Следователь Мельниченко встретился с главредом «Вечернего Ростова» в армянском ресторане «Севан» на улице Комсомольской. Там было удобно обоим. У Толика недалеко оттуда жила одна баба, с которой он любил встречаться время от времени. А майор Мельниченко сам там жил недалеко. На Мясникова вообще рукой подать. Мельниченко запарковался перед рестораном, возвращаться он намеревался на своей машине, то, что будет пьяный в задницу совершенно не беспокоило, так как ехать, во-первых, близко, во-вторых, оставлять машину перед кабаком не хочется, а с ментами он в случае чего уж как-нибудь договорится.

Толик уже ждал. Столик на двоих в уголке, уютно. Народу немного, музыки пока нет, идеальные условия, чтобы поговорить о делах.

— Долма? Бастурма? Шашлык?

— Что такое миджурум?

— Хер его знает, давай спросим.

— Арцах?

— А Финляндии у них нет?

— Есть, конечно.

Музыканты все-таки пришли. Для Эдика и его гостей исполняется армянская песня Манушат. Манушат и-и…

— Может пересядем? Ладно, мы и так далеко. Ну давай, за все хорошее.

— Да. Сын можно сказать очень известной семьи…

— Серега, сын семьи не бывает. Бывает только сын полка.

— Ладно, хер с тобой. Сын очень известных и уважаемых в городе родителей. Так лучше?

— Сын родителей, это уже лучше. А нельзя просто сказать сын такой-то и такого-то?

— В том-то и дело. Нет окончательной ясности, писать про это дело или нет.

— Сын профессора Гущина, так?

— Слухами земля полнится?

— Еще как полнится. И что, правда, за развращение малолетней?

— Ну…

Толик Светличный сиял, как будто это он сам совратил малолетнюю.

— Что, вот так просто взял и совратил?

— А как?

— Ну пострадавшая ведь что-то рассказывает?

— Ну давай.

— Давай. Просто хорошая чистая водка.

— Пострадавшая говорит, я сама его развратила.

— Сколько ей?

— Шестнадцати нет. Стопроцентная сто сорок четвертая. До четырех лет.

— Ну и в чем проблема?

— Нет никакой проблемы. Так теперь, Толик, развлекается золотая молодежь.

— Слушай, перестань, а? Во-первых, какая он золотая молодежь? Папа-мама — профессора в университете. Это по нашим временам босяки. Ну папа, конечно, известный ученый, и что? Тысяч пятьдесят он поднимает? В месяц? В смысле — рублей. Это же капля в море. Во-вторых, а то бы мы с тобой сами не отдались этой потерпевшей? При случае, а? Куда бы мы, Серый, делись? Отдались бы, как миленькие. Только мы ей нахер не нужны. Мне все это вообще по барабану. Меня другое интересует. Если ты считаешь, что дело резонансное, то есть если твое начальство так считает, то хорошо. Мы это дело сделаем еще более резонансным. Ты же ответственный человек. И твое начальство — ответственные люди. Вы знаете, что делаете. А скажи честно, тебе этого писюна не жалко? Подследственного в смысле? Ему же только восемнадцать.

— А тебе не жалко?

— Мне, я уже сказал, по барабану. Слушай, а давай напишем, что он ей подсунул женскую виагру. Украл у папы, ей подсунул. У него родители не очень молодые, так что женская виагра может им и пригодится. Сделаем так. Покурили травку, она пошла отлить, а он ей в пиво насыпал растолченную таблетку. Она, как это пиво выпила, так и ошалела. Ну и хвать его за это место. А он и рад, профессорский сыночек. Выскочил из джинсиков, и — ау! Прощай девственность!

— Ну ты даешь…

— Ну! И проходит так недели две, а месячных все нет. Что ты будешь делать? Родителям страшно сказать. Идет она в женскую консультацию. В белом переднике.

— В каком переднике? Каникулы давно.

— Хорошо. В белом платье. В женскую консультацию. Низко опустив голову. Как ты думаешь?

— А чо я думаю? Мое дело следственное заключение приготовить для прокуратуры.

— Да пошел ты нахер со своим следственным заключением, — смеется Толик, — это же, блять, творчество. Кому интересно твое следственное заключение? Ты! А может она сначала маме признается? Это будет трогательно.

— У нее мамы нет вообще.

— Как вообще? Откуда же она тогда, я извиняюсь, взялась?

— Ну умерла мама, давно уже. Я не вникал.

— Да, умерла… жаль. Эффектно было бы. Что с мамой вдвоем. Так бы стыднее получилось. Ну хер с ней. А врач — строгая седая женщина в белом халате. Блять, платье было белое, теперь халат. Не слишком много белого? Ладно, халат выкинем. Ежу понятно и так, что он белый. А может он синий? Тогда нормально.

— Ну давай. За твою статью. У них тут бастурма лучшая в городе.

— Ты всю, что ли перепробовал? Слышишь?! Мне звонил Тарасов.

— Это кто?

— Ну как же?.. Декан журналистики, я у него диплом в свое время писал. Ты говорит, тоже знаешь? Знаю, Владимир Николаевич. Писать будешь про это? Пока точно не могу сказать. Ну ты, говорит, понимаешь, это бросает тень на весь университет. Какую, блять, тень? Там пробу негде ставить на этом университете. Там все так переебались, что это, в сущности, большая шведская семья. Я говорю, конечно, Владимир Николаевич. Но, говорю, с другой стороны, журналистская честность тоже нас обязывает. Вы, говорю, сами нас так учили. Чтоб не взирая на лица. Я, говорю, ваши заветы несу через всю жизнь. А он, ты представляешь, весь заклокотал. «Если ты про это напишешь, я тебя собственноручно в говне утоплю. Ты понял?», — говорит. Я говорю: «Я понял, Владимир Николаевич». Ну, попрощались так довольно прохладно. Я смеялся, не мог успокоиться. Как взяло старика, а?

— Да, смешно.

— Одного понять не могу. Ладно, дело это резонансное. Известная в городе семья и так далее. Но, если честно, так… между нами. Я, конечно, все сделаю, ты не сомневайся. Но преступление какое-то не очень страшное. Если бы он эту девушку, например, задушил и расчленил, то да, это было бы суперрезонансное дело. Какой вред он ей нанес? Если, тем более, это она его растлила, как сама утверждает. Что он ей такого сделал, чтобы дело стало таким резонансным? Вот если бы сам профессор Гущин лично ее обольстил. Или его жена Иевлева Тамара Борисовна. Тогда это было бы реально резонансное дело. А так — ну что? Раннее вступление в половую жизнь? Но это на каждом шагу происходит. И не в пятнадцать лет, а в и двенадцать, и все уже привыкли. Мы начнем метать громы и молнии и окажемся в дураках.

— Да ничего этот декан не сделает, ты же сам понимаешь.

— Ну знаешь, это и так, и не так. Он все-таки очень уважаемая фигура. У него связи в Москве и вообще. Ссориться с ним все-таки не хочется.

«Цену набивает», — подумал Мельниченко, а вслух сказал:

— Но он конкретно входит на твою территорию.

— Все равно мне надо быть осторожным.

— Да ладно…

— Да нет, не ладно…

Следует довольно большая пауза.

— Толик, ну если надо это как-то профинансировать, то… ты же понимаешь…

— Старик, я реально дорожу хорошими отношениями с тобой. Я тебе помогу, ты мне поможешь, это же никакими деньгами не оценить. Тут другая фишка. Ты сам посуди, что тут такого страшно резонансного в этом деле, что прямо прессу надо подключать? Есть какое-то обстоятельство, которого ты или не знаешь, или знаешь, но не хочешь мне сказать.

Майор Мельниченко смотрел на Толика Светличного как-то растеряно. А ведь Светличный, сука, прав, что-то тут не так. И Головня права. Майор легко может назвать и более серьезные преступления, дела по которым сейчас в производстве. Три убийства. Только за эту неделю. Но там не было, конечно, папы профессора. Начальство требует прищучить этого ссыкуна, а зачем — не говорит. Резонансное дело. Такое впечатление, что папа профессор лично кому-то насолил. Или там какие-то большие деньги у него есть. О чем Мельниченко не проинформировали, так как эти деньги пойдут другим каналом. Надо с их адвокатом еще поговорить обязательно.

— Ну не знаю, — сам начинает отвечать на свой вопрос Толик, он отлично видит, что Серега Мельниченко действительно слегка растерян, может, это компания по борьбе с педофилией? Может, им надо отчитаться? Может, они хотят отвлечь народ от других проблем? Бедность, война, преступность зашкаливает, хер его знает. Давай, я начну готовить материал, и будем в контакте.

Майор ехал не быстро, он был приятно прибит выпитой водкой, мозг отдыхал от острого ощущения тревоги, к которому до конца привыкнуть невозможно. Много проблем. А ведь Толян прав, что-то ему не договаривают. Надо надо встретиться с их адвокатом!

Статья, заказанная Мельниченкой, все не появлялась. И совсем не из-за декана факультета журналистики, конечно. И даже не потому, что сам Мельниченко не очень настаивал. Но, главным образом из-за совершенно неожиданно возникшего обстоятельства.

Прямо в кабинет главреда пришел сотрудник сельхозотдела, такой спокойный, вообще не интересующийся политикой редакции. Технарь, пишущий о конкретных проблемах села, о новых технологиях и прочей муре, все еще кому-то интересной по непонятной причине. Сел за стол перед Толиком и сказал.

— Не надо печатать эту статью.

— А что такое? — заинтересовался Толик. Он сразу понял, что разговор серьезный и не стоит разыгрывать удивление, спрашивать — какую статью, и так далее.

— Когда пыль осядет — сказал сотрудник, — вы подобьете окончательный баланс, и получится, что вы в убытке.

— Откуда вы знаете? — теперь уже совершенно искренне удивился Толик.

— Я знаю очень хорошо, — ответил сотрудник. — Есть люди, которые за эту семью любому башку оторвут. Кто они, я не могу сказать, вы же понимаете. Но это люди с большими возможностями. Вы же видите, в деле не все ясно. Не спешите. Может и не надо будет вам вмешиваться.

Больше ничего не было сказано. Сотрудник не склонен был продолжать беседу, встал и вышел из кабинета. Он, конечно, не уточнил, что, говоря о людях, которые могут оторвать Толику башку, прежде всего имел в виду самого себя. Но и так прозвучало убедительно.