О женщине по имени Чхунхи, умершей много лет назад, люди узнали от архитектора, который построил большой театр, и представил он ее как «королеву красного кирпича». В ту зиму, когда закончилась война, ее родила в конюшне какая-то нищенка.

Вес ее, при рождении уже достигавший семи килограммов, дошел до ста, когда ей не исполнилось и тринадцати. Немая, она одиноко росла в своем собственном, закрытом от всех мире, постигая все премудрости обжига кирпича у отчима Муна. После того большого пожара, что унес жизни более восьмисот человек, ее арестовали, обвинив в поджоге, и посадили в тюрьму. Проведя в заключении много суровых лет, испытав весь ужас тюремной жизни, она, наконец, вернулась на кирпичный завод. В то время ей было двадцать шесть лет.

В летний полдень, когда знойное Солнце приблизилось к Земле на самое близкое расстояние и накалило мир, угрожая расплавить даже чугун, Чхунхи в синей тюремной робе стояла в самом центре кирпичного завода. Торчащая посреди двора колонка с насосом давно высохла, и только в поддоне рдело пятно от ржавой воды, что вытекала когда-то из железного носика. Около печей сквозь землю, накрепко утоптанную ногами рабочих, пробились и густо разрослись, переплетаясь между собой, разные сорняки: портулак огородный, бодяк и полынь, вымахавшая выше человеческого роста. Среди трав густой порослью выделялся мелколепестник, неизменно окружавший завод со всех сторон, как солдаты осаждают крепость; стоило только хозяевам объекта оставить свои позиции, как этот сорняк незаметно пробрался внутрь и очень скоро захватил всю территорию завода.

Если говорить о заводских строениях, то они состояли всего из нескольких печей для обжига кирпича, вытянувшихся по одной длинной линии, да небольшого домика, кое-как сколоченного из досок и крытого шифером, однако за время отсутствия Чхунхи все постройки безнадежно обветшали или развалились. И в щелях рассыпавшихся печей, и на досках, служивших полом в домике, и на волнистой кровле из шифера, покрытого черным мохом, — везде буйно цвел мелколепестник. Таковы законы природы.

Чхунхи стояла босиком во дворе, по которому девочкой бегала много лет назад. Тополь, что рос рядом с колонкой и когда-то шумел густой листвой, сгнил и теперь торчал высоким пнем, а вместо листьев на нем гроздьями висели грибы — мясистые вешенки. Улетучился запах пота рабочих, стихли их громкие голоса, и теперь на просторном дворе стояла только Чхунхи. Всматриваясь, она с волнением пыталась разглядеть сохранившиеся в памяти старые образы завода, всю дорогу сюда вызывавшие у нее такую тоску, что щемило сердце, и старалась найти хоть какие-то следы присутствия людей, однако дождь и ветер за долгие годы смыли и разнесли все, что было, и от завода не осталось ничего.

«Жизнь прожить — это без конца вытирать скопившуюся пыль». Так говорила одна заключенная, сокамерница Чхунхи, у которой лицо было сплошь покрыто веснушками. Ее обвинили в том, что она накормила едой, отравленной цианистым калием, мужа и двух дочерей, и приговорили к смерти. В камере соседки по несчастью прозвали ее Цианистым Калием. До самого последнего часа перед казнью она без устали подметала пол и вытирала пыль. Когда другие заключенные, насмехаясь над ней, спрашивали, зачем ей надо наводить порядок, когда жить осталось всего ничего, Цианистый Калий именно так и отвечала, возя тряпкой по деревянному полу. К этой фразе она порой добавляла: «В смерти нет ничего особенного — это будто пыль копится, только и всего». Чхунхи тогда не могла понять точный смысл сказанного, однако в тот день, подходя к полуразрушенному домику, вдруг почему-то вспомнила эти слова, похожие на загадку.

Палящие солнечные лучи знойного лета обжигали макушку. Закружилась голова, и ей пришлось ненадолго остановиться. Далеко под железнодорожным мостом начиналась узкая тропинка, что вела к кирпичному заводу, однако она уже давно заросла густым бурьяном. Чхунхи только что пробралась через эти заросли, испачкав штанины грязью и зелеными разводами от травы. При каждом шаге из большого пальца, от которого оторвался ноготь, непрерывно сочилась кровь и стекала на рыхлую желтую почву. Повсюду под ногами валялись куски кирпича, которые много лет назад, оставленные без присмотра на заводе, были расколоты и разбросаны местными хулиганами, а в небольших канавах после недавно пролившегося дождя личинки комаров, еще не успевшие вылупиться, копошились под горячими лучами солнца.

Чхунхи поднялась на дощатый пол открытой террасы дома, покрытого толстым слоем желтой пыли. Из щелей между разбитыми половицами выглядывали колоски лугового лисохвоста. Она дернула дверь, от которой отвалились петли, и из темной комнаты потянуло едким запахом плесени. К нему примешивался душок помета полевых грызунов и тошнотворная вонь, какая сопровождает разложение животного белка. Скоро глаза привыкли к темноте, и можно было разглядеть, что творилось внутри. Рядом с обломками шкафа и грудой тряпья валялись останки дохлой крысы. На стенах повсюду чернела плесень, посреди комнаты с потолка свисал клок бумаги. Чхунхи оглядела комнату и через разломанную дверь прошла на кухню. Черные от копоти стены и потолок выглядели еще более удручающими. Полки обрушились, плита покосилась, на каменном полу скопилась тухлая вода. Котел, висевший над плитой, куда-то исчез. Над бывшей топкой вместе с недогоревшими поленьями валялись кастрюли. Вдруг пахнуло дымом, а затем до нее донесся вкусный запах только что сваренного риса, и она, поддавшись иллюзии, несколько секунд принюхивалась. Однако вскоре лишь холодный запах плесени коснулся ее носа — ни в одном уголке кухни она не ощутила тепла.

Чхунхи толкнула дверь, ведущую из кухни во двор, вышла наружу, и тут вдруг издалека раздался гудок проходящего мимо поезда. Она направилась к печам. Даже после ее ареста из близлежащих деревень на завод пробирались люди с тележками и увозили бесхозные кирпичи. Они нужны были для ремонта жилья или кухонной плиты. А позже то, что осталось, растащили ради забавы местные озорники. И как только все пригодные для дела кирпичи исчезли, здесь никто больше не появился. По ночам между постройками сновали только лисы или барсуки — искали чем поживиться, и весь оставшийся без людей завод захватил сорняк, а желтая пыль, вместе с ветром прилетавшая с запада, потихоньку замела все следы человека.

Она вошла внутрь печи и ощутила прохладу. По сравнению с тем, что творилось во дворе завода, здесь мало что изменилось. Хотя солнечные лучи и пробивались сквозь щели разбитых стен, в темном пространстве веяло прохладой, как в пещере. Чхунхи уселась на полу и прислонилась к печи. Ее потная спина коснулась стылой стенки, и глаза закрылись сами собой. Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, даже насекомые в траве затаились от изнуряющей жары.

Будто во сне, перед глазами возникла картина заводского двора, сплошь заставленного красным кирпичом. Вот она, маленькая, шалит, бегая между рядами штабелей. Кажется, она слышит громкую брань отчима, распекающего чернорабочих, и видит, как улыбаются глаза на мамином лице, всегда ярко накрашенном. Вспоминается сцена из фильма, который она, увязавшись однажды за матерью, посмотрела в кинотеатре. В ушах стоит шум от беспорядочно сливающихся звуков: тут и выстрелы, и топот лошадиных копыт, и фривольные вопли блондинок. Раздается и непонятное «беркшир» — это слово нашептывал ей в тюрьме надзиратель, который преследовал ее и без устали измывался над ней. Так называли породу свиней, выведенную в графстве Берк в Великобритании, но откуда Чхунхи могла знать, что означает это «беркшир». Позже она зубами разодрала лицо ненавистного надзирателя, и ему до самой смерти пришлось носить алюминиевую маску, скрывавшую выдранную щеку. Из-за него Чхунхи как женщина испытала ужасные страдания, однако все это в прошлом. Страдания потускнели, тюрьма далеко позади, а она добралась до развалин кирпичного завода.

Едва различимо, как слуховая галлюцинация, ее ушей достиг стук колес проходящего поезда. Она погонялась за белой бабочкой в высокой траве. Листья обжигали голые лодыжки, однако и теперь она не могла понять, во сне все это происходит или наяву. А бабочка вдруг вспорхнула, устремилась к небу и стала парить в воздухе, удаляясь все выше и выше.

Ярко вспыхивают красные языки пламени. У печи, где беснуется огонь, мужчины ворошат уголь, и с их напряженных рук со вздувшимися венами по капле стекает пот, а взмокшие блестящие лица раскалены до красноты от жара и пламени, вырывающегося из топки. Каждый раз, когда в огонь летела очередная лопата угля, внутри топки во все стороны взвивались, как огненные цветы, снопы искр. Чхунхи сидела перед печью и смотрела на это яркое зрелище. Красные и голубые огненные языки смешивались, образуя колышущееся пламя, а за ним выпекались раскаленные докрасна кирпичи. Горячий воздух обжигал лицо, становилось тяжело дышать. Однако Чхунхи не могла сдвинуться с места. Жар все усиливался, и, словно собираясь слизнуть ее, из топки высунулся красный язык пламени. Казалось, если остаться на месте, то ее сейчас засосет в печь, и она тут же расплавится. Пронеслась мысль, что надо встать и бежать, но, к своему удивлению, она не в силах была даже пошевелиться, будто на нее навалилась тяжелая каменная глыба. Никто из мужчин, работавших у печи, не смотрел на Чхунхи. Она закричала им. Однако из пересохшего горла вырвался лишь невнятный слабый стон. Языки пламени колыхались уже перед самым носом. И вот уже огромный столб огня собрался наброситься прямо на нее, целясь в лицо. Чхунхи собрала все свои силы и вскочила.

Когда она очнулась, голубая тюремная роба была насквозь пропитана потом, и от нее исходил жар, как от кипящего варева для коров. Пока она спала, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели разрушенной печи, как-то незаметно подобрались к ней и залили все тело. Горло пересохло, а дочерна загоревшее лицо раскалилось так, словно кто-то поднес к нему огонь. Попытка встать не увенчалась успехом, во всем теле не нашлось ни капли силы. С трудом, цепляясь за землю, она переместилась в угол, куда не доходили лучи солнца. Она сидела босая, в одной только робе. Одежда, в которой она поступила в тюрьму, за долгие годы заключения пропала, и ей пришлось выйти на свободу в арестантской форме. Она еще немного посидела, прислонившись к печи, закрыв глаза и тяжело переводя дыхание.

Девять дней назад она прошла через тюремные ворота, оказалась на воле и, не зная, куда идти, интуитивно двинулась на юг. Покинув город, в котором находилась тюрьма, и наткнувшись на железнодорожные пути, она поняла, что с самого начала направила свои шаги в сторону кирпичного завода. И все время шла вдоль проложенных рельсов. Когда наступала ночь, она смыкала глаза, прислонившись к могильным холмикам рядом с железной дорогой, а когда хотелось есть, находила в оврагах родниковую воду и пила до тех пор, пока живот не наполнялся до отказа. Иногда ей удавалось съесть отложенные икринки саламандры, выловив их в холодной воде, или, если неподалеку встречались тутовые деревья, полакомиться шелковицей. Вскоре на ногах лопнули вздувшиеся волдыри и показалось красное мясо. Она сбросила башмаки и пошла босиком. Непросто было в самый разгар лета под палящим солнцем топать по шпалам, однако она, избегая встреч с людьми, не сворачивала с единственного пути, по которому могла идти. Если приближался вокзал какого-нибудь шумного города, приходилось отклоняться от железной дороги и делать большой круг.

На третий день на ноге, отбитой о шпалы, с большого пальца слез ноготь. Багровая кровь текла не останавливаясь. Она приставила ступню к нагретым рельсам. Боль, пронзившую все тело от кончика пальца, она восприняла скорее с радостью, чем со страданием. Если среди дня ее заставал ливень, она могла остудить разгоряченную от зноя кожу, однако из-за мокрой одежды, липнувшей к ногам, шагать становилось еще труднее.

Ее огромное тело медленно, но без отдыха упорно двигалось на юг. На девятый день с начала пути, утром, за железной дорогой она наконец увидела похожие на спичечные коробки печи для обжига кирпичей, вытянувшиеся в длинную горизонтальную линию. В тот миг, когда глаза нашли вдалеке кирпичный завод, что-то екнуло в пустом желудке и, поднявшись вверх, перехватило горло. Она тяжело опустилась на землю рядом с рельсами и сверху вниз отрешенно смотрела на завод. Все эти дни она шла к заветному месту, ведомая лишь инстинктом, однако у нее ни разу не возникла мысль о том, что она будет делать, когда доберется до цели.

На противоположной от железной дороги стороне, вдали за перевалом под лесом, виднелся поселок Пхёндэ. Как некогда древние поселения, одно время он процветал, но пришел в упадок, и сейчас, окутанный утренним туманом, едва просматривался. Даже издалека сразу бросался в глаза кинотеатр, возвышавшийся над остальными зданиями. Смотрелся он как огромный кит, только что вынырнувший из глубины моря, чтобы глотнуть воздуха. Кинотеатр такой формы спроектировала сама Кымбок, мать Чхунхи. В памяти всплыла картина: рядом с афишами и входом в театр шумная толпа любителей кино стремится попасть на сеанс, тут же торговцы вразнос продают всякую снедь. Однако поселок после пожара в кинотеатре давно утратил процветающий вид. Огонь охватил все здание, и огромное пламя со страшной силой стало подниматься к небу. Все пожарные машины прибыли на пожар, однако пламя стремительно набирало силу, и остановить его было невозможно. Столпившись на безопасном расстоянии от горевшего кинотеатра, люди наблюдали, как добытая усилием всего одной женщины большая слава погибает в огне. Пламя перекинулось на соседний рынок, и скоро страшный пожар превратил Пхёндэ в руины. Пока Чхунхи сидела в тюрьме, люди уехали из этого проклятого места, где умерла надежда. Железнодорожную станцию закрыли, и поселок, оставленный жителями, постепенно исчезал с поверхности земли, затянутый круговоротом жизни.

Чхунхи вышла из печи и направилась к колонке. Прежде всего ей нужно было утолить жажду. Колонка покрылась ржавчиной, вся высохла, и вряд ли из нее могла политься вода. Кроме того, резиновые прокладки все потрескались, и, кто знает, выполнят ли они свою функцию. Она пошла на кухню, вынесла черную от копоти кастрюлю и отправилась искать воду в окрестностях завода. Скоро перед тропинкой, которая вела к железнодорожным путям, обнаружилась маленькая канавка. Внизу, где густо разрослась трава, скопилась теплая вода. Она осторожно черпала воду ладонями и сливала в кастрюлю. Территория, на которой стоял завод, изначально была топью. Чтобы осушить ее, магь Чхунхи пришлось засыпать огромное количество гравия и земли. Это было действительно рискованное дело, однако в свое время кирпичный завод отплатил людям за все старания, принеся прибыли в несколько десятков раз больше затрат.

Наполнив кастрюлю до краев, Чхунхи принесла ее к колонке, залила воду внутрь и быстро начала качать рычагом. Однако вода тут же пролилась вниз, и до нее донеслось лишь шипение воздуха. Требовалась емкость большего размера. Обходя окрестности завода в поисках подходящей тары, она неожиданно увидела в зарослях травы железный котел. Это был тот самый котел, что пропал из кухни. Он покрылся ржавчиной, с одной стороны отвалилась ручка, однако он оказался целым, без дыр, и выглядел вполне пригодным, следовало только очистить его от ржавчины.

Когда-то давно мать Чхунхи для мужчин, работавших на заводе, варила в этом котле лапшу в бульоне, а летом — похлебку из собачатины с разными травами и кореньями. Для этого откармливали короткошерстную собаку, держа ее на привязи у тополя. В тот день[1], когда готовилась похлебка, весь завод с самого утра будоражило. В углу двора из кирпичей составляли печку, разжигали огонь, вешали котел, в котором сначала кипятили воду, и тогда чернорабочие, даже занятые своим делом, весь день жадными глазами поглядывали в сторону импровизированной кухни. Наконец запах похлебки распространялся по всему заводу, и, как только заходило солнце, работяги, смущенно улыбаясь, собирались вокруг котла. Мать Чхунхи, бросая непристойные шуточки, разливала мужчинам в миски густой суп, и они шумно с аппетитом поедали горячую похлебку, не обращая внимания на стекающий со лба пот. Это было время зажиточной жизни, когда еды хватало всем.

Чхунхи отнесла котел к канаве. Она вычерпала оставшуюся на дне воду, десятки раз понемногу набирая ее в кастрюлю, и только после этого ей удалось наполнить посудину до краев. Черпая воду, Чхунхи почувствовала в траве какую-то холодную энергию. Чтобы удостовериться, не показалось ли, она раздвинула разросшуюся траву и увидела крупного ужа, который полз к канаве из густой травы. Она ловко поймала змею за хвост и со всего маху ударила об землю. Легкая судорога прошлась по змее, и она вытянулась на траве. Оставив ее на месте, Чхунхи обхватила котел обеими руками и с усилием подняла. Ноги подогнулись, и она зашаталась. Расстояние от канавы до колонки было небольшим, но от долгого голодания сил у нее почти не осталось. Эта ноша оказалась бы тяжелой даже для двух крепких парней, ведь только сам котел весил около шестидесяти килограммов, а тут он еще был наполнен до краев водой.

Чхунхи несколько раз пришлось опускать котел на землю и отдыхать, иначе она не донесла бы его до цели. Налив в отверстие колонки воды доверху, опять схватила рычаг и начала качать. Однако вода исчезла в глубине, а сквозь трещины старых прокладок раздавалось лишь шипение воздуха. И только когда колонка выпила почти всю воду из котла и уставшая Чхунхи уже хотела бросить свою затею, вдруг появилось какое-то новое ощущение. Руки, качавшие насос, напряглись, и вскоре вслед за первыми ржавыми струйками полилась струя холодной воды из скважины. Она припала губами к носику колонки и долго утоляла жажду. Холодная вода через пищевод пробежала в желудок, создавая ощущение, что живительная влага, как электрический ток, проникает во все части тела. Она немного посидела, успокаивая дыхание, а затем встала и начала снимать с себя единственную одежду — тюремную робу.

Под жарким летним солнцем она обнажила свое большое, как у буйвола, тело. Это тело, названное надзирателями в тюрьме «беркширом», несмотря на длительный голод, по-прежнему весило сто двадцать килограммов. Однако жирные складки на раздавшихся бедрах и животе, как это обычно бывает у толстых женщин, отсутствовали. Накачанные долгим физическим трудом руки, широкие, как у мужчин-спортсменов, плечи и загоревшая дочерна кожа придавали ей еще больше мужественности. При росте не ниже ста восьмидесяти сантиметров мощное тело подпирали ноги — толстые и крепкие, как стволы дуба. Поистине, вид был внушительный. Возраст Чхунхи перевалил уже за вторую половину третьего десятка, однако ее груди, не испытавшие не только материнства, но даже беременности, по-прежнему оставались гладкими, а в центре широких, с ладонь, округлостей торчали твердые соски.

Она набрала в котел воды и, зачерпнув полную кастрюлю, окатила свое разгоряченное тело. Холодная вода, добытая из-под земли, коснулась кожи, и тело, изнывавшее от жары, от испуга встрепенулось, проснулось, и неожиданно стон вырвался из ее груди.

Чхунхи начала мыться. Она терла и терла тело, главное действующее лицо своей трагической судьбы, ни от кого не получившее любви. Это тело, словно униформа небесной кары, от которой нельзя избавиться, заперло ее внутри себя и всю жизнь таскало с собой, оно прошло длинный-длинный путь и, наконец, снова привело ее на этот кирпичный завод. Солнце сожгло его, местами виднелись синяки и раны, однако кожа еще сохраняла свою упругость. Словно возбуждая себя, она нежно и заботливо, настойчиво и тщательно вымыла каждую часть своего тела. Скатывая с себя грязь, она вспомнила лицо отчима Муна. Давным-давно, когда вес Чхунхи уже приближался к ста килограммам, он мыл ее перед колонкой и приговаривал:

— Чхунхи, вот этими толстыми ногами ты можешь месить глину крепче, чем кто-то другой, а вот этими большими руками можешь переносить больше кирпичей, чем кто-то другой, и это все, так и знай, — твое счастье.

Мун, научивший ее обжигать кирпичи, незаметно для всех стал потихоньку слепнуть и окончил свою жизнь в совершенном одиночестве и глубокой печали. Грудь Чхунхи вдруг как будто сдавило, и растирающие тело руки на секунду замерли. Но она не плакала.

Завершив «баню», на которую ушло много времени, она взялась за одежду, сброшенную рядом, тщательно постирала и разложила на траве.

Из далекого ущелья повеяло холодом. Закрыв глаза, она оценила силу ветра, что пронесся, облизывая ее большое обнаженное тело. Давно она не испытывала такого ощущения свежести. Благодаря чистой воде ее обостренные с рождения чувства пробудились, и она смогла почувствовать смешавшуюся с ветром холодную и влажную атмосферу ущелья, запах енотовидной собаки, спящей в укромном месте в расщелине скалы, все ароматы диких трав, что вобрал в себя ветер, пролетая над полем. К ней пришло ощущение покоя от осознания того, что она наконец пришла именно туда, куда следовало идти, и давно сковывавшее ее напряжение потихоньку стало спадать.

Через некоторое время на нее, сидящую у колонки и успокаивающую дыхание, напало забытое чувство голода. Она направилась к канаве, где черпала воду, и вернулась с недавно пойманным ужом. Эта довольно крупная змея, толстая и длиной более трех футов, была еще жива и обвивала ее руку. Чхунхи зубами перекусила шею гада и стянула с него кожу; обнажилось плотное белое мясо. В желудке змеи не успели перевариться лягушка и какое-то насекомое с крыльями. Прополоскав добычу в воде и отмыв ее от крови, Чхунхи намотала на одну руку хвост змеи и, начав от самой головы, принялась поедать ее сырой. Она отдирала зубами кусок, тщательно жевала, и рот наполнялся приятным вкусом мяса хорошей жирности. Заглатывая мясной сок, она выплевывала пережеванные кости. Вот так за один прием она спокойно съела всю змею. И лягушку, вынутую из нее, прополоскала в воде и тоже отправила в рот.

Стоило в желудок, пустовавший долгое время, попасть белковой пище, как скоро он стал отторгать съеденное, и к горлу подступила рвота. После куска тофу[2], полученного у тюремных ворот от какой-то старухи, она поела впервые за девять дней, поэтому неудивительно, что организм отреагировал так тяжело. Она зажала нос и насильно заставила себя глотать пищу, извергаемую желудком. С трудом успокоив свое нутро, прополоскала рот холодной водой, встала и натянула на себя еще не высохшую робу. Разодранные и обтрепанные части штанин она оторвала совсем. Одевшись, Чхунхи какое-то время бессмысленным взглядом осматривала завод. Затем наконец потихоньку двинулась к домику. Бродивший у печей хорек испугался, увидев ее, и убежал в заросли травы. И резвившаяся над мелколепестником стрекоза затрепетала крылышками, уступая ей дорогу.

На завод вернулся хозяин.