Мы с Карасем выдвинулись на поиски местных криминальных авторитетов сразу же. Время поджимает, к ночи надо вернуться в Свободу. Котов остался в доме. Капитан решил еще раз не спеша перетряхнуть все комнаты. Вдруг пропустили какую-нибудь мелкую деталь.

На улице окончательно распогодилось. Это радовало. Месить грязь изрядно надоело. Мы шли дворами, петляли. Чтобы не привлечь ненужное внимание к отправной точке. Мало ли. Вдруг рядом ошивается кто-нибудь особо глазастый. Да и с патрулями встречаться нам сейчас точно не с руки.

Вскоре глухая тишина частного сектора сменилась нарастающим гулом. В воздухе появился тяжелый запах мазута и жженого угля. Похоже, где-то здесь находится крупный железнодорожный узел.

— Куда мы идем? — коротко поинтересовался я.

Мишка с момента выхода из дома топал молча, напряженно о чем-то размышляя. Мне тоже было над чем подумать, поэтому я особо с расспросами не лез.

— На станцию, — не сбавляя шага, ответил Карась.

— Толкучка там?

— А где же еще, — усмехнулся старлей. — Блатные и спекулянты всегда трутся поближе к железке. Беженцы, отпускники, грузы — есть, чем поживиться.

Я молча кивнул. Логично.

Минут через пять вышли к железнодорожным путям. Карась преобразился еще больше. Походка вразвалочку, руки в карманах, в зубах — папироса.

Я топал рядом с Мишкой и тоже пытался соответствовать образу. Надо признать, получалось у меня в разы хуже. Старлей оказался в привычной роли, стал самим собой. Настоящим, довоенным вором-щипачом. А во мне, хоть убейся, сидел мент. И никуда его не денешь. Поэтому я больше делал упор на дезертирство. Типа, прибился бывший вояка к серьезному человечку.

Толкучка и правда находилась прямо возле станции. Стихийный рынок раскинулся между железнодорожными путями и разбитым зданием вокзала. Здесь яростно кипела своя, особая жизнь. Люди крутились как могли, обмениваясь тем, что у них осталось. Или что приобрели не самым законным способом.

Вдоль товарных вагонов стояли самодельные палатки. Вместо прилавков «продавцы» использовали снарядные ящики, куски фанеры, перевернутые бочки. Процесс шел бойко и шумно. На толкучке не только торговали. Каждый зарабатывал как мог.

К примеру, безногий инвалид, устроившись на специальной доске с колесиками, весело наяривал на гармошке матерные частушки про Гитлера. За импровизированный концерт ему платили по-всякому. Кто-то кидал в потертую кепку деньги, кто-то клал еду прямо перед исполнителем. Второго было в разы больше.

По соседству с «музыкантом» бойкий дедок толкал трофейное барахло:

— Сапоги немецкие! Меняю на тушенку или сало!

Рядом бабы азартно торговались из-за цветастого платка. В ходу были не столько наличные, сколько натуральный обмен.

Карась врезался в толпу, как ледокол во льды Арктики. Он двигался вперед уверенно, неторопливо. При этом крутил по сторонам головой, сканировал едва ли не каждого покупателя или продавца. Мишка цепко высматривал кого-то конкретного.

Думаю, старлей искал мелких жуликов, через которых получится выйти на рыбу покрупнее. К местным авторитетам вот так запросто не попадешь. Нужны блатные, но не сильно высокого ранга. Они, как правило, работают «глазами» и «ушами» воров. И да, сейчас слово «вор» — это не специализация, а статус. Так называют тех, кто решает вопросы, устанавливает законы, держат «общак». Коронованные. В моем будущем вся эта иерархия сильно видоизменилась. Вором мог назвать себя кто угодно. Но здесь, в 1943 пока еще все четко. Свои, фанатичные правила.

Мишка остановился у лотка с самосадом. Залез в карман. Вытащил на свет божий трофейные часы. Те самые, что снял с руки буквально перед выходом из дома. Так понимаю, Карасю надоело просто шляться по рынку. Он решил ускорить процесс. Сделать так, чтобы нужные люди нарисовались сами.

Старлей начал громко, показушно торговаться с хмурым, заросшим щетиной дедом. Вертел часы в руках. Поигрывал кожаным ремешком.

— Отец, отсыпь табачку пару стаканов, — громко говорил Карась, изображая простоватого мужичка. — И это… Горло промочить найдется? Градусов под сорок, чтоб пробрало. Праздник у меня.

— Нету ничего такого, — хмуро буркнул торговец. — Только самосад.

— Смотри, какие! — Мишка качнул часами прямо перед носом деда. — Настоящая вещь! Немецкие. Офицерские. Трофей! Механизм швейцарский, противоударный. В воде не тонут, в огне не горят! За такие одного табачка мало. Вот ежли ты нам бутылочку добавишь…

Дед прищурился. Посмотрел на часы без всякого восторга. Сплюнул под ноги.

— Поди, спер где-нибудь на вокзале? Краденые, как пить дать. Наживешь с ними горя.

— Да ты чего, батя! Окстись! — Мишка искренне возмутился, отлично отыгрывая бывшего вояку средней руки. Максимум — сержант-пехотинец. Не шибко умный, не особо праведный, — Сам лично с фрица снял. Воевал с сорок первого, потом по ранению списали. Да вот сегодня товарища встретил! — Карась обернулся, ткнул в меня пальцем, — Нам бы выпить, закусить, за прошлое погутарить.

— Нема́е выпивки, — уперся дед, — Полкило пшена дам. И табаку два кулька.

— Пшена? — Карась картинно всплеснул свободной рукой. — За такие часы? Да ты в своем уме, старый? За них нормальные люди тушенку ящиками дают!

— Ну вот и жри свою тушенку, раз дают! — психанул дедок.

— Да что мне та тушенка⁈ Говорю же, посидеть хотели по-людски! Спекулянт ты, дед. И жлоб.

Мишка с показным раздражением сунул часы в оттопыренный боковой карман своего безразмерного пиджака. Сделал это небрежно. Так, что кусок ремешка остался торчать наружу. Резко отвернулся от лотка и зашагал прочь.

— Совсем обнаглели спекулянты! Ты слыхал, Сань⁈ Говорит, нет у него выпить. А у самого рожа — клейма ставить негде, — громко возмущался Карась, проталкиваясь сквозь толпу.

Я шел следом, поддакивал и всем своим видом показывал, как сильно меня возмущает эта несправедливость.

Не успели дойти до конца ряда, как сбоку мелькнула юркая тень. Честно говоря, если бы не ждал этого, наверное, даже не обратил бы внимания.

А дальше все по классике. Случайное столкновение, доля секунды и два тонких пальца уже незаметно скользят в карман Карася.

Щипач работал чисто, грамотно. Все-таки старая школа, это тебе не ханыги из двадцать первого века. Вот только мы к его появлению были готовы.

Моя правая рука перехватила чужое запястье прямо в Мишкином кармане. Рванул на себя и вниз, одновременно выкручивая кисть на излом.

Щипачом оказался пацан лет шестнадцати. Он тихо взвыл. Ноги у него подкосились, бедолага рухнул на колени прямо в жидкую грязь. Я навис над ним. Чуть надавил большим пальцем на болевую точку сустава. Шкет задергался, завыл еще громче.

Вокруг мгновенно образовался вакуум. Самое интересное, никто даже не вздумал остановиться или принять участие в ситуации. Наоборот. Отводили взгляды и делали вид, будто ничего не замечают. Но при этом людской поток начал огибать нас.

Карась с усмешкой посмотрел на парня, неспешно убрал часы во внутренний карман. Присел на корточки перед скулящим воришкой. Сдвинул засаленную кепку на затылок, чтоб неудачник-щипач хорошо мог рассмотреть его лицо.

— Ты масть попутал, гаденыш, — голос Мишки звучал тихо, но в нем появились те характерные нотки, которые свойственны блатным. — Своих не щиплют. Понятий не знаешь? Крысятничать у честного бродяги вздумал?

Пацан затравленно оглянулся, покосился на мою руку, которая продолжала сжимать его запястье. Потом резко затряс башкой. Видимо, это был отрицательный ответ. Признаваться в крысятничестве щипач не хотел даже перед реальной угрозой.

— Учись глазами работать, а не только ручонками. Чай не фраер, — Мишка по-барски пару раз хлопнул пацана по бледной щеке. — Марвихер должен клиента насквозь видеть. А ты на дешевый спектакль повелся. За такое правильные люди пальцы ломают без разговоров.

Щипач судорожно дернулся, пытаясь освободить руку. Ни черта у него, конечно, не вышло.

— Еще раз трепыхнешься, мой товарищ тебя покалечит, — спокойно пообещал Карасев, — Тяжело воровать чужие кошельки сломанными пальцами. Рабочий инструмент, как-никак. Беречь надо. Усёк?

Пацан зыркнул на него злым взглядом, потом снова кивнул.

— Вот и славно, — продолжил старлей. — А теперь слушай сюда… Дуй к тем, кто сейчас этот район держит. Передай старшим: Миша Артист из Ростова просит встречу. Разговор имеется. Серьезный.

Карась посмотрел на меня, неуловимо качнул головой. Это был знак, что пацана пора отпустить.

Я разжал пальцы. Щипач подорвался с колен, отскочил на пару метров, но, что удивительно, в толпу не бросился. Замер, потирая покрасневшее запястье. Он таращился на Мишку недоверчивым, совершенно ошалелым взглядом.

— Артист? — переспросил парень. — Ростовский? Тот самый? Брешешь! Об Артисте, как началась война, никто не слышал.

— А должен был в передовице на первом листке рожей светить? — невозмутимо поинтересовался Карась.

— Быть не может… Правда Артист? Побожись! — глаза пацана округлились еще больше, — Тот самый, что спецвагон наркоматовский под Ростовом выставил?

— И это тоже, — Мишка криво усмехнулся. — И чего все этот вагон вспоминают каждый раз? Есть поинтереснее истории. Например, как у первого секретаря горкома Одессы именные «котлы» снял. Прямо с руки. Будем мои подвиги перечислять? Или ты делом займешься?

Пацан со смесью восторга и страха снова посмотрел на Карася, а затем, сорвавшись с места, нырнул в толпу. Мы со старлеем тоже отошли в сторону, чтоб не маячить прямо на проходе.

— Ничего себе… — Я хлопнул Мишку по плечу, — А ты у нас, оказывается, звезда воровского мира? Марвихер? Белая, так сказать, кость криминального общества? Что за история с вагоном?

Мишка недовольно поморщился. Зыркнул по сторонам. Вытащил из кармана папиросы, закурил.

— Дела давно минувших дней, Соколов. Чего языком трепать.

— И всё-таки? — я не отставал. — Для общего развития. Хочу знать, с кем бок о бок врагов разыскиваю.

Карась с досадой качнул головой:

— Ты же не отстанешь, да? Ладно. Черт с тобой. Тридцать девятый год это был, — тихо начал он. — Сам я с Ростова, но в то время уже знатно по Союзу колесил. Гастроль за гастролью. А тут в родной город занесло. Встретился с правильными порядочными людьми. Сидели на малине, на Богатяновском. Под хороший коньячок да балычок. Слово за слово, ну и взяли меня на понт. Мол, Миша Артист хватку теряет. Кто же на такое не ответит? А тут, как по заказу, на запасном пути станции стоял личный вагон одного очень жирного фраера из наркомата путей сообщения. Ехал на Кавказ пузо греть. По периметру красноперые с автоматами. Внутри два личных охранника. И представь, мне вдруг говорят, что я к этому пульману даже на пушечный выстрел не подойду.

— А ты?

— А я подошел. Надел лепень с иголочки — костюм-тройку, значит. Шляпу правильную. В руках кожаный портфель. Морда кирпичом. Сходу попер на охрану буром. Орал так, что у них фуражки посдувало. Представился особым порученцем из Москвы. С личной депешей от товарища Берии. Для такого даже форма не нужна.

Карась выпустил тонкую струю дыма. Глаза его весело блеснули.

— Охрана опешила. Стушевалась перед начальством. Сами дверь открыли. Захожу в купе. Этот хряк сидит в халате, коньяк глушит. Я ему сую под нос ксиву. Мне ее Лева Художник еще в тридцать седьмом справил. Был такой мастер. Бумажки рисовал — плакать от красоты хотелось! До революции в Азовско-Донской банк почти год фальшивые «катеринки» носил. Не поймали. Депешу, само собой, тоже он обеспечил. А в депеше черным по белому сказано, немедленно возвращаться в Москву.

— И что дальше? — с интересом спросил я.

— Пока фраер с перепугу по вагону метался, да в порядок себя приводил, красиво все сработал. Шмель толстый — лопатник, по-вашему — из висящего на крючке клифта вынул. Портсигар золотой со стола смахнул. И наградной шпалер из кобуры дернул. Прямо у него из-под носа. Три минуты на всё про всё. Потом развернулся и ушел.

— А охрана?

— Что охрана? — Мишка пожал плечами. — Я им на выходе еще и разнос устроил. За то, что службу несут халатно, пускают кого попало. Они мне честь отдали. Пропажу заметили только через час, когда поезд уже в дороге был. Пузатый с перепугу понесся обратно. А я в это время в кабаке на Садовой коньяк допивал. Выигранный.

— Про часы секретаря обкома лучше не спрашивать? — усмехнулся я.

— Почему? — Мишка искренне удивился, — Спросить можешь. За спрос денег не берут.

Он помолчал пару секунд, а потом невозмутимо добавил.

— Только я тебя Соколов к чертовой бабушке пошлю. Нет желания вспоминать прошлое.

— Слушай, а сколько тебе лет-то было? — мой взгляд оценивающе скользнул по физиономии Карасева, — Ты сейчас больше чем на двадцать пять не выглядишь.

— Было…— старлей щелчком отправил окурок в сторону железнодорожных путей, — Тогда было двадцать. Наверное. Точной даты своего рождения не знаю. Когда в детский дом попал, там примерно посчитали и в документы поставили. Сейчас вроде как двадцать четыре.

— Ну, по крайней мере теперь понятно, почему тебя на фронт брать не хотели. За такой послужной список даже Колыма — одолжение.

— Колыма, говоришь? — Мишка сплюнул. — А кто туда собирался, лейтенант? Ладно. Хватит трепаться, идем.

Карась резко сорвался с места и двинулся в сторону разрушенного вокзала. Я пошел вслед за ним. Так понимаю, мы сейчас найдем самое злачное заведение в округе и будем ждать. Поэтому Карась пацану не назвал, где состоится встреча. Это выглядело бы подозрительно для местных жуликов и воров. Каким бы крутым не был Артист, но он в этом городе пришлый. Не ему правила диктовать. Если Мишка и правда тот, за кого себя выдает, он должен сам понять, в каком месте лучше дожидаться ответа.

Мы миновали разбитый пакгауз. Стены в оспинах от пуль. Крыши нет, одни почерневшие стропила. Чуть дальше, в приземистом одноэтажном бараке бывшей весовой, обнаружилась жизнь.

Над входом болталась кривая фанерка с надписью «Чайная». Из приоткрытой двери несло кислой капустой, дешевым табаком и сивухой.

— Нам сюда, — кивнул Мишка.

Внутри было сумрачно и накурено. Вдоль стен стояли грубо сколоченные столы. За ними сидел весьма пестрый контингент. Хмурые мужики в ватниках, парочка бывших военных в старых гимнастерках. У одного не было руки, у второго — лицо все в шрамах. В дальнем углу отирались несколько откровенно уголовных морд с бегающими глазами.

Мы подошли к стойке, если это можно так назвать. За ней, на раздаче, стояла дородная баба в засаленном фартуке. Лицо красное, взгляд оценивающий, как у ростовщика.

— Чего желаем? — басом спросила она.

— Чайку бы нам, хозяюшка, — Карась облокотился на стойку, включив все свое обаяние. — И картошечки горячей. Только чаю нормального, густого. А не веник пареный, что вы фраерам наливаете, — добавил Мишка с усмешкой.

Он залез в карман пиджака и небрежно бросил на стойку две хрустящие купюры по три червонца с профилем Ильича. Назаров перед отъездом отсыпал нам изрядную долю казенных оперативных денег. Сказал, вдруг пригодиться. Как в воду глядел.

Баба мгновенно сгребла деньги широкой ладонью. Взгляд её немного потеплел.

— В дальний угол садитесь. Сейчас соберут.

Мы прошли в самый конец барака, заняли липкий столик. Спиной к стене, вход как на ладони. Классическая тактическая позиция. Минут через пять подскочил чумазый пацаненок. Молча сгрузил перед нами две алюминиевые миски с горячей картошкой в мундире, кусок черного хлеба и пузатый чайник со сколотым носиком. Чай и правда оказался крепким, настоящим. В эти годы — редкость невероятная.

Я отхлебнул кипятка, закинул в рот кусок горячей картошки и вполголоса спросил:

— Слушай, Миш… Раз уж у нас день откровений. А как местные правильные урки отнесутся к тому, что ростовский Артист теперь погоны носит? Да еще смершевские. По вашим понятиям — это же страшное преступление. Смертный грех. Ссучился, получается?

Карась перестал чистить картофелину. Поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд.

— Им про погоны знать не положено, Соколов. Для них я — честный бродяга. И точка. Думаешь, просто так, от нечего делать начал Саней тебя звать? То, что мы рядом сидим — уже западло. Нельзя честному блатному возле легавого ошиваться.

— А если кто-то особо любопытный докопается? Риск-то все равно есть.

— Тогда этот особо любопытный сдохнет быстрее, чем успеет рот открыть, — ледяным тоном отрезал старлей. — Моя жизнь мне дороже воровских понятий. Я свой выбор сделал, Соколов. Обратно хода нет. Ешь давай. И помалкивай.

Ждать пришлось недолго. Минут пятнадцать, не больше. Я даже вторую картофелину дожевать не успел, как дверь чайной со скрипом отворилась.

Внутрь шагнули двое. Сразу видно — не рыночная шелупонь, а серьезные люди. Обоим далеко за сорок. Лица битые, взгляды цепкие, тяжелые. Одеты в добротные кожаные куртки, кепки надвинуты на глаза. Окинули взглядом затихший зал и безошибочно направились к нашему столику.

Скорость, с которой отреагировали блатные, удивила, если честно. Думал, часа два просидим. Если местные авторитеты так быстро дали ответ, значит, имя Мишки и правда весит в криминальном мире очень много. Уважают.

Двое подошли вплотную. Тот, что постарше, со шрамом через левую бровь, бесцеремонно оперся руками о наш стол. Наклонился к Карасю. От него неприятно несло какой-то сивухой.

— Это ты, что ли, Артист? — поинтересовался он, внаглую рассматривая Мишку. — Что-то больно молод для ростовского туза. Да и шептали люди, будто сгинул Артист в сорок первом. А тут, гляди-ка, нарисовался. Может, ты легавый засланный? Или фраер дешевый, который благородным именем прикрывается?

Его напарник угрожающе сунул руку в карман куртки. Там явно угадывались очертания ствола. Я напрягся, готовый в любую секунду рвануть ТТ из-за пояса.

Карась даже не дернулся. Продолжал медленно снимать кожуру с картофелины. На парочку блатных он не смотрел.

— А ты пасть не разевай на честного бродягу, — тихо произнес Мишка. — И базар фильтруй. Я сказал, мне старшие нужны. Ты кто такой? Шестёрка на посылках? Так иди, передай хозяевам — Артист ждет. А с тобой мне тереть не о чем. Еще раз на слабо взять попробуешь — язык отрежу.

У мужика со шрамом дернулся глаз. На секунду мне показалось, что сейчас начнется стрельба.

Однако бандит вдруг отстранился, криво усмехнулся.

— Ладно. Не кипятись, Артист, — голос мужика потеплел на пару градусов, хоть и остался настороженным. — Работа у нас такая — залетных щупать. Время нынче мутное. Вставайте. Старшие ждут.

Карась невозмутимо отодвинул в сторону алюминиевую миску. Кивнул мне:

— Пошли, Саня. Нас приглашают.