Одним из самых ярких явлений исторической жизни греков была тирания. Она всегда оставалась спутником и антиподом гражданского общества, и по крайней мере дважды — в архаическое и позднеклассическое время — ей суждено было сыграть видную роль в тех социально-политических коллизиях, которые приводили к крушению традиционных порядков, первый раз — аристократических, а второй — гражданских, полисных. Яркость исторического проявления тирании очевидна, однако природа этого явления, характер тиранических режимов и значение их вклада в политическую жизнь древних греков служат предметом острой научной полемики. При этом диапазон расхождений в оценках древней тирании очень велик, суждения высказываются самые различные, а порой и диаметрально противоположные: от безусловно отрицательных до самых положительных и высоких. Со своей стороны, мы убеждены, что для составления правильного представления о греческой тирании первостепенное значение имеет изучение представлений самих древних — их отношения к самому понятию "тирания", распространенного словоупотребления и, наконец, трактовки явления по существу.
Самое слово "тирания" не было исконно греческим: ни в микенском греческом, известном нам теперь благодаря дешифровке линейного письма Б, ни в гомеровских поэмах оно не встречается. Как было указано уже древними учеными (в частности, софистом Гиппием из Элиды), литературно оно зафиксировано впервые у одного из зачинателей ранней греческой лирики Архилоха с острова Пароса (первая половина или середина VII в. до н. э.). При этом контекст словоупотребления — приложение термина "тирания" к власти лидийского царя Гигеса — побуждает искать источник, откуда могло быть заимствовано это чуждое греческому языку слово, в малоазийской языковой среде. Так и поступают современные ученые, которые указывают на вероятную близость усвоенного греками слова tyrannos с апеллятивом turan ("господин", "властитель"), который прослеживается в малоазийских (ср. наименование фригийско-лидийского божества Men Tyrannos) и этрусском языках (ср. имя богини Turan, а также имена персонажей древнего италийского эпоса Turnus и Juturna). Соответственно высказываются предположения о фригийском (Э.Буасак), лидийском или этрусском (И.Гофманн) и, более широко, малоазийско-эгейском происхождении слова "тиран" (последнее мнение поддерживается Г.Фриском).
Заимствованное где-то на рубеже гомеровского и архаического времени, новое слово с ясно выраженным потестарным значением естественно было приспособлено греками для обозначения новых же политических режимов, возникавших в период смут посредством личной инициативы и сменявших таким образом традиционные правления наследственных патриархальных царей или аристократических кланов. Когда мы говорим: было приспособлено, — мы имеем в виду, что слово "тирания" никогда не использовалось самими носителями новой власти в качестве официального титула, а прилагалось к этой власти сторонними наблюдателями, выразителями общественного мнения. Надо думать, что уже в силу одного этого мы вправе были бы ожидать наличия в термине "тирания" изначально некоего элемента отчуждения. И наши ожидания вполне оправдаются, если мы присмотримся теперь к тому, какой смысл вкладывали в понятие тирании сами древние греки, как они, в лице своих мыслителей и писателей, относились к феномену древней тирании. При этом, учитывая общеизвестное, укоренившееся позднее отрицательное восприятие тирании, с самого начала встает вопрос, в какой степени позиция древних авторов соответствовала исторической истине, была обусловлена не отвлеченным, нормативным этико-политическим мышлением, свойственным их эпохе, но реальным историческим знанием.
Для ответа на этот вопрос надо прежде всего познакомиться с той политической мыслью и литературой древних, которая непосредственно примыкала к эпохе древней тирании и в русле которой естественно формировалось opinio communis об этой последней, вырабатывались понятие и образ тирана, ставшие определяющими для последующего времени. Если отвлечься от самых первых словоупотреблений у Архилоха и Семонида Аморгосского, внешне нейтральных и не дающих повода к однозначной оценке, если не считаться, далее, с исполненными личной неприязни высказываниями о тиранах у поэтов-аристократов вроде Алкея, то первую принципиальную оценку древней тирании дал близко ее наблюдавший афинский мудрец, законодатель и тоже поэт Солон. Корень этого явления он усмотрел в социально опасной личной спеси (hybris), в безмерном влечении людей к богатству и власти, венцом которого у наиболее дерзких и удачливых, в условиях смуты, оказывалось именно достижение тирании. Суждение Солона о тирании вполне отрицательное, и его вердикт заслуживает тем большего внимания, что он вынесен на основе самого внимательного и беспристрастного анализа политической действительности.
Так, еще в архаическую эпоху было положено начало теоретическому рассмотрению тирании и одновременно — ее преодолению с позиций гражданской морали. Но особенно интенсивно пошла работа в этом направлении после завершения архаической революции, когда утверждавшееся полисное государство нуждалось в образе врага, в концепции, так сказать, идеального антипода, каким естественно становилась тирания. Можно проследить, как вырабатывалось общее представление о тирании в классической драме у трагиков — у Эсхила, который четко отличил одну от другой азиатскую деспотию и эллинское народоправство (в "Персах"), тиранию и царскую власть (в "Прометее прикованном"), у Софокла, который противопоставил нарушавшую право тиранию и соблюдающее закон подлинное государство (в "Антигоне"), у Эврипида, который, в дополнение ко всему этому, вскрыл злокачественную психологическую подоплеку безудержного стремления к власти, к тирании, и роковые последствия овладения такой властью не только для людей подчиненных, но и для самого тирана (в "Пелиадах", "Ионе", "Финикиянках").
Развитие теоретической мысли привело, далее, к углубленному рассмотрению тирании в контексте более общей дискуссии о разности и предпочтительности наблюдаемых в человеческом обществе политических форм. Примеры можно найти у Геродота (в беседе семи знатных персов, III, 80 слл., и в речи коринфянина Сокла, V, 92), у софистов (в частности, у Гиппия из Элиды, исследовавшего происхождение и употребление слова "тиран") и близкого им Эврипида (в споре между Тесеем и фиванским вестником в "Просительницах"), наконец, у Сократа, чье четкое разграничение монархии и тирании, аристократии, плутократии и демократии, известное нам в передаче Ксенофонта ("Воспоминания о Сократе", IV, 6, 12), как бы подводит черту под этим рядом теоретических разработок времени зрелой классики.
Заметим, что параллельно изысканиям по существу шла также и чисто эпистемологическая работа по уточнению терминов — от Эсхила, который одним из первых разграничил понятия тирании и легитимной монархии (царской власти), до Сократа, который окончательно закрепил эти дефиниции посредством своей изощренной диалектики.
При этом нельзя закрывать глаза на внешние стимулы этих изысканий. Об одном, заключавшемся в стремлении полисного государства оттенить свою гражданскую суть фигурою антипода-тирана, речь уже шла выше. Теперь надо добавить к этому ряд других, дополнительных факторов, возбуждавших в греческом, а, более конкретно, в афинском обществе интерес к тирании и обострявших мысль о ней во второй половине V в. до н. э. Одним из этих факторов могло быть особенное, не укладывавшееся в рамки полисной конституции положение лидера афинской демократии Перикла, провоцировавшее сопоставление его с древними тиранами и, в частности, с Писистратом. Другим фактором могла быть державная политика и положение Афин в возглавляемом ими Делосском (Первом Афинском) морском союзе, также подсказывавшее сопоставление с тиранией. Наконец, в период Пелопоннесской войны активизация антидемократических сил, нервозность и страх гражданской массы перед возможностью государственного переворота, последствием которого могло быть утверждение олигархического или тиранического режима, могли пробуждать воспоминания об однажды уже пережитой тиранической власти и таким образом стимулировать исторические и политические разыскания.
Одним из тех политических писателей, чье творчество развивалось под влиянием названных факторов, был афинский историк Фукидид. Его суждения о тирании представляют для нас двойную ценность, поскольку они, с одной стороны, отражают усвоенный им у современной теоретической мысли (в первую очередь, у софистов) интерес и подход к проблеме тирании, а с другой — покоятся на добытом эмпирическим путем, конкретно-историческом знании об этом предмете. Отвлекаясь от отдельных частностей, можно сказать, что обращение Фукидида к теме тирании обусловлено тремя историческими поводами и соответственно включает в себя три вопроса: об исторической роли древней тирании, о характере и судьбе тирании Писистратидов, о схожести власти афинян над союзниками с тиранией. По всем этим вопросам величайший историк древности высказывает суждения, заключающие в себе решительное осуждение тирании. Так, он указывает на ничтожность внешнеполитических свершений древних тиранов, беспокоившихся только о собственной выгоде и безопасности; более того, он причисляет тиранию к числу факторов, сдерживавших активность эллинов, и с одобрением говорит о Спартанском государстве, не знавшем тирании и содействовавшем ее сокрушению в других местах. Сурово судит он и о тирании Писистратидов, которые, при внешнем сохранении полисной конституции, все ключевые посты в государстве замещали своими людьми, опирались на наемников и совершенно деморализовали афинское общество. Что же касается не раз высказываемого у Фукидида взгляда о сходстве власти афинян над союзниками с тиранией, то это сопоставление не нуждается в особых комментариях; разве что надо заметить, что такая оценка историком Афинской державы находится в полном соответствии с его общим взглядом на злокачественную роль афинского империализма в политической жизни Эллады.
Мы думаем, что как изначальное, расхожее словоупотребление, так и теоретическое осмысление понятия тирании клонилось у греков к одному, общему негативному заключению. Мало того, общественно-политическая мысль и историческая наука древних греков с редким единодушием вынесли отрицательный вердикт о тирании, определив ее как режим личной власти, исполненный эгоизма и своеволия, сочетающий демагогию с насилием, не подчиняющийся закону и не считающийся с интересами общества. Перенятый и подтвержденный классической историографией нового времени (сошлемся на фундаментальные труды Г.Г.Пласса и Г.Берве), этот вердикт не оставляет места для новейших спекуляций с тиранией, пытающихся на разный лад обнаружить в тиранических режимах позитивное ядро — демократически-крестьянское (С.Я.Лурье), прогрессивно-буржуазное (П. Юр и по существу следующий за ним А.И.Тюменев) или даже аристократическое (К.К.Зельин).