Идея — не новая. Идея — трёхлетней давности, из блокнота, страница сорок семь, карандашом, с пометкой «когда ресурсы позволят»: «Курсы повышения квалификации для колхозников. Агрономия, экономика, механизация. Вечерние. Регулярные. Не для галочки — для результата.»

Ресурсы — позволили. Хозрасчёт — показал: люди хотят учиться. Не все — но те, кому важно. Кузьмич завёл тетрадку и считает солярку. Антонина пишет в общую тетрадь расход молока и выход масла. Степаныч оптимизирует маршруты. Митрич — молчит и считает в уме. Андрей — записывает путевые листы каллиграфическим почерком.

Они учатся — стихийно, самостоятельно, как могут. Без системы. Без терминов. Без базы. Кузьмич считает расход солярки — но не знает, что такое «норма расхода». Антонина записывает маржу — но не знает, что это — маржа. Степаныч экономит — но не может объяснить, почему его метод работает.

Им нужна база. Фундамент. Язык, на котором экономика разговаривает сама с собой. И — преподаватели, которые этот язык — преподают.

— Мельниченко, — я позвонил утром, в восемь. — Василий Григорьевич, мне нужны два преподавателя из сельхозинститута. Агрохимия и экономика. Для вечерних курсов — в колхозе. Раз в неделю. Или два. Транспорт — наш. Оплата — из фонда колхоза, официально. Можете помочь?

Мельниченко — помолчал. Не от удивления — от привычки: каждый мой звонок — это задача, и Василий Григорьевич всегда берёт паузу, чтобы прикинуть — сколько звонков ему самому придётся сделать.

— Преподаватели, — повторил он. — Из сельхозинститута. Для колхозников?

— Для колхозников. Повышение квалификации кадров. Можно оформить — как «в рамках решений ноябрьского пленума по вопросам совершенствования подготовки кадров для сельского хозяйства».

— Ну, Павел Васильевич, — Мельниченко хмыкнул. — Ты и формулировки — готовые.

— Стараюсь.

— Позвоню. Есть двое — Воронцов и Сомова. Воронцов — агрохимия, кандидат наук, энтузиаст. Давно хочет «в поле» — аудитории ему мало. Сомова — экономика, тоже кандидат, строгая, но — толковая. Обоим — давно хотелось настоящего дела.

— Идеально.

— Только — Павел Васильевич. Ты же понимаешь: преподаватели из института, в колхозе — это нестандартно. Ректор может — насторожиться. Мне нужна бумага: запрос от обкома на «шефскую помощь» или «научное сотрудничество». Стрельников — подпишет?

— Стрельников — подпишет. Это его эксперимент. «Повышение квалификации кадров в рамках хозрасчётного эксперимента, одобренного бюро обкома». Ему — выгодно.

— Тогда — неделя. Через неделю — оба приедут. Познакомишься.

Неделя. Семь дней. За семь дней — подготовить клуб, составить расписание, обзвонить людей, убедить Крюкова (который встанет в стойку при слове «доцент»), договориться с Таисией Ивановной (завклубом, которая — хозяйка территории и без её одобрения в клубе не чихнёшь), и — самое сложное — объяснить людям, зачем им это нужно.

Потому что в 2024-м «корпоративное обучение» — индустрия на миллиарды. Курсы, тренинги, вебинары, менторинг — весь арсенал. Здесь, в 1983-м — деревня, тысяча двести человек, из которых половина — за сорок, образование — восемь классов, и привычка учиться кончилась лет двадцать назад. Объяснить таким людям, что им нужно вечером, после работы, после фермы, после поля, — сесть за парту и слушать про «себестоимость» — задача нетривиальная. Мягко говоря.

Крюков — как я и ожидал — встал в стойку.

Мы сидели в его конторке — маленькой комнате при правлении, где Крюков хранил свои карты полей, журналы наблюдений и тетради с расчётами севооборота. На стене — публикация из «Земледелия», в рамке (я повесил — он привык). На столе — очередной чертёж: план посевной, поля, культуры, удобрения. Крюков работал — я зашёл.

— Иван Фёдорович, — сказал я. — Нужен разговор.

Крюков отложил карандаш. Посмотрел — настороженно. Не привык, когда к нему заходят «для разговора»: обычно — задача, план, вопрос. «Разговор» — значит, что-то непривычное.

— Из сельхозинститута приедет доцент. Воронцов. Кафедра агрохимии. Будет вести занятия — вечерние, в клубе. Для колхозников. Агрохимия: микроэлементы, подкормки, анализ почвы.

Крюков молчал. Три секунды. Пять. Я считал — потому что знал: чем длиннее молчание Крюкова, тем серьёзнее его несогласие.

— Доцент, — сказал наконец. Ровно. Без интонации. Как будто попробовал слово на вкус — и не определился: кислое или горькое.

— Доцент.

— Палваслич, — Крюков выпрямился. Пятьдесят один год, худощавый, жилистый, лицо — обветренное. Человек, который двадцать пять лет работал один. Без «доцентов», без «кафедр», без «кандидатов наук». С тетрадкой, карандашом и чернозёмом под ногтями. И — добился: тридцать пять центнеров, публикация в «Земледелии», лучший агроном области. Сам. — Я двадцать пять лет обходился без доцентов. Двадцать пять лет — поля, земля, погода, навоз. Справочники — да. Журналы — да. Доценты — нет.

— Иван Фёдорович, — я сел напротив. — Ты — лучший агроном, которого я знаю. Это — факт. Но — ты один. На четыре тысячи двести гектаров. Один. Ты не можешь быть на всех полях одновременно. Не можешь — обучить бригадиров тому, что знаешь. Не потому что не хочешь — потому что ты — практик, не преподаватель. Ты — умеешь делать. Воронцов — умеет объяснять. Вместе — вы закроете обе задачи.

— А если он — теоретик? Если он мне начнёт рассказывать, как сеять — по учебнику?

— Тогда — ты его поправишь. Ты — здесь главный. Воронцов — гость. Приглашённый специалист. Он приезжает — на твою территорию. Работает — под твоим контролем. Если чушь несёт — скажешь. Прямо. По-крюковски.

Крюков — усмехнулся. Первый раз за разговор. «По-крюковски» — означает: без дипломатии, в лоб, с аргументами из поля, а не из учебника.

— А если — не чушь?

— А если не чушь — научишься чему-нибудь новому. Двадцать пять лет — это опыт. Но — наука тоже не стоит на месте. Микроэлементы, новые методы подкормки, анализ почвы — Воронцов двадцать лет этим занимается. У него — лаборатория, реактивы, данные по всей области. У тебя — поле, руки, интуиция. Теория плюс практика — это не «доцент командует агрономом». Это — тандем.

Крюков молчал. Думал. Я видел: борьба. Гордость — против любопытства. Двадцать пять лет одиночества — против возможности наконец работать с кем-то, кто говорит на одном языке. Не на языке трудодней и валовки — на языке земли, химии, урожая.

— Ладно, — сказал Крюков. — Посмотрим. Но — если он мне скажет, что на наших чернозёмах нужно известкование, — я его в поле отведу и покажу pH. Лично.

— Договорились.

— Погнали, — Крюков взял карандаш. Вернулся к чертежу. Разговор — окончен.

«Погнали» — печать одобрения. Крюков — согласен. С оговорками, с ворчанием, с готовностью показать «доценту» pH лично — но согласен. А через месяц — я это тоже знал — Крюков и Воронцов будут сидеть над опытной делянкой, спорить о бор-молибденовой подкормке на озимой пшенице и пить чай из одного термоса. Потому что — когда два профессионала встречаются — гордость отступает. Остаётся — дело.

Но — через месяц. А пока — Таисия Ивановна.

Таисия Ивановна Петрова — завклубом. Женщина — организатор-универсал: ёлки, праздники, политинформации, кинопоказы, субботники, встречи ветеранов, «а кто будет флажки вешать?» — всё через неё. Клуб — её территория. В клубе — она — царица. И если кто-то хочет что-то делать в клубе — он идёт к Таисии Ивановне. Даже председатель.

— Таисия Ивановна, — я зашёл к ней в «кабинет» (комната за сценой, два на три метра, шкаф с реквизитом, стол, стул, запах нафталина и грима). — Мне нужен зал. Два вечера в неделю. Вторник и четверг.

— Для чего?

— Курсы. Вечерние. Для колхозников. Агрохимия, экономика, механизация.

Таисия Ивановна — женщина лет пятидесяти, крепкая, голосистая, с причёской, которая не менялась с шестьдесят пятого года (начёс, лак — гранитная конструкция). Она посмотрела на меня — оценивающе.

— Курсы — это хорошо. Но — вторник у меня репетиция. Хор готовится к Первомаю. Четверг — кинопоказ. «Москва слезам не верит» — третий раз крутим, но народ ходит.

— А среда и пятница?

— Среда — свободна. Пятница — тоже, но — пятница вечером, Павел Васильевич, кто ж в пятницу учиться придёт?

Логика — железная. Пятница вечером в деревне — святое время: баня, ужин, отдых. Учиться — в пятницу — утопия.

— Среда и суббота, — предложил я. — Суббота — утро. Десять часов.

— Суббота утро — можно. Среда вечер — можно. Только — стулья расставлять кто будет? И — мел для доски — где? У меня — три огрызка, и те — из школы, Валентина Андреевна дала.

— Мел — привезу. Стулья — Лёха расставит. Доска — есть?

— Школьная, на колёсиках. Стоит — за кулисами, с прошлогоднего семинара по гражданской обороне.

— Идеально.

Таисия Ивановна кивнула — деловито. Достала журнал (толстый, разлинованный, в котором записывалось всё — от репетиций хора до расхода электричества).

— Среда, девятнадцать ноль-ноль. Суббота, десять ноль-ноль. Курсы повышения квалификации. Ответственный — Дорохов П. В. Записала. Электричество — ваше, мел — ваш, стулья — Фролов.

— Спасибо, Таисия Ивановна.

— Не за что. Только — Павел Васильевич: если народ ходить не будет — я зал обратно заберу. Мне — «Москва слезам не верит» показывать. Четвёртый раз — но народ просит.

Справедливо. Народ — голосует ногами. Если не придут — значит, не нужно. Значит — я ошибся. Значит — переформатировать, подумать, попробовать иначе. Но — я не ошибся. Потому что знаю: двадцать — придут. Не сто, не двести — двадцать. И этих двадцати — хватит. Потому что двадцать мотивированных — лучше, чем сто согнанных.

Воронцов и Сомова приехали через неделю — в среду, к обеду. На институтском «ПАЗике», который довёз их до райцентра, а оттуда — Лёха на нашем грузовике.

Воронцов — первое впечатление: бородка. Не окладистая, не профессорская в классическом смысле — аккуратная, клинышком, которая придавала ему вид не столько учёного, сколько — земского врача из чеховской пьесы. Сорок пять лет, свитер под пиджаком (институтская привычка — в аудиториях холодно), портфель — набитый книгами так, что замок не закрывался. Руки — с пятнами от реактивов, въевшимися так же безнадёжно, как канифольные — у Мишки. Почвовед-практик: двадцать лет — лаборатория, но — в поле рвался всегда.

— Павел Васильевич! — он выскочил из грузовика первым, огляделся — жадно, как ребёнок в магазине игрушек. — Это — «Рассвет»? Слышал, читал — у Птицына в «Курской правде» — и — вот! Чернозёмы — у вас какие? Тяжелосуглинистые? Какой горизонт А? Гумус — сколько процентов?

Я не успел ответить — Крюков, который стоял у правления (вышел — «посмотреть, что за доцент»), — перехватил.

— Гумус — шесть и три процента. Горизонт А — семьдесят сантиметров. Чернозём — выщелоченный. Проблема — подвижный фосфор, его мало. Калий — нормально.

Воронцов повернулся. Увидел Крюкова. И — я это видел — в его глазах зажглось то, что зажигается у профессионала, когда он встречает другого профессионала: узнавание. Не по лицу — по словам. Крюков говорил на его языке. Редком языке — языке земли, химии, агрономии, — на котором в обычной жизни поговорить — не с кем.

— Крюков? — Воронцов протянул руку. — Иван Фёдорович? Я читал вашу статью — «Применение микроэлементных подкормок на чернозёмах»! В «Земледелии»! Превосходная работа — особенно по бору!

Крюков — пожал руку. Настороженно. Но — я заметил: уголок рта дрогнул. Не улыбка — заготовка улыбки. Крюкова похвалили. Не председатель — учёный. Не из вежливости — по делу. «Превосходная работа по бору» — это не дежурный комплимент, это — один специалист оценил другого. И Крюков — двадцать пять лет работавший один, без коллег, без «превосходных работ», без признания — оценку принял. Молча. Но — принял.

— Пойдёмте, — сказал Крюков. — Покажу поле номер четырнадцать. Там — тридцать пять и два.

Они ушли. В поле. Не поздоровавшись со мной (Крюков), не допив чай (Воронцов), не дождавшись экскурсии (оба). Ушли — как уходят два мальчишки, которые обнаружили общий интерес и забыли обо всём остальном.

Через три часа — вернулись. Грязные — по колено. Воронцов — с образцами почвы в полиэтиленовых пакетах (где он их взял — загадка). Крюков — с выражением лица, которого я не видел за пять лет: оживлённым. Крюков — оживлённый. Крюков, который обычно говорит «погнали» и уходит — оживлённый. Говорил — быстро, жестикулировал (впервые!) — с Воронцовым:

— Я вам говорю — бор работает. На озимой — однозначно. Но — медь? Вы уверены, что медь на наших чернозёмах даст эффект? Содержание меди — нормальное, я проверял…

— Нормальное — по валовому! — Воронцов взмахнул пакетом с землёй. — Но — подвижная форма! Подвижная медь — это другое! Нужен анализ — в нашей лаборатории! Давайте я возьму образцы, через неделю — результаты!

Крюков — двадцать пять лет без коллег — нашёл коллегу. Человека, который понимает. Который говорит — «подвижная форма» — и это не абстракция из учебника, а — конкретный вопрос, конкретный анализ, конкретный ответ. Впервые за двадцать пять лет — Крюков не один.

Тандем — родился. На грязной полевой дороге, между пакетами с образцами и спором о подвижной меди. Так рождаются все настоящие профессиональные союзы — не на совещаниях, не на конференциях, а — в поле, в грязи, в деле.

Сомова — другая. Полная противоположность Воронцову — как лёд и пламень, как Excel и PowerPoint, как бухгалтерия и маркетинг.

Ирина Павловна Сомова — тридцать восемь лет, строгая, очки — прямоугольные, костюм — серый, причёска — пучок, тетрадь — в руке. Красивая — но за строгостью не сразу видно. Нужно присмотреться — а присматриваться Сомова не позволяет, потому что через пятнадцать секунд знакомства ты уже получаешь вопрос — точный, конкретный, с цифрами.

— Павел Васильевич, — она пожала мне руку (коротко, сухо — как Стрельников, только — без угрозы). — Себестоимость литра молока — сколько?

— Двенадцать копеек, — ответил я автоматически.

— А масла? Из этого молока?

— Тридцать восемь копеек за килограмм. Включая переработку.

— Хорошо, — она кивнула. Записала в тетрадь. — А отпускная цена?

— Масло — рубль десять через райпотребсоюз. Если напрямую — рубль тридцать, но напрямую — пока не можем.

— Маржа — от семидесяти двух копеек до девяноста двух. На литре молока — маржа шесть копеек. На килограмме масла — минимум семьдесят две. Переработка увеличивает маржинальность в двенадцать раз. Вы это знаете?

— Знаю.

— А ваши колхозники — знают?

— Антонина — знает. Интуитивно. Остальные — нет.

— Вот, — Сомова щёлкнула ручкой. — Для этого я — здесь.

Я смотрел на неё — и думал: в 2024-м Сомова была бы финансовым директором. Или — партнёром в аудиторской компании. Или — профессором бизнес-школы. Здесь, в 1983-м — старший преподаватель сельхозинститута, кандидат наук, автор учебника, который напечатали тиражом пятьсот экземпляров и из которого триста — лежат на складе. Тридцать восемь лет, ум — бритва, знания — энциклопедические, и — ни одного студента, который применил бы её теорию на практике.

До сегодняшнего дня.

— Ирина Павловна, — сказал я. — Добро пожаловать в «Рассвет».

— Спасибо. Где — клуб?

Без small talk. Без экскурсий. «Где клуб» — и к делу. Идеальный преподаватель.

Первое занятие — среда, девятнадцать ноль-ноль. Май. Вечер — тёплый, длинный, пахнет черёмухой и свежей землёй (посевная — в разгаре, но сегодня — перерыв, дождь утром, почва мокрая — Крюков сказал «ждём»).

Клуб — зал на восемьдесят мест. Стулья — расставлены (Лёха постарался — рядами, как в школе). Доска — школьная, на колёсиках, с надписью «ГО» (гражданская оборона — наследие прошлогоднего семинара, стёрли, но контуры — видны). Мел — привезённый мной, целый, белый, в коробке. На столе перед доской — графин с водой, стакан. Занавес — задёрнут (чтобы не видно было реквизит новогоднего утренника: Дед Мороз — ватный, Снегурочка — картонная, ёлка — искусственная, с проплешинами).

Пришли — двадцать три человека.

Двадцать три из тех, кому я объявлял. Из взрослого работоспособного населения деревни — человек шестьсот-семьсот. Конверсия в районе четырёх процентов. Низкая, если считать по меркам 2024-го, где на бесплатный вебинар приходит тридцать процентов зарегистрированных. Но здесь — не вебинар. Здесь — деревня, вечер, после полного рабочего дня на поле или ферме, в кирзовых сапогах и ватниках. И двадцать три человека — пришли. Сами. Не по приказу — по желанию. Это — не четыре процента. Это — двадцать три победы.

Кузьмич — первый ряд, у окна, привычное место. Пришёл — из вежливости, я видел. Не потому что хотел учиться — потому что председатель попросил. Кепка — на колене. Лицо — скептическое.

Антонина — второй ряд, с тетрадью (общая, девяносто шесть листов, та самая, для переработки — но на последних страницах — чистые листы для записей). Пришла — по делу. Антонина — всегда по делу.

Серёга Рябов — третий ряд, глаза — любопытные. Двадцать девять лет, тракторист, друг Андрея. Пришёл — из любопытства. Серёга — парень открытый: если интересно — идёт. Если скучно — уйдёт. Проверка — через десять минут.

Андрей Кузьмичёв — задний ряд. Тихий, широкоплечий, с тетрадкой. Сел — в углу, как всегда — подальше от людей. Но — пришёл. Это — главное.

Лёха и Маша Фроловы — вместе, середина зала. Лёха — с видом «ну, посмотрим», Маша — с видом «интересно». Молодая семья — завхоз и будущая продавщица. Им — нужнее всех: магазин — впереди, а считать — пора.

Степаныч — пришёл. Сел рядом с Кузьмичом — через стул. Молча. Митрич — не пришёл. Ожидаемо: Митрич считает в уме, ему преподаватели не нужны. Его бухгалтерия — в голове, и она — работает.

Ещё — Зоя Маркова, мать Кольки, доярка с фермы Антонины. Тихая, в платке, с натруженными руками. Зачем пришла? Не знаю. Может — за Антониной, за компанией. Может — хочет узнать что-то, чего не знает. Может — просто некуда идти вечером, когда сын — в Афганистане, и тишина дома — давит.

Ещё — десяток лиц, которые я знал, но не всех — по имени. Трактористы, доярки, разнорабочие. Люди — которым не всё равно. Или — которым стало любопытно. Или — которым сказали «там интересно, приходи». Мотивация — разная. Факт — один: пришли.

Сомова — вышла к доске. Серый костюм, очки, тетрадь. Посмотрела — на зал. Двадцать три пары глаз — из которых половина — настороженных, четверть — любопытных, четверть — скучающих (Кузьмич — уже зевнул).

— Добрый вечер, — голос — ровный, чёткий, без волнения. Профессионал — ей не впервой. Только аудитория — впервой. Не студенты — колхозники. Не двадцатилетние — за сорок. Не абстракция — жизнь. — Меня зовут Ирина Павловна Сомова. Я — преподаватель экономики сельского хозяйства. Сегодня — первое занятие. Тема: «Себестоимость продукции и пути её снижения».

Кузьмич — покосился на меня. Взгляд: «Палваслич, это — надолго?»

Сомова — перехватила.

— Иван Михалыч, — она сказала (и я удивился — она знала имена, Мельниченко снабдил?). — Вы вчера пахали?

Кузьмич — опешил.

— Пахал. А — чё?

— Сколько солярки ушло?

— Ну… литров триста, может, триста двадцать…

— А сколько — должно было?

Пауза. Кузьмич — задумался. Посмотрел — на меня (мы же это считали — по хозрасчётным ведомостям). Потом — обратно на Сомову.

— Двести восемьдесят.

— А куда делись сорок лишних литров?

Кузьмич открыл рот. Закрыл. Почесал затылок. В зале — тишина. Двадцать три человека — смотрели на Кузьмича, на Сомову, обратно на Кузьмича. И каждый — думал: «А у меня — куда?»

— Вот это, — Сомова повернулась к доске, написала мелом крупно: «СЕБЕСТОИМОСТЬ» — и есть наша тема. Сколько мы тратим — и сколько должны. Разница — ваши деньги. Или — ваши потери.

Кузьмич — не заснул. Ни через десять минут, ни через двадцать, ни через сорок. Потому что Сомова — не читала лекцию. Сомова — разговаривала. С Кузьмичом — про солярку. С Антониной — про молоко. С Серёгой — про запчасти. С каждым — про его деньги, его работу, его экономику.

— Литр молока — двенадцать копеек себестоимость, — Сомова чертила на доске. — Антонина Григорьевна, а если перевести в масло?

— Из десяти литров — килограмм масла, — Антонина ответила мгновенно.

— Значит, себестоимость килограмма масла — рубль двадцать. Плюс переработка — электричество, труд, тара — ещё восемнадцать копеек. Итого — рубль тридцать восемь. А продаёте — за сколько?

— Рубль десять через райпотребсоюз, — Антонина нахмурилась. — Погодите… это — меньше себестоимости?

— Нет, — Сомова улыбнулась (впервые за вечер — и улыбка у неё — неожиданно тёплая, как солнце из-за туч). — Себестоимость литра молока — двенадцать копеек. Из десяти литров — килограмм масла. Себестоимость масла по сырью — рубль двадцать. Но вы продаёте молоко — по двадцать восемь копеек. Значит, десять литров молока — два рубля восемьдесят. А масло из этих же десяти литров — рубль десять. Вопрос: что выгоднее — продавать молоко или масло?

Антонина — замерла. Зал — замер. Кузьмич — даже привстал.

— Молоко, — Антонина сказала медленно. — Молоко — выгоднее. Два рубля восемьдесят — против рубль десять.

— Правильно, — Сомова кивнула. — Если продавать через райпотребсоюз. А если — напрямую? Если цена масла — не рубль десять, а — два рубля? Три?

Антонина — открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— А можно — напрямую?

— Это, — Сомова посмотрела на меня, — вопрос к Павлу Васильевичу. Но — считать нужно именно так. Не «сколько мы производим» — а «за сколько мы продаём». Себестоимость — минус цена — равно ваша прибыль. Или — ваш убыток. Считайте.

В зале — загудело. Не шум — гул. Двадцать три человека — считали. Кто — в уме, кто — на пальцах, кто — в тетрадке. Кузьмич — смотрел на доску так, будто увидел там карту с зарытым кладом. Антонина — строчила в тетрадь. Серёга Рябов — поднял руку:

— А запчасти? Мы же запчасти покупаем — для трактора. Это — тоже себестоимость?

— Конечно, — Сомова. — Каждый болт — себестоимость. Каждый час ремонта — себестоимость. Каждый простой трактора — себестоимость. Потому что пока трактор стоит — поле не пашется. А непаханное поле — потерянный урожай. А потерянный урожай — потерянные деньги.

Андрей — в заднем ряду — записывал. Тихо, аккуратно, каллиграфическим почерком. Каждое слово. Каждую цифру. Я видел — издалека — и думал: вот он, зародыш. Зародыш будущего управленца. Мальчик, который два года назад не мог спать без кошмаров — сидит в заднем ряду и записывает, что такое себестоимость. И через десять лет — в девяносто третьем — когда всё рухнет — он будет одним из немногих, кто знает, как считать. Как управлять. Как — выжить.

Если — доживёт. Если — не сломается снова. Если — я не ошибусь.

Занятие закончилось в двадцать тридцать. Полтора часа. Сомова — собрала тетрадь, мел, стакан. Люди расходились — медленно, обсуждая. Кузьмич — стоял у выхода, мял кепку (знак: думает).

— Палваслич, — сказал он. — Эта женщина — толковая.

— Согласен.

— Я — приду в следующий раз.

— Ожидал.

— Только — Палваслич: она сказала — сорок литров лишних. Я — проверю. Если она права — значит, я три года переплачивал за солярку. Три года, Палваслич. Три года.

И ушёл. В темноту, в майский вечер, с кепкой в руке и обидой в голосе. Не на Сомову — на себя. Потому что — три года не считал. Три года — пахал, и пахал хорошо — но не считал. А теперь — женщина в очках, за сорок минут — показала то, чего он не видел три года.

Кузьмич — в следующую среду — придёт. И в субботу. И через месяц. И через полгода. Потому что Кузьмич — не из тех, кто проигрывает. Даже — солярке.

Вечер. Правление. Я — один. Блокнот.

Университет — запущен. Сомова — экономика. Воронцов — агрохимия (его занятие — в субботу; Крюков уже обещал «прийти послушать» — читай: проконтролировать). Василий Степанович — механизация (третье занятие — через две недели, когда закончится посевная).

Двадцать три человека. Не тысяча двести. Двадцать три. Пока — двадцать три.

В бизнесе — это называется «ранние последователи». Early adopters. Те, кто приходит первым. Не потому что модно — потому что нужно. Кузьмич — пришёл, потому что задело. Антонина — потому что считает. Серёга — потому что любопытен. Андрей — потому что хочет расти. Лёха и Маша — потому что магазин. Зоя Маркова — потому что… потому что пришла.

Двадцать три — вырастут. К осени — тридцать. К зиме — тридцать пять. К весне восемьдесят четвёртого — сорок. Я это знаю — не из будущего, а из логики: когда первые начинают рассказывать вторым — «там интересно», «там объясняют», «я теперь считаю — и вижу» — вторые приходят. Сарафанное радио — маркетинговый канал, который работает в любую эпоху.

А через десять лет — в девяносто третьем — эти двадцать три человека (и те, кто придёт за ними) — будут знать то, чего не знает девяносто процентов страны: как считать, как управлять, как выживать в экономике, которая сменит плановую. Не все — воспользуются. Но — будут знать. И это — шанс. Маленький, негарантированный, хрупкий — но шанс.

Ради этого — стоило привозить мел, расставлять стулья и звонить Мельниченко в восемь утра.

Двадцать три. Пока — двадцать три.

Дальше — будет больше.