Я просидела на краю кровати несколько минут, прислушиваясь к тишине за дверью. Вроде бы никто не собирался вламываться и испепелять меня за слишком громкое дыхание. Осмелев, я развернула свиток, который дал мне мастер Финч.

Глаза мои полезли на лоб, и я даже присвистнула.

«Боевая травология», «Руны высшего порядка», «Теория магических потоков», «Алхимия трансмутаций»... Список был не просто длинным - он был устрашающим. Но когда я перевела взгляд на нижнюю строчку, где мелкой вязью была прописана стоимость обучения для вольных слушателей, у меня перехватило дыхание.

Триста золотых. Триста!

Отец за такие деньги должен был бы печь булки три жизни подряд, не прерываясь на сон. А эти занятия... самые дорогие, самые элитные, о которых я только читала в старых вестниках, в которые нам заворачивали рыбу... они достанутся мне даром. Точнее, за счет казны рода де Валь.

— Благодарю, Ваше Темнейшество, — хихикнула я, погладив восковую печать академии на свитке. — Вы можете быть сколько угодно злым, но за такой подарок я готова терпеть даже ваш скверный нрав. Я выучу всё. Я стану лучшим целителем, вернусь домой, вылечу корову тетушки Марты и построю родителям новую крышу. Черепичную!

Окрыленная этой мыслью, я наконец занялась сундуком.

Замки щелкнули, и тяжелая крышка откинулась, обдав меня запахом родного дома: сушеными яблоками, сдобой и лавандой. На фоне роскошной обстановки мои вещи выглядели сиротливо. Пару шерстяных платьев, штопаных на локтях, стопка белья, теплые вязаные носки (матушка связала их из колючей, но теплой овечьей шерсти) и, конечно, мое главное сокровище.

Я бережно достала пузатую стеклянную банку с вишневым вареньем. Темно-бордовым, густым, в котором плавали целые ягоды. А следом извлекла холщовый мешочек, перевязанный алой лентой.

Песочное печенье.

Оно было еще свежим - матушка пекла его в ночь перед моим отъездом. Рассыпчатое, золотистое, щедро посыпанное сахаром. Я развязала тесемку, и по комнате поплыл дурманящий аромат сливочного масла и ванили. Желудок тут же предательски заурчал, напоминая, что с самого рассвета во рту у меня не было ни крошки.

Я уже поднесла одно печенье ко рту, но замерла.

Совесть штука вредная. Она кольнула меня прямо в сердце. Я здесь, в тепле, с едой. А там, за стеной, сидит человек, который выглядит так, будто его последней трапезой был кубок с полынью неделю назад. Он бледный, худой, и явно несчастный. Да, он высокомерен. Но матушка всегда говорила: «Элиана, злых людей не бывает, бывают просто голодные и недолюбленные».

Ну, насчет любви я вряд ли помогу, а вот с голодом можно попробовать разобраться.

— Негоже набивать живот в одиночку, когда за стеной чахнет наставник, — пробормотала я, выкладывая печенье на чистый полотняный платок (тарелки то у меня не было). — Даже если этот наставник - самовлюбленный идиот.

Я взяла в одну руку импровизированное блюдо с горкой печенья, а в другую банку с вареньем. Вдохнула для храбрости, толкнула дверь коленом и вышла в гостиную.

В камине потрескивали поленья - иллюзия была настолько искусной, что я чувствовала жар. Кайден сидел в той же позе, утопая в кресле. Книга лежала у него на коленях, но он не читал. Он смотрел в огонь, и его лицо было таким застывшим и отчужденным, словно высеченным из камня.

Я кашлянула.

Кайден медленно повернул голову. Его взгляд сфокусировался на мне не сразу, словно он возвращался из очень далеких и мрачных краев. Затем его брови сошлись на переносице.

— Я же велел не мозолить мне глаза, — его голос был тихим и шипящим, как шуршание гадюки по сухим листьям. — Какая часть моего приказа вызвала у тебя затруднения, Спарк? Смысл слов или их звучание?

Я заставила себя сделать шаг вперед, хотя инстинкт самосохранения вопил: «Беги!».

— Смысл, — честно призналась я. — Потому что исчезнуть в этих покоях довольно трудно.

Я подошла к его креслу и протянула платок с печеньем прямо ему под нос.

— Вот. Угощайтесь.

Кайден посмотрел на печенье так, будто я предложила ему горсть сушеных жаб. Потом перевел взгляд на банку с вареньем. Потом снова на меня. В его ледяных глазах отразилось искреннее, глубочайшее непонимание.

— Что это?

— Песочное печенье, — пояснила я тоном, каким говорят с неразумными детьми. — Матушка пекла. Оно очень вкусное, тает во рту. А это вишневое варенье, с косточками, так что будьте осторожны. Сладкое полезно для разума, а вы, судя по количеству книг, его не щадите. Разум, я имею в виду.

Он молчал. Тишина затягивалась, становясь тягучей, как патока. Он смотрел на меня как на умалишенную.

— Ты... — он запнулся, словно подбирая слова на забытом языке. — Ты принесла мне еду?

— Ну не отраву же, — я улыбнулась, стараясь выглядеть дружелюбно. — Хотя, признаться, я помышляла съесть все сама, но совесть не позволила. Вы выглядите слишком... бледным. Вам нужно подкрепиться. Берите, пока я не передумала.

Я поставила банку с вареньем на резной столик рядом с его креслом, стараясь не задеть стопки древних фолиантов.

Кайден медленно, с опаской, поднял правую руку. Он не взял печенье. Он коснулся своим длинным холодным пальцем моего лба. Я скосила глаза, глядя на его палец.

— Жара нет, — констатировал он, убирая руку. — Значит, просто блаженная. Спарк, ты осознаешь, где находишься? Я могу обратить тебя в горстку пепла одним щелчком пальцев. А ты суешь мне... крошки?

— Это не крошки, это фамильный рецепт! — возмутилась я, впихнув платок ему в руки, потому что держать его стало тяжело. — И вообще, полноте пугать меня пеплом. Если вы меня сожжете, вам придется самому писать отчеты ректору и мыть колбы. Ешьте. Это приказ... ой, то есть, настоятельная просьба вашего адепта.

Кайден сидел, держа в руках платок с печеньем, и выглядел совершенно растерянным. Вся его напускная важность и холодность разбились о простую домашнюю выпечку. Он переводил взгляд с печенья на меня, и в глубине его глаз, там, где клубилась тьма, мелькнуло что-то странное.

— Ты невыносима, — наконец произнес он, но в голосе стало чуть меньше стали.

— Я знаю, — радостно согласилась я. — Отец всегда говорил: «Эли, ты как репей - если прицепишься к подолу, не отдерешь». Доброй ночи, наставник!

Я развернулась и поспешила к своей спальне, пока он не опомнился и не начал снова читать проповеди о субординации.

Уже взявшись за кованую ручку двери, я услышала тихий хруст, а затем его голос, едва различимый в полумраке зала:

— В варенье, говоришь, есть косточки?

Я обернулась. Кайден сидел ко мне вполоборота, держа в руке надкушенное печенье. Лицо его было скрыто тенью, но плечи, казалось, немного опустились, сбросив напряжение.

— Ага, — кивнула я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Берегите зубы, милорд. Они вам еще понадобятся.