Мы вышли на улицу и шустро направились к «полуторке», из под которой торчали ноги, обозначенные капитаном как нужная нам личность. При этом оба не произносили ни слова, двигались тихо, чтоб не спугнуть сержанта раньше времени.

Приблизились к грузовику, остановились. Из-под машины доносилось натужное сопение и лязг железа. Пчёлкин что-то яростно ремонтировал. Если он и правда диверсант, то какой-то слишком уверенный в себе. Честно говоря, думал, что ушастого мы в автобате уже не найдем.

Карась присел на корточки, заглянул под автомобиль.

— Эй, сержант. Вылазь. Перекур.

Металлический звон затих. Пару секунд ноги не двигались. Видимо, их владелец лихорадочно соображал, что за незнакомые голоса зовут угоститься папироской. В итоге все же выбрался, поднялся с земли, замер напротив нас, сжимая в руке гаечный ключ. Лицо в саже и мазуте. Уши действительно торчат, как локаторы. Веснушки усыпали нос.

Пчелкин посмотрел на меня, взбледнул. Затем перевел взгляд на Карасева. Взбледнул еще больше. Руку даю на отсечение — он нас узнал. Не только старлея. Именно нас. Хотя, чисто теоретически, я с ним ни разу не встречался. Той ночью, когда ушастый отирался рядом с машиной Сидорчука, я валялся на больничной койке в госпитале.

Рефлексы у парня сработали моментально. Он не стал ничего спрашивать, здороваться или делать вид, будто все нормально. Просто взял и бросил тяжелый гаечный ключ прямо в голову Карасёву. Старлея ушастый оценил как главную угрозу.

Вообще, конечно, будь Мишка чуть медлительнее, башку бы ему повредило знатно. Но он успел отшатнуться. Ключ пролетел буквально в паре сантиметров от его виска.

В следующую секунду сержант сорвался с места и побежал к забору, где штабелями лежали старые покрышки. Причем несся ушастый грамотно. Петлял, как заяц. Похоже, боялся, что будут стрелять в спину.

— Стоять, сука! — заорал Карась, выхватывая ТТ.

— Не стреляй! — крикнул я и бросился вдогонку. — Живым брать надо!

Пчелкин, молодой и шустрый, оказался возле забора буквально за несколько секунд. Он в один прыжок взлетел на штабель покрышек, но не для того, чтобы лезть верхом на колючую проволоку.

Сержант собрался рыбкой нырнуть вниз, в узкую щель между выломанными досками, которую эти самые покрышки скрывали от глаз начальства. Классический тайный лаз для походов в самоволку или продажи налево казенного бензина. Война войной, а человеческая натура остается неизменной.

Но я на этот раз не планировал терять свидетеля. Вообще никак. У меня будто второе дыхание открылось. В три прыжка догнал сволочь, успел схватить за ремень и рвануть на себя со всей дури.

Сержант взвизгнул по-бабьи, принялся барахтаться. В итоге мы с ним с этих покрышек буквально скатились кубарем. Рухнули вниз, в грязь и лужу машинного масла.

Удар вышиб из меня дух. Раненое плечо взорвалось болью. В глазах потемнело. Но это только придало сил и ядреной злости. Я навалился на Пчелкина сверху. Вдавил его мордой в вонючую жижу. Заломил руку за спину, прижимая коленом к земле.

— Лежать, падла! Дёрнешься, все конечности переломаю.

Пчелкин завыл на одной ноте. Затрепыхался, пытаясь вырваться. Хрен там плавал!

Подбежал Карась с перекошенным от бешенства лицом. Мишка тяжело дышал и по-моему был готов придушить ушастого.

— Здравствуй, родной, — прошипел старлей, нависая над ним. — Чего уж так резко? Тебе вежливо и культурно предлагают перекурить, а ты неуважительно кидаешься в бега. Плохо, Пчелкин. Очень плохо.

— Не убивайте… — заскулил ушастый. — Всё скажу…

Я рывком поднял его на ноги. Буквально волоком подтащил к боксу, припечатал спиной к стене. Предплечьем немного пережал горло. Сержант попытался изобразить смерть от удушья, но был вынужден быстро свернуть этот театр одного актера. Получил от Мишки в печень.

— Конечно все скажешь. Обязательно. Учти, если вздумаешь врать… — я кивнул в сторону злющего Карасева, — Отдам тебя в руки товарища старшего лейтенанта. А он злопамятный. Страсть как не любит, когда в него швыряются гаечными ключами. Кто велел передать сообщение раненному возле ПЭП? Шестого июня, около трех ночи. Что это было за сообщение?

Сержант издал горлом непонятный звук и побледнел еще больше. Глаза его так вытаращились, что я реально начал опасаться, как бы не двинул кони. Любопытно, но Пчелкин после моего вопроса испугался еще больше.

— Я не знаю его фамилию! — затараторил он. Слезы прочертили светлые дорожки на его грязном лице. — Честное комсомольское! Не знаю! Я вообще думал, это задание!

— Врешь, гнида, — констатировал Карась, снова поднимая ТТ.— Какое, на хрен, задание?

— Не вру! Клянусь!

— Тихо, — я чуть ослабил давление на горло. — Рассказывай по порядку. Как он выглядел? Где встретились? Что передал?

Сержант жалобно всхлипнул.

— За день до той ночи… По дороге между Свободой и Золотухино. Я пустой шел, темнело уже. Смотрю — на обочине офицер голосует. Я тормознул. Он в кабину сел. Капитан госбезопасности. Форма с иголочки, сам подтянутый, взгляд такой… тяжелый, насквозь просвечивает. Доехали с ним до развилки, он велел на обочину сдать и мотор заглушить.

Пчелкин судорожно сглотнул, испуганно косясь на ствол Мишкиного ТТ.

— Достал красную книжку, сунул мне под нос, но так быстро, что я фамилию не разобрал. Сказал: «Сержант, с этой минуты ты привлекаешься к сверхсекретной операции Главного управления контрразведки. От твоего умения держать язык за зубами зависит судьба фронта».

— Ты, конечно, уши развесил, — мрачно процедил Карась. — Конечно, такие грех не развесить.

— А что я должен был делать⁈ — отчаянно запричитал Пчелкин. — Он же капитан Главного Управления! Он мне всё объяснил! Сказал, что пятого вечером, ближе к десяти, на станции в Золотухино, у санитарных поездов, появится один человек. В форме майора. Лет тридцати пяти — сорока. Описал его. Сказал, что этот майор — важнейший свидетель и наживка в крупной оперативной игре. И что местные особисты про эту игру не знают, могут всё испортить своей самодеятельностью.

Мы с Карасем многозначительно переглянулись. Грамотно. Пророк обставил всё так, будто бедолага Пчелкин спасает операцию от «дураков на местах».

— Что дальше? — спросил я. — Каков был приказ?

— Капитан велел мне дежурить ночью на станции возле пакгаузов. Сказал, если местные этого майора возьмут или ранят, я не должен вмешиваться. Моя задача — проследить, куда его повезут, подобраться вплотную и передать на словах кодовую фразу.

— Какую?

— «Дождь закончится, жди». Я всё так и сделал! — продолжал тараторить Пчелкин,— Видел, как вы возле пакгауза стреляли! Видел, как майора ранили и в кузов вашей машины закинули. Потом его такой, усатый серьезный дядька охранял, с винтовкой. Через часа два вы вернулись. Я на своей «полуторке» за вами следом до самого госпиталя доехал. Потом когда майора обратно в машину загрузили, подошел вон, к нему…

Пчелкин подбородком указал на Карасева.

— Я тебе щас как дам «к нему»! — взбеленился Мишка, — Не к «нему», а к товарищу старшему лейтенанту. Понял? Ты мне еще в рожу плюнь, гнида продажная!

— Простите, товарищ старший лейтенант, — Сержант принялся всхлипывать чаще, — Подошел, попросил прикурить. Вы отвлеклись, а я под предлогом, что брезент надо поправить, сунулся в кузов и шепнул ему на ухо, что капитан велел. И всё! Клянусь, товарищи командиры! Я же думал, что помогаю СМЕРШу секретную операцию спасать!

— Как выглядел этот капитан? Опиши точно! — жестко потребовал я.

— Ну… Лицо худое, скулы острые. Волосы русые. Глаза серые, холодные такие. Говорил тихо, но так, что мурашки по коже.

Мы с Карасем снова переглянулись. Описание было стопроцентным.

— Воронов… — констатировал старлей.

— На фотографии его узнаешь? — я схватил Пчелкина за грудки и хорошенько тряхнул. — Лицо запомнил?

— Запомнил! — истошно завопил ушастый. — Как живого узнаю! Товарищ лейтенант, клянусь!

Я отпустил сержанта. Он сполз по стене, сел на корточки, закрыв лицо руками, и начал раскачиваться из стороны в сторону.

— Вставай, герой невидимого фронта. Хватит тут юродствовать, — Карась схватил его за шкирку, рывком поставил на ноги. — Поедешь с нами. В Свободу.

— За что⁈ — взвыл сержант. — Я же приказ выполнял!

— Приказ диверсанта ты выполнял, придурок. Но тебе крупно повезло, — процедил Карась. — Опознаешь эту гниду на фото — глядишь, и не пойдешь под трибунал. А пока посидишь у нас в подвале.

Мы вывели арестованного за ворота автобата, стараясь не привлекать лишнего внимания, затолкали в кузов «полуторки». Сидорчук, увидев нас с пленным, удовлетворенно кивнул. Лишних вопросов задавать не стал. Завел мотор.

Грузовик развернулся и покатил обратно, в сторону Свободы.

Солнце палило как сумасшедшее. Пыль скрипела на зубах. Плечо снова адски ныло, но я не обращал на это внимания.

У нас есть свидетель. Живой, напуганный свидетель, который прямо укажет проверяющим на Воронова. Железобетонный козырь, который оправдает наши действия, закроет рот Шульгину и вынудит московскую комиссию признать предательство Воронова. Потому что Пчелкина он, получается, выцепил сразу после своей «смерти». Даже форму использовал родную.

Единственное, что сильно омрачало радость от наличия свидетеля — очень конкретное понимание одной крайне неприятной вещи. Воронов дал задание ушастому сержанту за день до того, как я оказался в Свободе. Но при этом четко оговорил, что майора могут арестовать особисты. Выходит, шизик знал — события будут развиваться именно таким образом. Сука, откуда⁈