В Курск я ехал с двумя целями: отчёт Стрельникову — первый месяц хозрасчёта — и Мишка. Отчёт — формальность, цифры за март неполные, но показать нужно: Стрельников сказал «шесть недель» — значит, шесть недель. Ни днём позже.

Стрельников принял коротко — пятнадцать минут. Папка, ведомости (Зинаида Фёдоровна расстаралась — каллиграфическим почерком, ни единой помарки), пояснительная записка — моя, на полторы страницы. Стрельников читал — быстро, молча, не задавая вопросов. Дочитал. Закрыл. Поднял глаза.

— Рано. Месяц — не показатель. Но — направление вижу. Продолжайте.

Всё. Пятнадцать минут. Рукопожатие — сухое, короткое. Коридор. Лестница. Улица.

В обкоме, если считать всё время от входа до выхода, я провёл двадцать две минуты. Самый эффективный отчёт в моей жизни — включая обе жизни. В 2024-м на встречу с инвестором закладывали час, из которого сорок минут — small talk, кофе и «как доехали». Стрельников — без кофе и без small talk. Результат.

А теперь — Мишка.

Курский политехнический институт — улица Пятьдесят лет Октября, корпус — кирпичный, четырёхэтажный, с крыльцом, которое помнит ещё Хрущёва. Перед входом — клумба (мёрзлая, мартовская, без признаков жизни), доска объявлений (расписание, объявление о субботнике, плакат «Учись, студент, Родина ждёт твоих знаний!»), и студенты — группками, с портфелями, в куртках, в шапках, молодые, шумные, живые.

Я смотрел на них из УАЗика — и вспоминал. Не свой институт из прошлой жизни (экономфак, Москва, девяностые — другая планета), а — вот это: молодость, которая не знает, что впереди. Которая думает, что впереди — карьера, семья, квартира, «светлое будущее», как на плакате. Которая не знает про восемьдесят пятый, девяносто первый, девяносто третий. Про ваучеры, рэкет и очереди за сахаром. Не знает — и слава богу. Знание будущего — не подарок. Это я — знаю точно.

Общежитие — через два квартала от учебного корпуса. Пятиэтажка, кирпичная, с балконами, на которых сушилось бельё (в марте — оптимизм граничит с безумием). Дежурная на входе — тётка лет пятидесяти, в очках, с журналом.

— К кому?

— Дорохов, комната триста четырнадцать. Я — отец.

Она посмотрела на меня — оценивающе. Пальто. Костюм. Орден — я снял, но — общий вид говорил: не пролетарий, не алкоголик, не «дядя с рынка». Кивнула.

— Третий этаж, направо.

Лестница — бетонная, стены — крашенные в зелёный (казённый оттенок, который в СССР красили всё: от больниц до казарм). Запах — специфический, общежитский: варёная картошка, табак, носки, дешёвый одеколон, молодость. Запах, который не спутаешь ни с чем: коммуналка для студентов — со всеми вытекающими.

Третий этаж. Коридор — длинный, двери — одинаковые. Из-за одной — хохот. Из-за другой — гитара (три аккорда, нестройно). Из-за третьей — тишина. Триста четырнадцатая — в конце коридора.

Постучал.

— Открыто!

Голос — Мишкин. Узнаю — из тысячи. Низкий, ломающийся (ещё мутирует — восемнадцать лет, гормоны), но — уверенный. Не деревенский уже. Институтский.

Я вошёл.

Комната — четыре на пять метров. Четыре кровати — два яруса, по двое на каждой стенке. Четыре стола — вдоль окна, составленные вплотную. На стене — таблица Менделеева (большая, бумажная, прикреплённая кнопками — на одном углу — кнопка отлетела, и элементы от водорода до неона свисали вниз). Рядом — плакат рок-группы «Машина времени» (вырезан из журнала «Ровесник», криво приклеен). На подоконнике — паяльная станция. Точнее — то, что Мишка считал паяльной станцией: паяльник (ЭПСН, сорок ватт), подставка (самодельная, из жести), канифоль (в спичечном коробке), припой (на катушке), и — плата, на которой что-то паялось.

Мишка — за столом, в свитере (том самом, вязаном, валентинином), волосы — короче, чем дома (институт дисциплинирует, или — девочки появились, или — просто подстригся, не уточняю). Плечи — шире. Метр семьдесят девять — вырос, или просто расправился? На подбородке — тень: то ли первые усы, то ли лень бриться. Канифольные пятна на пальцах — вечные.

— Бать! — вскочил. — Ты чего — без предупреждения?

— Был в области. Заехал.

— Клёво! Заходи, садись, только — вот, стул один нормальный, остальные — качаются.

Я сел. На «нормальный» стул, который тоже качался — но терпимо. Огляделся. Трое соседей — отсутствовали (лекции, видимо). На одной кровати — учебник по высшей математике, раскрытый, лицом вниз (студенческий метод хранения закладки — неизменный во всех эпохах). На другой — свитер, скомканный, и кроссовки (советские, «Адидас» — поддельный, но — гордость). На стене у третьей кровати — расписание экзаменов, написанное от руки, и — фотография девушки (блондинка, улыбается).

— Это — Димки, — перехватил мой взгляд Мишка. — Девушка. Ленка из педагогического. Он — того, влюбился.

— А ты?

— Я? — Мишка покраснел. — Не-е, бать. Мне — некогда. Лаба, сессия, проект…

Покраснел. Значит — есть. Но — не расскажет. Восемнадцать лет — возраст, когда отцу не рассказывают. Нормально. Переживём.

— Ну, показывай, — я кивнул на стол. — Чем живёшь.

Мишка — загорелся. В буквальном смысле: глаза — засветились, как лампочки на его же платах. Схватил паяльник, ткнул в плату:

— Бать, тут — зашибись! Лаборатория — на втором этаже, оборудование — нормальное, не то что у нас в кружке. Осциллограф — С1–65, бать, настоящий! Я первый раз увидел — чуть не заплакал. И генератор — Г3–109. И паяльники — нормальные, с регулировкой!

Он тараторил — быстро, захлёбываясь, перескакивая с одного на другое, как белка по веткам. Осциллограф, генератор, лабораторные работы, «препод по ТОЭ — зверь, но умный», «лаба по физике — три часа, зато — интересно», «у Серёги с соседнего потока — приёмник самодельный, КВ, ловит Би-Би-Си, только тихо, бать, а то — сам понимаешь».

Я слушал. Улыбался. И — тревожился.

Потому что Мишка — счастлив. Вот прямо сейчас, в этой комнате четыре на пять, с качающимся стулом, с таблицей Менделеева на стенке и поддельным «Адидасом» у кровати — Мишка счастлив. Он нашёл своё место. Свой мир. Свой масштаб. Деревня — осталась позади: не забытая, не отвергнутая, но — маленькая. Мишка вырос из Рассветова, как вырастают из детской одежды — не потому что плохая, а потому что — тесно.

И я — гордился. И — боялся. Потому что знал: этот мир — институт, лаборатория, осциллограф С1–65 — через десять лет перевернётся. Факультет радиоэлектроники в 1993-м — это преподаватели, которые не получают зарплату, студенты, которые торгуют на рынке, и оборудование, которое продают на металлолом. Мишка — к этому не готов. Никто — не готов.

Но я — готовлю.

— Миш, — я дождался паузы (между «осциллографом» и «генератором»). — Скажи — у вас английский есть?

— Не-а. Немецкий. В программе — немецкий.

— А английский — можно? Факультативом? Кружок?

Мишка посмотрел — с недоумением. Он знал: бать просто так не спрашивает. За каждым вопросом — причина. Иногда — очевидная, иногда — нет. Этот раз — «нет».

— Бать, зачем? Немецкий — нормально. Техническая литература — на немецком есть, препод говорит — Сименс, Бош, вся электроника…

— Миш, — я наклонился. — Послушай. Поверь мне. Пожалуйста. Учи английский. Серьёзно. Найди — репетитора, кружок, курсы, самоучитель — что угодно. Но — учи. И ещё — программирование.

— Программирование? — он нахмурился. — У нас — радиоэлектроника, бать. Схемы, платы, аналоговая техника. Программирование — это на вычислительном факультете, там — ЭВМ, перфокарты…

— Не перфокарты. Персональные компьютеры.

Тишина. Мишка смотрел на меня — как на человека, который сказал что-то на незнакомом языке. «Персональные компьютеры» в 1983-м — термин, который знают человек двести в стране. Может быть — пятьсот. IBM PC вышел два года назад — в Америке. Здесь, в Курске, в общежитии политехнического, «персональный компьютер» — фантастика. Жюль Верн. Марс.

— Бать, — Мишка сказал осторожно. — Ты это… серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— А — зачем? Я же — радиоинженер буду. Платы, приёмники, передатчики. При чём тут компьютеры?

И вот — момент. Момент, который я ненавижу. Потому что — не могу объяснить. Не имею права. Не скажешь: «Миш, через десять лет персональные компьютеры изменят мир. Через пятнадцать — интернет соединит планету. Через двадцать — в кармане у каждого будет телефон мощнее, чем все ЭВМ Советского Союза вместе взятые. Радиоэлектроника не умрёт — она станет частью чего-то большего. И те, кто умеет и паять, и программировать — будут на вес золота. А те, кто только паяет — будут чинить телевизоры за копейки.»

Не скажешь. Потому что — если скажешь — сумасшедший. Или — шпион. Или — хуже.

— Миш, — я положил руку ему на плечо. — Я не могу объяснить — почему. Но — поверь. Ты мне — когда-нибудь не верил?

Мишка задумался. Серьёзно, по-взрослому. Вспоминал.

— Ну… когда ты сказал, что в институт надо, а не в армию — я не верил. Думал — зассал за меня, — он осёкся. — Ну, то есть — испугался. А потом — Колька ушёл. И Витька. И — ты оказался прав.

Колька Марков. В Афганистане. Жив — последнее письмо было в январе. «Всё нормально, тётя Валя, кормят хорошо, служу», — и между строк — ничего, потому что военная цензура. Витька Самохин — тоже уйдёт. Через полгода — «груз 200». Но этого Мишка ещё не знает. И — пусть не знает как можно дольше.

— Вот, — сказал я. — Верь. Английский и программирование. Не вместо — в дополнение. Радиоэлектроника — основа. Но — добавь. Найди возможность.

— Ладно, бать, — Мишка кивнул. Не с энтузиазмом — с доверием. Тем самым, которое — дороже любого энтузиазма. — Попробую. У нас в библиотеке — есть самоучитель английского. «Бонк», кажется. И — на вычислительном факультете, говорят, машинный зал по вечерам — свободный. Может, пустят.

— Пустят. Если попросишь нормально — пустят.

Он улыбнулся. Мишкина улыбка — широкая, лёхкинская (от деда, видимо — Дорохов-старший, которого я никогда не видел, но чьи гены — вот они, в этой улыбке). Улыбка — не младенческая, не детская. Взрослая. Восемнадцатилетняя. Улыбка человека, который вырос — и которого я вырастил. Ну, отчасти. Пять лет из восемнадцати. Но — главные пять лет, потому что именно в эти пять — решалось: армия или институт, Афганистан или общежитие, цинковый гроб или паяльник.

Паяльник — победил. И за это — я готов выслушать про осциллограф С1–65 ещё двадцать раз.

— Бать, а ты чего в Курск-то приехал? — Мишка разливал чай (кипятильник — в стакане, чай — индийский, пачка со слоном, сахар — кусковой, наколотый). — По делам?

— В обкоме был. Отчёт.

— В обкоме? — глаза — круглые. — Бать, ты же — председатель. Тебя чё, в обком вызывают?

— Не вызывают. Приглашают, — я отпил чай. Горячий, крепкий, студенческий — три заварки из одного пакетика. — У нас — эксперимент. Хозрасчёт. Обком курирует.

— Хозрасчёт? — Мишка сморщился. — Это же — экономика? Скучно.

— Скучно — это когда денег нет. А когда считаешь — когда есть.

— Ну, бать, — Мишка рассмеялся. — Ты всегда — со своими приколами. Ладно, расскажи — как там? Дома? Мамка как? Катька?

— Мама — нормально. Школа. Директорствует. Катя — стихи пишет. Отличница.

— А Генка? — Мишка спросил. — Он мне писал — говорит, в армию хочет. Это — правда?

Генка Сальников. Друг Мишки. Деревенский, рассветовский. Тот самый, с которым — радиоузел, кружок, усилитель. Двадцать лет — взрослый, по советским меркам. Армия — логичный шаг для тех, кто не поступил.

— Генка — решил сам, — сказал я осторожно. — Взрослый. Его выбор.

— Бать, но ты же… — Мишка запнулся. — Ты ж меня — не пустил. А Генку — пускаешь?

— Генка — не мой сын.

Повисло. Мишка — смотрел, и я видел: он понимает. Не головой — чем-то глубже. Что я — спасал. Что армия — не просто «два года отдать Родине». Что Колька, Витька, Генка — каждый из них рискует попасть туда, откуда возвращаются не все. И что я — знал это. Заранее.

— Бать, — Мишка тихо. — Ты — чего-то боишься?

— Всегда, — сказал я. — За тебя — всегда.

Мишка отвёл глаза. Восемнадцать лет — возраст, когда отцовский страх раздражает. Когда хочется сказать: «Бать, отстань, я — взрослый, сам разберусь.» Но — не сказал. Промолчал. Принял. Потому что — Колька Марков. Потому что — за пять лет Мишка научился одному: когда бать боится — он боится не за себя. За других. И это — не слабость. Это — ответственность.

— Ладно, — он хлопнул по столу. — Хватит грустить. Пошли — покажу лабораторию. Там — бать, ты не поверишь — ЭВМ стоит! Здоровая такая, шкаф! «Электроника Д3–28»! Мигает! И ленту печатает!

Я улыбнулся.

— Пошли.

Лаборатория — на втором этаже учебного корпуса. Комната — большая, светлая. Столы — с приборами, которые для Мишки — чудо, а для меня — музейные экспонаты. Осциллограф С1–65 — зелёный экран, ручки — бакелитовые, следы от паяльника на корпусе (студенты — не церемонятся). Генератор Г3–109 — блок с кнопками, тяжёлый, советский. Стенды для лабораторных работ — с разводкой проводов, клеммами, предохранителями.

И — в углу — «Электроника Д3–28». Персональная ЭВМ, советская, образца восемьдесят первого года. Экран — маленький, зелёный. Клавиатура — огромная. Системный блок — размером с тумбочку. В 2024-м — музей. В 1983-м — передний край технического прогресса.

— Видишь? — Мишка сиял. — На ней — «Бейсик» есть! Я — уже пробовал. 10 PRINT «HELLO», 20 GOTO 10 — и она печатает! Бесконечно! Клёво, бать!

10 PRINT «HELLO», 20 GOTO 10. Бесконечный цикл. Первая программа каждого начинающего программиста — от IBM до ZX Spectrum, от Курска до Кремниевой долины. Мишка — написал её сам. Без подсказки. Без «учи программирование» — до моего разговора. Просто — увидел машину и — попробовал. Инстинкт. Техническое любопытство — генетическое, неистребимое.

— Миш, — я сказал. — Вот это — и есть программирование. То, о чём я говорил. Вот с этого — начни.

— С «Бейсика»? Да ладно, это ж — игрушка…

— Игрушка сегодня. Инструмент — завтра. Поверь.

Мишка посмотрел на экран. Зелёные буквы — HELLO HELLO HELLO — бежали вниз, бесконечно, как время, которого у нас — конечное количество. Тринадцать месяцев — андроповских. Потом — год Черненко. Потом — пять лет Горбачёва. Потом — всё.

Мишке — двадцать восемь, когда рухнет СССР. Двадцать восемь — возраст, когда нужно кормить семью, строить карьеру, выживать. Те, кто к двадцати восьми будет знать английский и программирование — выживут. Те, кто будет знать только «ТОЭ» и «радиосхемы» — будут чинить телевизоры за бутылку.

Я — знаю. И я — не могу сказать. Могу только — «поверь».

И Мишка — верит. Не понимая — верит. Как Валентина. Как Нина. Как все, кто — рядом, кто — доверился, кто — не знает почему, но — идёт за мной.

Иногда — это невыносимо. Знать — и молчать. Видеть — и не показывать. Вести — не объясняя куда.

Но — веду. Потому что альтернатива — не вести. И тогда — Мишка в девяносто третьем стоит на рынке и торгует китайским ширпотребом. Или — хуже. Нет. Не будет. Я — не позволю.

Обратная дорога. Три часа — УАЗик, трасса, мартовский вечер.

Мишка — остался в общежитии. Проводил до выхода, обнял — крепко, по-взрослому, хлопнул по спине (когда успел стать таким — здоровым, широким, мужиком?). Сказал: «Бать, приезжай ещё. И — мамку привози. Скучает.»

Скучает. Валентина — скучает. Не говорит — но скучает. Комната Мишки дома — убрана, проветрена, на столе — ничего (журналы «Радио» он забрал), только — фотография класса, десятый «А», выпуск восемьдесят второго. Валентина — иногда заходит, стоит — минуту, две — и выходит. Не плачет. Просто — стоит.

Первый ребёнок уехал. Нормально. По-человечески — нормально. Дети вырастают, уезжают, живут своей жизнью. В деревне — это закон: ребёнок вырос — уехал в город, учиться, работать, строить. Деревня — отпускает. Не всегда — легко, но — отпускает.

Только я — не «просто отец». Я — человек, который знает будущее. Который видит дорогу — и знает, где на ней — ямы, обрывы, тупики. Мишка — на этой дороге. Впереди — восемь лет относительной стабильности. Потом — хаос. И я — могу только подготовить. Не защитить — подготовить. Научить — плавать до того, как начнётся наводнение.

Английский. Программирование. Два навыка, которые в девяностых превратятся в пропуск. В капитал. В разницу между «выжил» и «не выжил». В 2024-м это звучит банально — «учи английский, учи программирование» — каждый второй блогер говорит. Здесь, в 1983-м — это пророчество, которому никто не поверит. Кроме — Мишки. Который верит — мне.

Темнело. Фары — в стену весеннего снега, рыхлого, мокрого. Дорога — знакомая, каждый поворот — наизусть. Справа — лес, тёмный, мартовский. Слева — поля, ещё под снегом, но — скоро. Через месяц — посевная. Четыре тысячи двести гектаров. Хозрасчёт — в полях, не на бумаге.

Но сейчас — не о полях. Сейчас — о Мишке.

Восемнадцать лет. Мишка — восемнадцать. Катя — тринадцать. Через пять лет — Катя тоже уедет. Тоже — институт, город, своя жизнь. Дом — опустеет. Валентина — рядом, но — дом без детей — другой дом. Тише. Просторнее. Пустее.

В прошлой жизни — у меня не было детей. Квартира, работа, тиндер, доставка суши — стандартный набор московского менеджера тридцати восьми лет. Дети — «когда-нибудь потом». «Потом» — не наступило. Потому что — попал сюда.

И здесь — получил. Не своих — чужих. Которые стали — своими. Мишка, который звонил «бать» и канифолил пальцы. Катя, которая читала стихи и спрашивала «папа, а почему?» Дети, которые росли при мне — и которых я растил. Не идеально — кто растит идеально? Но — как умел. С ордами, с хозрасчётом, с «учи английский» — как умел.

И вот — Мишка уехал. Первый. Первый — самый трудный. Потому что — первый раз. Первый раз — пустая комната, первый раз — «сын в общежитии», первый раз — «а что он ест?», «а он высыпается?», «а девушка у него — нормальная?»

Отцовство. В 2024-м — подписан на три телеграм-канала по детской психологии. Здесь — кепка Кузьмича и «бать, зашибись». Но суть — та же: тревога, гордость, бессилие. Тревога — потому что мир опасен. Гордость — потому что вырос. Бессилие — потому что — уехал, и теперь — сам.

Сам. Мишка — сам. Со своим осциллографом, со своим «Бейсиком», со своей Ленкой из педагогического (или — не Ленкой, но — кто-то есть, я видел по румянцу). Сам — и это правильно.

Пятилетний план Дорохова — сработал. Пункт первый: Мишка — не в армии. Выполнен. Пункт второй: Мишка — в институте. Выполнен. Пункт третий: Мишка — жив, здоров, счастлив. Выполнен.

Три из трёх. Стопроцентная конверсия. В KPI отцовства — максимальный балл.

Только — KPI не измеряют тоску. Не измеряют — «скучает». Не измеряют — пустую комнату с фотографией десятого «А». Не измеряют — тишину в доме, когда некому сказать «бать, зашибись».

Рассветово. Указатель. Поворот. Огни. Дым.

Дома — Валентина, Катя, борщ. Расскажу — про Мишку. Про общежитие. Про осциллограф. Про «клёво» и «зашибись». Валентина — улыбнётся. И пойдёт — в Мишкину комнату. Постоять.

А я — сяду за блокнот. Хозрасчёт, посевная, Стрельников, Дымов, магазин. Дела. Много дел. Дела — спасают от тоски. Всегда спасали. В обеих жизнях.

Мишка — в институте. Живой. Здоровый. С паяльником и «Бейсиком».

Уже — победа.