ты пялился на мою задницу, когда я вошёл на кухню? Пытаешься помочь мне набрать массу? — он игриво ухмыляется и напрягает мышцы, похлопывая себя по животу для пущей убедительности.

— Я не... — я обрываю сам себя, делая глубокий вдох. — Я задумался.

— Ага. Конечно, чувак, — говорит он, лениво почёсывая свою широкую грудь, как медведь гризли, проснувшийся от спячки. — Задумался о моей заднице.

— Нет, — огрызаюсь я, отворачиваясь к плите. Блинчик, который сейчас на сковороде, подгорает. Отлично. Я слышу, как он встаёт, и его тяжёлые шаги приближаются. Каждая мышца в моём теле напрягается по мере того, как он подходит ближе. Я крепче сжимаю лопатку, едва сдерживаясь, чтобы не треснуть его ею, когда он встаёт позади меня.

— Что бы ты ни делал, не надо, — рычу я.

— Или ты убьёшь меня этой сковородкой?

Теперь он прямо за мной. Достаточно близко, чтобы я мог чувствовать жар, исходящий от его тела, и улавливать его запах. Как корица, бурбон и яблочный пирог в грозовой день.

Я вполне могу пустить его на пирог.

Моя хватка на лопатке становится ещё крепче.

Он вздыхает, всё ещё находясь слишком близко для комфорта, и я отстраняюсь от него.

— Расслабься. Я просто доёбываюсь до тебя, — говорит он с тихим смешком.

— Ну так доёбывайся до кого-нибудь другого, — цежу я сквозь зубы.

Он потягивает свои огромные руки. —

Я, пожалуй, вздремну. Спал не очень. Снилась какая-то дичь.

Он говорит это так, словно хочет, чтобы я спросил об этом. И я достаточно напряжён, чтобы заглотить наживку.

— Я думал, ты не видишь снов, — замечаю я. — Разве это не предмет твоей гордости? То, что тебе никогда не снятся сны, потому что ты всегда начеку и готов к действию?

— Да, и именно это странно, — отвечает он. — Мне приснился ебанутый сон об омеге на арене.

Я едва не роняю ещё один блинчик.

— Мне тоже, — слышу я собственный голос.

Его обычно тёплые глаза впиваются в мои, и от игривости не остаётся и следа. Кухня внезапно кажется слишком маленькой, а воздух — слишком спёртым. Прежняя перепалка испаряется в одно мгновение.

— Что ты видел? — спрашивает он, понизив голос до низкого рокота. — В своём сне?

— Она была... — я замолкаю, пытаясь уловить то эфирное свойство, что преследовало меня во сне. — Как призрак. Скользила в тенях технических туннелей и подсобок. Она пахла...

— Мёдом и цветами?

Я вскидываю голову.

— Жимолостью.

Он смотрит на меня пустым взглядом:

— Эм... Она ничего мне не жила...

— Нет, — обрываю я его. — Я не это имел в виду. Жимолость — это такой цветущий кустарник, Виски.

Снова пустой взгляд. Затем его глаза загораются:

— А-а-а. Точно. Те красивые цветочки, что растут на кустах. Я ел их в детстве. Правда, от ягод у меня потом желудок скрутило...

Я потираю переносицу.

— Давай вернёмся к теме, — со вздохом говорю я. — Что ещё ты помнишь?

— Рыжие волосы, — отвечает он без колебаний. — Насыщенный рыжий, как лисий мех.

— Каштановые, — бормочу я, и меня охватывает странная тоска.

— Каштановые, — повторяет Виски, перекатывая слово во рту, словно пробуя его на вкус. — Опять словарь читал?

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к плите, чтобы перевернуть последний блинчик. Он сгорел до состояния, не поддающегося спасению. Не то чтобы это имело значение: к этому моменту я просто извёл всё тесто, потому что мне нужно было чем-то занять руки. Я соскребаю его в мусорное ведро и начинаю убираться, пока мысли бешено носятся в голове.

Виски ведь не умеет читать мои мысли, верно?

Нет. Это невозможно.

Ужасающе, но невозможно.

Я поворачиваюсь, чтобы взять кухонное полотенце, и оказываюсь лицом к лицу со стеной из литых мышц. Виски каким-то образом умудрился встать прямо за мной, эффективно зажав меня между своим телом и столешницей.

— Отойди, — рычу я.

Он не двигается с места, продолжая ухмыляться.

— Волшебное слово?

Моя губа кривится.

— Сейчас же.

На мгновение мне кажется, что он откажется и я сорвусь: всё происходящее сейчас натянуло мои нервы до предела, чтобы терпеть его дерьмо. Но за секунду до того, как мой контроль начинает давать трещину, он отступает назад, подняв ладони в притворном жесте сдачи.

— Ладно, ладно. Извини, бро.

Я отталкиваю его, проходя мимо, но это всё равно что толкать сплошную кирпичную стену — броня из мышц на его животе делает его только устойчивее.

— Как бы мне ни нравилось психоанализировать наши сны, нам пора ехать, — говорю я отрывистым тоном. — Тейн, наверное, уже задаётся вопросом, где мы.

Виски кивает, внезапно становясь абсолютно серьёзным. Это резкая перемена, но я ей только рад.

— Да, хорошая мысль. Слушай, если приедем пораньше, может, проверим туннели? Заодно поищем Призрака.

— Спасибо, но я бы предпочёл, чтобы меня не скрутил в чёртов крендель территориальный дикий альфа, — бормочу я, снимая с вешалки своё угольно-серое шерстяное пальто и проверяя внутренний карман, чтобы убедиться, что у меня там припрятано несколько запасных хирургических масок.

Но даже если бы Призрак не бродил по сырым техническим коридорам и подсобкам, как Призрак Оперы с бешенством, я бы ни за что не сунулся туда по доброй воле: на остальной территории арены и так достаточно грязи.

Хотя этот сон, который мы с Виски, по всей видимости, разделили, заставляет меня задуматься, не стоит ли мне перебороть себя. Возможно, этот сон значит нечто большее.

Возможно, это вообще был не сон.