— Генерал не произвел на меня впечатления. Роста маленького, лицо смуглое — никак не скажешь, что он способен на что-то великое. Но если все-таки его дела считают великими, то, без всякого сомнения, здесь должен быть какой-то обман.

Так Кымбок оценил Генерала после встречи с ним. Это произошло весной следующего года, когда правитель страны приезжал с инспекцией в город, в двух-трех часах езды от Пхёндэ, где был устроен прием для крупных предпринимателей региона. Кроме них в этом мероприятии участвовали известные политики и землевладельцы Пхёндэ. Кымбок обменялся рукопожатием с правителем и сфотографировался с ним. Хотя о Генерале Кымбок отозвался не очень тепло, групповую фотографию с ним повесил на стену в своем офисе. Правитель был в военной форме и солнцезащитных очках, а низкорослый Кымбок, стоявший недалеко от него в первом ряду, сразу бросался в глаза. На фотографии на его замкнутом лице, отражавшем эгоизм и надменность, свойственные большинству богатых людей, явно читалось владевшее им подавленное настроение, а также смущение и растерянность — они исходили от женской природы, которую он до сих пор не смог полностью уничтожить в себе. Этот образ, запечатленный на снимке, оказался последним в жизни Кымбока.

Той же весной рабочие кирпичного завода устроили забастовку. Все началось с того, что упал спрос на качественный кирпич из глины, поскольку повсеместно дома стали строить из дешевого цементного кирпича. Кымбок по-своему отреагировал на такое явление, решив приступить к производству цементно-песчаного кирпича без обжига, что намного упрощало весь процесс. Достаточно было просто смешать песок и цемент, залить раствор в форму и высушить на солнце. Поэтому Кымбок уволил всех опытных инженеров, нанял вместо них молодых рабочих и сократил всем зарплату. Таковы законы менеджмента.

Рабочие, честно трудившиеся с самого начала существования завода, почувствовали себя преданными. Они собрались большой толпой перед кинотеатром, заняли площадь и объявили забастовку. Инициатором этого протеста выступил не кто иной, как ослепший Мун. Резко уменьшилось число кинозрителей, и Кымбок поручил Фармацевту провести переговоры с бастующими, но, стоило тому подойти к рабочим, как они схватили его, привязали к кресту, а крест установили в центре площади. До смерти испуганный директор плакал и умолял о спасении. Кымбок закрыл вход в кинотеатр и из окна офиса на втором этаже закричал рабочим:

— Расходитесь! А то я навсегда закрою завод!

Но рабочие не поддавались угрозам. Они стали еще громче выкрикивать лозунги:

— Долой недобросовестного владельца предприятий! Долой владельца, нарушающего наше право на труд! Долой владельца, угрожающего нашему существованию! Долой!

Как воины, решившие захватить крепость, они привезли несколько грузовиков кирпичей, сложили из них башню до второго этажа и обосновались напротив офиса хозяина, выкрикивая свои требования. Кымбок обратился за помощью к знакомым политикам и государственным органам, утверждая, что на завод тайком проникли подстрекатели, которые управляют забастовкой. Под подстрекателями он имел в виду «красных», то есть коммунистов.

Вскоре была мобилизована военная полиция, которая окружила площадь. Несмотря на требование прекратить забастовку и вернуться на завод, рабочие не сдавались, держались вместе, бросая сверху в полицейских кирпичи. В результате протест жестоко подавили с помощью слезоточивого газа. Сопротивление мастеров кирпичного дела не было организованным, поэтому распалось. Башня из кирпичей рухнула, кто-то покалечился, у многих бастовавших, попавших под удар полицейских дубинок, оказались разбиты головы.

Всех задержанных рабочих привезли в полицию для расследования. Для того чтобы выявить среди них «красных», полиция применила жестокие пытки, после которых десятки людей остались инвалидами. Не выдержав пыток, рабочие подписывали акты о признании себя «красными».

Подвергли дознанию и Фармацевта, который находился среди бастующих и был принят за одного из них. Он оправдывался, используя все свое красноречие, уверял, что не участвовал в протесте, а как директор кинотеатра пришел на переговоры от компании, но его схватили бунтари, а затем по ошибке арестовали власти. Фармацевт сказал, что при условии немедленного освобождения он не будет поднимать шум из-за ошибки полиции или требовать компенсации за моральный ущерб, но, если вдруг понадобятся свидетельские показания, он готов в любое время явиться в полицию и как очевидец событий, изнутри наблюдавший за происходившим, засвидетельствовать о незаконных действиях «красных», организовавших забастовку. Однако вопреки его ожиданию здесь его красноречие не сработало, даже наоборот, сказалось на нем отрицательно по той причине, что в полиции придерживались правила, которое заключалось в следующем афоризме: «Кто много говорит, тот коммунист».

Коротко и ясно.

Встревоженный директор кинотеатра попросил обратиться к Кымбоку, уверял, что он подтвердит его непричастность к делам «красных», умолял вызвать его. Однако полицейскому, который пришел за разъяснением, Кымбок, покачивая головой с таким видом, будто не понимает, в чем дело, сказал:

— Не знаю, почему он оказался вместе с бунтарями. Раньше я считал его вполне искренним человеком, но, как говорится в пословице, чужая душа — потемки.

Кымбок отрекся от друга детства. Из-за неприятного осадка, оставшегося на душе после подслушанной нежной беседы с Сурён. Раньше он посмеялся бы и забыл об этом, но от прежнего Кымбока уже ничего не осталось. Он утратил качества уверенной в себе и добросердечной женщины, превратившись в малодушного эгоистичного мужчину, которого переполняло свойственное детям желание отомстить обидчику.

Фармацевту пришлось вынести жестокие пытки, длившиеся несколько дней, и освободили его только благодаря рабочим. К счастью, нашлись совестливые «кирпичники», подтвердившие, что он не участвовал в забастовке. С трудом волоча истерзанное тело, он добрался до кинотеатра, где Кымбок, встретив его холодным взглядом, сказал:

— Здесь из-за «красных» такое безобразие творилось, а ты где, скажи, скрывался все это время?

Хотя Фармацевту вернули должность директора, глубоко в душе он затаил страшную злобу на Кымбока.

На заводе навели порядок, большинство рабочих мест заняли новенькие. Всех инициаторов забастовки отнесли к «красным», и они были либо казнены, либо отправлены в тюрьму. Муна тоже жестоко пытали, повредили ноги, но скоро освободили из-за преклонного возраста и слепоты, и он вернулся на завод. Однако дела ему там не нашлось. Печи уже не работали, на заводе производили кирпичи из цемента. Все дни напролет Мун, скорчившись, сидел у печей и слушал, как время от времени мимо проходят поезда. Никого из молодых рабочих не интересовал слепой старик. К тому времени исчезли даже те образы, что появлялись в его воображении, и он чувствовал себя очень несчастным и одиноким.

Только Чхунхи не оставляла его. Она приносила ему еду, брала за руку и выводила с завода на прогулку. Но больные ноги уставали, не позволяя Муну ходить долго, и тогда Чхунхи подставляла ему свою спину. Она несла Муна на себе, не чувствуя усталости, и легко доходила с ним до железной дороги, а иногда и до противоположного склона долины. Покачиваясь на широкой, как у мужчины, спине Чхунхи, Мун вспоминал то далекое время, когда они с Кымбок впервые пришли в Намбаран. Тогда он нес Кымбок, а теперь, по иронии судьбы, его несет ее дочь. От этой горькой мысли Мун невольно усмехнулся. Он попытался вспомнить ощущение от прикосновения нежной груди Кымбок к своей спине и запах ее тела, сводивший с ума, но память о страстях тех летних дней, казалось, смутно мерцает где-то вдали. «Да, многое изменилось под небом…» — думалось ему.

Осенью того же года, когда обычно начинают петь петухи, на опорной балке дома повесилась старшая или младшая из сестер-близнецов. Похоронная церемония проходила перед кинотеатром. Тронутые необыкновенной любовью сестер друг к другу, люди плакали и говорили, что старшая или младшая последовала за младшей или старшей, не сумев вынести потери младшей или старшей. Но Кымбок не проронил ни одной слезы. Он объяснил, почему не плачет:

— Мужчина плачет только три раза в жизни. Но сейчас не время плакать.

Чтобы вечно помнить необыкновенную любовь близнецов, люди похоронили старшую или младшую рядом с могилой раньше покинувшей этот мир младшей или старшей сестры.

Наступило время сезона смертей. Не прошло и нескольких дней после кончины второй из сестер-близнецов, как рядом с железной дорогой на берегу ручья, под ивой, обнаружили тело Муна. Это случилось поздней осенью, когда потемнела вода и с ивы облетели почти все листья. Речка в этом месте не была настолько глубокой, чтобы в ней мог утонуть человек, но для слепого Муна она оказалась такой же опасной, как большое водохранилище. Здесь он впервые разделил любовную страсть с Кымбок. Его смерть для многих осталась загадкой. Погиб ли он в результате несчастного случая или покончил с собой, выяснить не удалось. И объяснить, зачем человек с больными ногами шел к далекому берегу ручья, чтобы умереть там, тоже никто не смог.

Скромные похороны провели на кирпичном заводе. Тихо лили слезы только несколько рабочих — те, что проработали с ним все эти годы и вместе участвовали в забастовке. Среди провожавших Муна в последний путь была и Чхунхи. Она не плакала. Она думала, что Мун просто куда-то исчез, как недавно исчезла одноглазая. Кымбок же на похороны не явился, потому что именно в этот день состоялся премьерный показ фильма. Перед людьми он коротко упомянул Муна:

— Он на самом деле был очень сложным и щепетильным человеком.

Тело Муна сожгли в печи, а пепел развеяли в долине Намбарана. Этот человек помог Кымбок построить завод и отдал всего себя производству кирпичей, но его последний путь оказался чрезвычайно одиноким.

Между прочим, Мун ошибся, предсказав, что не пройдет и года, как дома из цементно-песчаного кирпича разрушатся. Он даже представить себе не мог, что скоро города наводнят здания, построенные из этого материала. Если бы он посмотрел с небес вниз на высотные билдинги из стекла и бетона, то, без сомнения, сказал бы:

— Это мошенничество, самое масштабное и жестокое, которое я видел.

«Огромная рыбина» была уже в горах. Конец приближался, и проклятие ждало своего часа. Но никто об этом не подозревал. Предвестники несчастья явились сначала Кымбоку, мужчине из южного края. Казалось, смерть двух людей на него никак не подействовала, но скоро он почувствовал ее влияние.

Зимой того же года, вернувшись домой поздним вечером, Кымбок вдруг увидел какого-то мужчину, присевшего на краю террасы. Это был его отец, много лет назад утонувший в водохранилище. Тело его под мокрой одеждой дрожало от холода, ноги опутали водоросли, губы посинели, и с каждым движением с головы сыпались льдинки. Полными печали глазами он долго смотрел на Кымбока, затем встал и ушел в темноту.

На следующий день Кымбок отправил в родное селение Фармацевта с поручением засыпать то злосчастное водохранилище. На это требовались большие деньги, но Кымбок решил сделать это, чтобы дух отца перестал бродить по белому свету. Однако странные явления не закончились. Через несколько дней, выйдя из кинотеатра после окончания последнего сеанса, Кымбок увидел мужчину в белоснежном костюме, стоящего на ступеньках перед входом. Как и в первую их встречу, он встал на пути и сказал:

— Хочешь, я покажу тебе кино, Наоко?

Кымбок узнал его и почувствовал, как сердце упало от страха, но он приложил все усилия, чтобы казаться спокойным, и отрицательно помотал головой. Это был редкий мошенник, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий соперников в портовом городе, известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер — Меченый. С его одежды капала вода, но рана на животе почему-то исчезла. Он пытался зажечь спичку оставшимися четырьмя пальцами, но мокрая спичка никак не зажигалась. Кымбок вынул из кармана серебряную зажигалку и протянул ему. Меченый наконец прикурил и глубоко, с удовольствием затянулся. Серебряная зажигалка осталась у него в руке, он гладил, крутил и изучал ее. Видимо, она понравилась ему, и Кымбок предложил:

— Оставьте себе, если хотите, таких у меня много.

Меченый тут же спрятал зажигалку в карман и, подмигивая Кымбоку, сказал:

— Как захочешь посмотреть кино, обращайся ко мне в любое время. Я всегда буду здесь.

Кымбок постарался как можно быстрее отойти от кинотеатра, а когда оглянулся, то увидел, как Меченый с зажженной сигаретой во рту ходит по ступенькам, как когда-то очень давно расхаживал перед кинотеатром в портовом городе. Он выглядел бесконечно одиноким и несчастным.

С того дня рядом с Кымбоком постоянно появлялись умершие. Бывало, проснется, а рядом сидит Кокчон и смотрит на него грустными глазами. Как-то во время сеанса фильма он вдруг оглянулся и увидел Меченого в белом костюме, который в заднем ряду играл серебряной зажигалкой. Иногда мама, умершая в его детстве, стояла перед ним с новорожденным на руках, и у младенца бессильно свисали ручки и ножки. Прошлое, от которого Кымбок все время пытался убежать, возвращалось к нему. Он решил больше не убегать. И начал пить. Опьянев, кричал на мертвых:

— Все убирайтесь вон! Я уже не та Кымбок, какой вы меня знали!

Люди в Пхёндэ совсем забыли о проклятии старухи, поскольку прошло несколько лет после смерти шаманки, но голос, отлетевший от ее тела, все еще витал в воздухе над поселком. Однажды пьяный торговец рыбой возвращался домой и вдруг услышал голос. Звучало проклятие — так же мрачно и четко, как во время шаманского обряда. На следующий день он сказал Кымбоку, что после смерти сестер-близнецов, которых любил, он не хочет больше жить в Пхёндэ. В транспортной компании уже работали молодые водители. Кымбок его не задерживал. Никто не провожал торговца рыбой, некому было грустить, расставаясь с ним. Он сел на четырехколесный грузовичок, изначально бывший трехколесным, проехал перевал и покинул Пхёндэ.

Через несколько дней к Кымбоку пришли незнакомые люди в темных очках и черных костюмах. Они оказались агентами одного из секретных органов государственной власти. Кымбоку завязали глаза и куда-то повезли. Такое действие приравнивается к похищению, но сопротивляться было бесполезно. Его допрашивали в подвальном помещении без окон. Агенты секретного органа много чего знали о Кымбоке, даже больше, чем он сам о себе. Они знали все подробности его жизни в портовом городе, они упоминали Меченого и Кокчона. Они изъяли все бухгалтерские книги предприятий, которыми владел Кымбок. Он ничего не мог скрыть от агентов и чувствовал себя лягушкой, распятой в биологической лаборатории. Они знали подробности всех его дел, словно Бог, видящий все с небес, но тем не менее бесконечно повторяли одни и те же вопросы, и Кымбоку пришлось повторять одни и те же ответы, пока они, наконец, не оставили его в покое. Он чувствовал себя униженным и оскорбленным. Атмосфера этого заведения была настолько страшной, что даже призраки, постоянно преследовавшие Кымбока, там не появлялись. Агенты не давали ему ни спать, ни есть. Но самым трудным испытанием оказалось то, что ему не позволяли курить.

За эти дни Кымбок наконец понял, почему его допрашивают. Из-за того, что на какой-то пирушке он не слишком лестно отозвался о личности Генерала после встречи с ним. Тогда Кымбок сказал, что по его виду никак не скажешь, что он способен на что-то великое. Но если все-таки его дела считают таковыми, то, без сомнения, здесь должен быть какой-то обман.

Кто-то из окружения Кымбока запомнил эти слова и донес на него в органы. Агенты настойчиво спрашивали, что он имел в виду под обманом. Наконец следствие закончилось, и Кымбок, полностью изможденный, вернулся домой. Ему пришлось признаться во всем, в чем заставляли признаться, и подписать акты объемом в тысячи страниц. Благодаря активной помощи знакомых политиков он смог вырваться на свободу, однако пережитые за эти дни унижения нанесли его самооценке невосполнимый ущерб.

С того времени Кымбок не мог прожить ни дня без спиртного. Проснувшись утром, он сразу тянулся к бутылке и заснуть мог только после приема хорошей дозы виски. Он искал утешения в алкоголе, пытаясь избавиться от сковывающей его тоски, которую наводили на него мертвые. И в таком состоянии ему ничего не оставалось, как поручить управление бизнесом другу детства.

Фармацевт понял, что пришел его звездный час. Появился блестящий шанс отомстить Кымбоку и в то же время изменить к лучшему свою судьбу. Часть денег, полученных для засыпки водохранилища в родном селении, он уже потратил на себя, купил землю и оформил на свое имя. Кроме того, он вел двойную бухгалтерию, подкупал сотрудников, неоднократно присваивал деньги и жульничал. Он использовал любую возможность для собственного обогащения.

Теперь, став боссом, он перестал скрывать свои чувства к Сурён и, как только Кымбок отлучался куда-нибудь, тут же направлялся к девушке и пускал в ход все свое красноречие, чтобы добиться благосклонности. Хотя Сурён и обладала редкой красотой, глубоким умом не отличалась, и в конце концов она отдалась настойчивому соблазнителю. Когда его член проник глубоко в ее тело, она вновь испытала уже забытое наслаждение, когда-то привычное при сношениях с мужчинами. Этого ощущения Кымбок никак не мог ей дать.

Завладев немалыми деньгами хозяина и, более того, его девушкой, Фармацевт окончательно обнаглел. Он открыто выставлял недостатки Кымбока и осуждал его перед сотрудниками, среди бела дня спокойно вел под руку Сурён в гостиницу. Бывало, случайно открыв дверь в офис управляющего, сотрудники заставали там обнаженную любовницу у него на коленях или видели только спину своего начальника, склонившегося над разведенными ногами девушки. Подчиненные с трудом терпели мерзкое своеволие Фармацевта, но, поскольку они получали от него деньги, хоть небольшие, вынуждены были молчать. Прежний Кымбок давно почуял бы, что здесь что-то не так, но теперь, постоянно пьяный, он не замечал, какие заговоры плетутся вокруг него. Таковы законы алкоголя.

Тело и душа Кымбока с каждым днем слабели. Он не мог спать спокойно, вздрагивал даже от негромких звуков, под глазами у него всегда были темные круги. Вернувшись домой хмельной, он искал красивое тело Сурён, но она где-то пропадала. Жизнь Кымбока становилась шаткой и уязвимой, как дом, в котором прохудилась крыша, и стремительно неслась к концу.