17 ноября 2005 г.

г. Таганрог

Мне, Ивановой до замужества Устименко Александре Петровне 82 года, покатился девятый десяток, решила я своими воспоминаниями пропустить всю свою жизнь, о которой вспоминаю многие бессонные ночи.

Из воспоминаний и рассказов моей мамы, её папа умер, когда ей было 2 месяца, а её мама умерла, ей было 6 лет, было очень тяжёлое сиротское детство, живя в семье старшей сестры по матери, но благодаря брату[211], тоже по матери, а отцы были у всех разные, мама окончила как сирота гимназию и, учась, сама готовила деток семей священника, полковника и др. для поступления в гимназию. Мой дедушка был приказчиком у богатого купца, на ярмарке случился пожар, он простудился, вскорости умер; благодаря окончанию гимназии маме была возможность выйти замуж за хоть самого низкого офицерского звания, моего папу, самоучкой поступившего в военное училище и окончив его. Папин папа, мой дедушка, был бурлаком по Днепру, таская баржи и др.

Илья Ефимович Репин. Бурлаки на Волге

Бабушка была прачкой у богатых евреев, которые помогли поехать в Воронеж мальчиком папе и его сестре. Старший брат папы погиб в I империалистическую войну 1914 г.[212], остальная вся семья папы погибла от оползня, все утонули.

Папа был направлен на службу в Польшу, где они около года жили спокойно до начала войны 1914 г., на фронте папа был ранен, контужен, по неполному выздоровлению был направлен для формирования солдат на фронт, а маму со всеми женами офицеров вернули в Россию, где мама в 1915 г. в Борисоглебске родила моего старшего брата Володю, а в 1917 г. брата Федю.

В революцию 1917 г. родителям пришлось пережить много страшного, на их глазах расстреливали царских офицеров, папу спасли солдаты, так как он был всегда с ними справедливым и по натуре мягким, человечным.

С мамой они часто расставались, маме с двумя детьми удалось найти родственников на Дону, куда они переехали. По дороге она потеряла мою сестричку старшую, но дети и мама пережили страшное время у добрых родственников старичков. Папе удалось найти маму с детьми, и они переехали в Новочеркасск, всё это было во время гражданской войны, о этом тяжёлом времени мама описывает в своих воспоминаниях.

Я же хочу перейти к своим воспоминаниям.

Нет, ещё, со слов мамы; судьба их забросила в г. Каменск на Донце на хутора, где мама учила казачат, а потом и казаков. Папа был сторожем на военных огородах, после ранения, контузии, другой работы выполнять не мог, хоть по тому времени был грамотный и много помогал казачьим семьям, писал всякие прошения, давал полезные советы; все родителей любили и помогали, чем могли – тогда зарплаты не платили, а за учёбу и работу платили родители [учеников] и школы были в казачьих домах. Мама учила все 4 класса в одной комнате, а в маленькой кухне жили мы, где я и родилась в 1923 г. 23 апреля воскресение, выпал снег, первый день Пасхи, мама болела малярией, и я родилась с этой болезнью. Чтобы не замёрзла, в русской печке есть, по-казацки называется, загнетка[213], там куры цыплят высиживали, самое тёплое место, вот и меня там грели, а так как 1921-22-23 были годы голодные, чудом мы живы остались, но, как мама вспоминает, после моего рождения они ожили, оделись благодаря окружающим нас казакам[214], даже крестным назвался зажиточный казак Пятницкий, принёс свою овчинную шубу по их приметам, чтобы я была богата. У мамы учились его два сына и он сам, да и многие другие родители очень помогли в то страшное время, это было на хуторе Красновке, но потом маму перевели в Погореловку, Бородиновку, которую я уже помню, коротенько опишу природу этого чудного казачьего края на берегу Донца: маме приходилось работать в Каменской станице, а потом г. Каменск, мы там жили, а меня мама или папа водили в детский сад, это я уже помню, что пока, оставив меня, не скроются с глаз, я, не отрываясь от калитки, сильно плакала, но потом успокаивалась; сохранилась у меня фотография, в столовой мы кушали густой вишнёвый кисель, залитый молоком, и, помню, была девочка Зинка щипуха, всех нас, детей, больно щипала.

1925—27, г. Каменск. В детском саду. Александра обведена ручкой.

Из Каменска мы по Донцу на лодке переплывали в хутора, на другом берегу был большой лес, где целыми полянами росли цветы ландыши, я их до сих пор очень люблю и считаю самыми ценными с чудным запахом. Когда ландыши цвели, у нас они всегда были дома. От Донца мы всегда проходили мимо казацких огородов, называемых там левады[215]: на них, кроме огурцов, помидор, капусты были деревья вишен и тёрна, все они сходили к Донцу, а когда он разливался, а в этих левадах копали криницы[216], они заполнялись водой и даже всякой рыбой, попадали и сомы, казачата их ловили ведрами, чашками. Хутора располагались на высоких буграх, дорога песчаная, нам, детям, чуть не до колена песок. Казачьи дома «курени» на бугре стояли в один ряд, во дворах летние кухни «хижки», там большее время и жили, а в куренях принимали гостей, и только по праздникам. Во дворах было «гумно», часть двора, где молотили зерно, и амбары, где оно хранилось, и к ним пристройки, где держали: коров, овец, свиней, лошадей, птицу домашнюю. Когда мы жили в хуторах, казаки брата Володю по-своему звали Володéй, а Федю – Фешка. Рядом с нашим куренем, что был отдан под школу, где мама учительствовала, строили Нардом, но до нашего уезда не был достроен. Мама и взрослых казаков и, меньше, казачек учила по вечерам в курене, где в комнате стояли столы и лавки длинные. Мы жили в маленькой комнатке с большой русской печкой, везде были полы земляные, мама научилась их «мазать»[217], мы, дети, спали на печке, мама и папа [на] деревянной кровати, и был стол и 2 длинные лавки для сидения, и была ещё веранда, где мы до холодов держали арбузы и дыни, которые выращивали прямо за двором, да у всех казачьих семьях были большие бахчи, где росло много арбузов, дынь, которых на «арбах», специальных повозках, на быках возили на Каменский базар, куда брали и нас, детей, с собой соседние бабушки, которые нас водили в церковь, где мне быть очень нравилось, и распродавши базарные продукты, возвращались домой с сладостями и нужными покупками. В моей памяти рядом жили казацкая семья Морозовы, зажиточная, у них была моя одногодка Маруся, сколько мы там жили, очень с ней были близки, и после уезда мама меня часто к ним привозила на всё лето, остались самые хорошие воспоминания, уже будучи замужем, да и моим детям мама решила повезти, показала ту хату, где я родилась, и те хутора и места, где мы жили.

Сейчас я вспомнила и плохое: когда мама сидела у окна и плакала, когда со двора вывозили нашу умершую корову, которая проглотила какого-то паука и погибла[218], и так мы остались без своего молока. И ещё один случай тяжелый. Была у нас свинья с поросятами штук 10, а брат Федя был шустрый, решил на ней покататься, вспрыгнул на неё, она его выкусила из ноги выше колена, его еле удалось спасти: много потерял крови, верхом на лошади возили в Каменск в больницу. Уже будучи замужем, мне захотелось ещё побыть на своей Родине, навестила семью Морозовых. Моя подружка Маруся уже была женой председателя колхоза, её мама, мне была тётей Полей, стала бабушкой, жили материально хорошо и меня принимали по-родственному хорошо.

Живя, учительствуя на хуторах, мама братьев Володю и Федю учила вместе с казачатами, Володю подготовила сразу поступать в Каменске в 4-й класс, где он учился в школе по 7 кл. включительно. Подрос и Федя, маме и папе хотелось ребятам дать образование, нужно было менять место жительства, и вот в это время на учительских конференциях мама познакомилась с учителями семьи Дáнечевых, которое изменило нашу хуторскую жизнь.

Эта семья: Василий Прокофьевич в будущем меня учит рисованию, черчению, его жена Ольга Семеновна, будущая моя первая учительница в 1м классе, она вторая жена, очень своеобразная, у них трое ребят Александр, Сергей, Вася – при его рождении умерла их родная мама. Всю домашнюю работу вел Василий Прокофьевич, готовил на всех еду, ходил на базар, уборку в квартире и даже обшивал себя, ребят, о этой семье опишу подробнее попозже. Ольга Семеновна ребят не обижала, но и не проявляла внимания и заботы. Вся эта семья неоднократно приезжали к нам на хутор и родителям посоветовали переехать на в то время называемые Парамоновские рудники, их хозяин в Революцию сбежал за границу, и здесь стала развиваться добыча каменного угля. На руднике Коминтерна они жили и работали, жили в шахтёрских бараках. В бараках были и школы, но шахты и в посёлках быстро строили школы, больница, домики для шахтёров, столовые, горнопромышленные училища. И наша семья переехала жить в Рудник «Коминтерн», где было несколько шахт и основная шахта ОГПУ, в настоящее время шахта им. Ленина, а рудник стал г. Новошахтинск, в 20 км от г. Шахты.

После жизни в хуторах на берегу Донца с лесом и чудной природы, рудник был страшное место: с шахт постоянная копоть, гарь, под ногами страшная грязь – в дожди все ходили в сапогах. При нас начали сажать парк, летний сад – в основном веточки акации; из шахтёрских землянок стали строить бараки, в один из них жили и мы вместе с семьей Даничевых в 2-х комнатах, мы, дети, покатом 6 человек спали на полу, а с едой после деревенского раздолья у нас там была корова, держали свиней, птицу, свой огород, бахча, ели, как говорят, от пуза. Здесь Василий Прокофьевич на всех делил одинаково по маленьким нормам, поштучно, всё было базарное, дорогое, но надеялись на лучшее и с нетерпением ждали отдельного жилья. Тот двор был огорожен колючей проволокой. Я с мамой и Володей приехали первые, а папа с Федей позже. Я за ними очень соскучилась, когда увидела их подводу, бежала встречать, забыла за проволоку, и как я осталась с глазами – чудо, сняли меня с проволоки с окровавленным лицом, и долго лечили, но Бог дал, шрамов не осталось и зрячей осталась. Это у меня в памяти страшного воспоминание.

Но вскоре нам в бараке дали отдельную комнату, где уже мама с папой наладили нормальную жизнь. Ребята учились, мама много работала в школе, у мамы была любимая учительница Мария Маркиановна, большая рукодельница, и обшивала нашу семью, мне сшила чудное пальтишко золотистого цвета с красивой пелериной, с вышивкой. Папа больше хозяиновал дома со мною, и тоже, помню, пустил гулять меня, а через наш двор с вокзала в шахту возили на лошадях в бочках дёготь, он капал и были целые лужи, а мы, детвора, цеплялись за палки на подводах, и я, конечно, решила прокатиться в этом новом пальтишке, выпачкалась, да в лужу упала, когда с рёвом пришла домой, папу скорая помощь спасала, он после контузии, часто болела голова, сердце, после этого меня мама брала к ученикам в школу, а папа понемногу работал в аптеке, почте.

Жизнь продолжалась, стали строить каменные дома, и нам дали хорошую двухкомнатную квартиру с кухней, но в меньшей комнате жил инженер с шахты, серьёзно заболел, мама и папа за ним ухаживали до приезда его жены с Киева, она была нам очень благодарна, привезла мне чудную куклу, голенькая как ребёнок. В то время хлеб и все продукты продавали по карточкам, учителя были приравнены к подземным шахтёрам, пайки были им хорошие, а иждивенцам на половину; четверть меньше, но всегда были большие очереди. Меня братья научили куклу заворачивать как ребёнка, и я хлеб и продукты покупала без очереди. Наш сожитель вскоре умер, подселилась женщина шахтёрка с взрослым сыном, он всё время читал, и вскоре заболел, помешался, его отправили в сумасшедший дом. С этой квартиры я начала ходить в школу в 1 класс, здесь у меня появилась и первая любовь Коля Могилин, он за мною заходил, идя в школу. У него были красивые карые[219] глаза, и я ему, одеваясь в школу, говорила: «Какие у тебя красивые глаза, как у нашего Волчка» (у нас был дворовой пёс с такими глазами). Коля надувал губы, и шли с ним в школу в сапогах, меряя, где поглубже лужи.

В детстве меня всегда окружали мальчики – братья Володя, Федя, дворовые ребята, и я была хулиганистая и хитроватая, вспомнила такой случай: балуясь, Володя с Федей нечаянно разбили вазу с конфетами, стоявшую на столе, испугались, что родители их накажут, всё убрали, меня стали просить, чтобы я маме не говорила сразу, а потом она забудет, но я им пригрозила, что всё расскажу, если мне не купят конфет ирисок или халвы, и так я их мучила долгое время, и заставляла их брать меня с собой на футбол, который был близко, и всегда была болельщицей, как и они. В школе тоже училась хорошо, так как у мамы часто сидела с её учениками и многое знала, придя в 1 класс к Ольге Семёновне, но смешила весь класс, рисуя усы чернильным карандашом. Однажды с помощью ребят меня Ольга Семёновна выставила из класса, и я решила отомстить.

Школьные туалеты были на дворе несколько отделений, была зима, я в одном платьице закрылась в одном из отделений и решила замёрзнуть, присела, стала замерзать и уснула. На переменке меня стали искать. Наша школьная уборщица тетя Дуся, она с хутора к нам приехала и мама её устроила работать в школе, у неё при школе была комнатка, и она заметила, что на перемене в одном отделении дверь закрыта и туда дети не бегают. Она открыла дверь и нашла меня спящую, замёрзшую. Перенесла в свою тёплую комнату, от неё мама с папой перевезли меня на санках домой, и, придя дома в сознание, я увидела плачащих маму и учительницу Ольгу Семеновну и, конечно, их стало жалко.

Наш рудник Несветай переименовали в «Коминтерн», стал расти, на окраине построили двухэтажную больницу, школу, горно-промышленное училище, и здесь же двухэтажные каменные дома, без удобств, но 4 подъезда, 2-х комнатные квартиры с кухней, во дворе длинный сарай, поделённый для всех жильцов с погребами. В этот дом переселили всех учителей, преподавателей, куда переехала и наша семья, я уже училась во 2-м классе, сюда переехала и семья Данечевых, мы на 2-м этаже, они под нами, семейная дружба продолжалась, особенно у меня с Сергеем и Васей, и многими другими учительскими детьми, а у меня больше дружба была с мальчишками, папа их всегда называл моими «пажами», на это Сергей, картавя[220], говорил, «Всё позы да позы». Мама по старой дружбе подкармливала вкусненьким, так как дома был строгий голодный режим, даже был такой страшный случай, старший сын Шура как-то голодный подобрал ключ от сундука, где хранились продукты, а отец его застал и выгнал из дома, он под окнами нашими с рёвом сел на лавочку, я одна была дома, пришёл ко мне Василий Прокофьевич, отец, спросил, горячий ли у нас чайник, а у нас печка топилась всё время, был кипяток, и отец с чайником направился к окну, чуть кипяток не вылил на Шуру, я вовремя сообразила, подняла крик и помешала совсем его ошпарить, но немного досталось, он с криком убежал в ближайшие бурьяны и неделю дома не появлялся.

В этом доме прошло моё детство с 2-го по 8 класс. Рядом за нашей стенкой жила моя первая подружка Валя, отец её китаец, она типичная китаяночка, в то время нам в школе советовали дома иметь красные уголки с портретами Сталина и Ленина, и мы с Валей придумали пробить от нашей квартиры к ней дырку, для общения, и всё скрыть под открытками, и даже пробили дырку в полу от нас в квартиру Данечевых. В те времена мы, детвора, были свидетелями арестов учителей, преподавателей, даже если их брали с нижнего этажа, мы в окна наблюдали: мой учитель немец Шнейдер, физик Река, математик и другие. Мои мама с папой всё очень болезненно переживали, и особенно папа, он как-то быстро поседел, полысел, мы, дети, много не понимали и раз чуть своих родителей в тюрьму не загнали.

Во дворе был туалет, несколько отделений, мы выбрали одно отделение, вскладчину купили замок и сделали там Красный уголок, повесили портреты Сталина, Ленина и другие лозунги[221], спасибо, брат Федя заметил, выпросил у меня ключ и, когда увидел наши деяния, чуть не упал, всё сорвал и дома родителям всё рассказал. Ну попало мне тогда, так как я в нашей компании была старшая, если бы кто-нибудь посторонний это увидел, не миновать несчастья, тогда за любой донос сажали. После этого меня мама определяла на лето с детьми шахтёров в пионерские лагеря в станицы на Донце, Дону: Кочетовка, Мелиховка, Семикаракоры, было так, что Володя старший брат был начальником лагеря в летние отпуска, он уже учился в Ростовском пединституте, окончив 8 классов горнопромышленного училища, в школе был активным комсомольцем, и в горпромуче, а потом в шахткоме комсомола, но ему очень хотелось учиться дальше, но детей «прослойки», как значились дети учителей, не разрешалось принимать в Высшие учебные заведения – только детей рабочих и крестьян, ему ребята в шахткоме организовали справку, что он сын шахтёра, и изменили год рождения, так как он был молод, с 1915 на 1914. Родители ничего не знали, в институте он учился отлично и был активным секретарём факультета комсомола, приезжал всегда с премиями, благодарностями, но уже учась на 4 курсе последнем, обнаружилось всё это, и его исключили из Комсомола и из института, но хоть не посчитали, как тогда говорили, «врагом народа». Судили и дал 1 год принудработы[222] в Ростове на Сельмаше. Как-то меня привезли с пионерского лагеря, дома трагедия, мама в слезах, папу вообще не узнать. Мы с мамой поехали в Ростов, где нашли, жил Володя в бараке, их строем с утра водили на завод, а вечером возвращались, нам разрешили с ним встретиться, но он молодцом, нас успокоил, говорит, хорошо, я получу ещё одну рабочую специальность строильщика, и, говорит, по ночам я занимаюсь, и по окончании срока заключения сдал экстерном на 4 курс и госэкзамен за институт с отличием.

Брат Федя тоже учился отлично в школе и был очень активным, он сочинял стихи, был с хорошим слухом, ещё в детстве 3—4-х лет в Новочеркасске от мамы убегал, и шли войска по улице, он сбоку бежал, дирижировал, а на хуторе в погреб спрячется, и бьёт по ведрам, палками, так как со двора его гоняли на Руднике, он ходил учиться играть на духовых инструментах, но там ему не повезло, учитель только за папиросами посылал. Потом он родителей очень просил купить пианино, но они смогли только купить мандолину, и он, что услышит новое по радио, схватывал на мандолине, купили и мне гитару. Федя в нашем учительском дворе организовал музыкальный кружок, а в школе на больших переменах в актовом зале все классы по очереди устраивали художественные выступления: я позже в 3—4-х классах пела, танцевала так называемый «Матлёт[223]», «Яблочко», помню «худсценка», я даже подстриглась под мальчика и пела «Как родная меня мать провожала, тут и вся моя родня набежала… Не ходи ты Ванёк, во солдаты, лучше б дома ты сидел и мы женили тебя на Арине»[224]. Вот вспомнила своё художество 70-летней давности. А Федя, помню, на юбилее А. С. Пушкина, с своим классом ставили «Цыгане». Федя играл роль старого цыгана. В 10-м классе к ним приехала новая ученица, двоюродная сестра Фединой одноклассницы Люси, Люся с Федей дружили. Аня, её сестра, приехала на рудник после смерти её папы – шахтёра к тётке окончить 10 классов, но была слабенькая в учёбе, Федя ей помогал и часто её приводил к нам, помогая с уроками. Полюбили друг друга, после окончания школы вместе поехали в Москву. Федя поступил, куда мечтал – в институт журналистики, Аня в пединститут не попала по конкурсу, училась в Ивановском пединституте I курса, а потом перевелась в Московский.

Но время шло, во втором классе мне попалась молодая учительница, мама решила, что она мне не дала нужные знания, и заставила 2-й год повторить 2-й класс, а потом 3-й и 4-й класс я училась у мамы (она ко мне была очень требовательная, много я слёз пролила), чтобы я дома не была одна, особенно после того, как нас обворовала цыганка.

Мы всегда выращивали поросёнка с маленького, даже дома с соски кормили, а на зиму резали, зимой кухню не топили, как кладовая была, и там все продукты хранили, тогда еще холодильников не было, топили углем печь в комнате; однажды, придя домой со школы, открывая дверь, замёрзла, а время было голодное, многие люди пухлые от голода были, и вот за мною оказалась цыганка и стала мне помогать дверь открыть, жалеть, и вошла со мною в квартиру, поставила меня греться в комнате, а сама заполнила большую корзину продуктами только зарезанного поросёнка, и ушла, ну после этого мама меня к себе в класс брала, я там и уроки делала. У мамы в классе был самый хулиганистый ученик в школе, была кличка «Сашка Кулачёк», он всегда был нарядно одет, его мачеха – портниха, у него были хорошие костюмчики, жилетки, поэтому шахтёрские ребята его звали «Кулачёк», хотя он был их вожаком, устраивая в школе войны по коридорам в перемены, и вот однажды мне Сергей Данечев передал от него записку, тогда это было модно. Санька «Кулачёк» предлагал мне дружбу, это первый мальчик, и он мне нравился, но мама узнала о записке, побурчала, что он ей много крови портил, и я ответила «На твой ответ бумаги нет, карандаш сломался, ты дурак остался», и получила от него ответ: «Не хочешь дружить – твоё дело, ну а за дурака на глаза не попадайся, ноги перебью», а я была тонконогая и боялась, что, правда, перебьёт, и стала от него прятаться.

У нас в семье сложилось: брат Володя окончил ростовский пединститут, и его на работу пригласили во станицу Лабинскую Краснодарского края, работать историком, и мы решили туда переехать, и на прощание с Рудником с подругой Варей пошла в летний сад, и там последний раз увидела Сашку Кулачка на сцене декламирующим стих «Утёс»: «Есть на Волге Утёс, диким мохом оброс[225]», и так далее.

Родители уже уехали в Лабинскую, я ещё сдавала экзамен за 7 класс, и по окончании школы мы с Варей поехали в Лабинскую, но это была наша первая самостоятельная поездка в поезде.

[Конец рукописи]