Обыкновенно люди говорят, что время, омрачённое склоками, тянется. Но для Ирги остаток дня пролетел быстрой стрекозой. Забот хватало: несчастную Блажу Змеелов освободил от колдовского сна и, хотя грозился, из дому не выгнал. Однако заботу о больной на себя не взял. Пришлось Ирге не только хозяйство вести, но ещё и приглядывать за вдовой. А та, как нарочно, сначала нагой по деревне побежала, опосля прояснилась рассудком и отправилась пропалывать огород от сорной травы, да только с непривычки выдрала всё подчистую. Словом, Ирга будто разом обзавелась и большим двором, и ленивым мужем, и малым дитём. И счастья в том не углядела.

Стол, на котором лежал покойник, она выволокла из дому и сожгла, чтобы тошно не было. А от колдуна потребовала добыть новый. Тот от подобной просьбы ажно растерялся.

– Где я его тебе возьму?

– Ты же колдун! Наколдуй!

– Колдунам не всё под силу.

– А кичишься так, будто всё, – разочарованно протянула девка. – Ну тогда купи. Или сам сделай новый.

– Мне и старый ничем не мешал.

– А мне как бельмо на глазу! Ой…

Колдун недобро уставился на неё зрячим оком, а Иргу вдруг посетила догадка такая жуткая, что стол разом вылетел из головы.

– А мне, чтоб магичить, тоже придётся что-то Безлюдью отдать?

– Да, – резко ответил колдун и добавил почти что с надеждой: – Язык!

– А ты себе ещё что-нибудь отрезал? – поспешила спросить рыжуха, но Змеелов уже выскочил во двор, хлопнув дверью.

***

Вечерело в Гадючьем яре быстро. Дневное светило не засиживалось на перине из пышных древесных крон, оно ныряло в воду и тухло, как лучина. Зато темнота переливалась всеми оттенками зелени. Наперво, она осторожно трогала избяные крыши мшистыми лапами; осмелев, заглядывала в окна малахитами очей; и, наконец, умывала остров изумрудами росы.

Разглядит ли красоту яровчанской ночи тот, кто вырос в Яре? Или распробует только тот, кто приплыл на остров впервые?

Змеелов пил её как хмельное вино – жадно, проливая на грудь и подбородок, захлёбываясь. Зная, что наутро от красоты одуреет голова. Он знал, каково это – дуреть от красоты. Но остановиться был не в силах. Едва выскочив за порог, он замер, не способный сдвинуться с места, и Ирга, бросившаяся следом, влетела в его спину.

– Что встал как пень? – фыркнула она.

Змеелов не ответил. Он смотрел. На покрывало тумана, кутающее хилые огороды, на несмело выползающий из-за облаков месяц, на… рыжую девку, стоящую рядом.

– Что там?

Змеелов смотрел прямо на неё. Он спокойно сказал:

– Красиво.

Колдовка и сама была как та островная темень. Поди пойми, что у неё на уме? А глаза, зелёные, хитрые, так и сверкают. Зовут? Заманивают?

Она отчего-то потупилась и буркнула:

– Таков уж Гадючий яр… Да не зевай: не ровен час, укусит.

Так оно всегда и бывало: едва залюбуешься, забудешь следить за каждым шагом и словом, сразу провалишься и точно тебя и не было. На болоте ли, в любви ли.

– Знаю, – кивнул колдун.

Ирга поёжилась – сырой холод быстро забирался под одежду. Это колдуну всё едино: что в лесу, что на болоте, что у горячей печи его одинаково мучало ледяными поцелуями Безлюдье.

– Ты от меня будто бы с утра бегаешь, – заметила девка.

– Людей опросить надобно. Кто с покойником говорил, кто слухи какие знает, кто за соседом неладное заметил.

– Угу, так они тебе и скажут. Ты чужак.

Колдун умолк. Ирга была права, и за день он и сам то понял. Это на большой земле имя одинокого колдуна открывает все двери и развязывает языки. Гадючий яр и тут повёл себя особо: узнав, что чужак обидел старосту, речей с ним вести никто не пожелал, а склочная бабка, живущая недалеко от колдовкиного брата, ещё и кочергой пригрозила огреть. Оно Змеелов, конечно, мог бы намагичить – припугнуть а то и вовсе усыпить старуху. Но кочерга оказалась тяжела и быстра…

– А я уж решила, – Ирга вдруг хихикнула, как девчонка, – что ты меня сторонишься.

– С чего бы?

– Ну… – Она замялась. – Ты поцеловал меня утром.

Колдун порадовался, что темень скрыла истинное выражение его лица. Он резко повернулся и прижал девку к закрытой двери. Руки сами собою легли ей на бёдра. И – вот диво! – Ирга не вскрикнула и не дёрнулась от испуга. Только рот разинула от удивления. И так захотелось прильнуть к этому рту, что мочи нет! Змеелов приблизился к ней, дождался, пока румянец зальёт девичьи щёки, и нахально самодовольно выдохнул:

– А ты мне ответила.

Вот когда она вспыхнула подобно пуку сухой травы в костре! Зашипела, оттолкнула, ногой топнула! А так и стоило бы сразу. Ибо незачем ждать ласки от того, чей удел – нести смерть.

– Вот ещё! Я… просто брата позлить!

– А я тебе в том помог.

– Ну и спасибо! – выкрикнула она так, словно проклинала колдуна.

– Ну и пожалуйста! – рявкнул он.

Колдовка набрала воздуху в грудь, готовая ответить на очередную колкость, но махнула рукой и спустилась с крыльца. Хотела вырвать росток рыбьего глаза – траву сорную и вредную, но до того красиво цветущую, что хозяйки вечно жалели её и оставляли хоть пару-тройку бутонов, чтобы на будущий год вновь браниться на вездесущий вьюн. Ирга коснулась ажурных лепестков и сказала будто бы цветку:

– Мы с ним в детстве не разлей вода были. Думы друг друга знали. Один поранится – у другого болит. А когда мальчишки меня задирали, Василёк один супротив них ходил. Я потом бадягой ему синяки лечила, а он врал, упал, мол.

Змеелов мог бы сказать, что так оно всегда и бывает. Что сначала веришь и душу раскрываешь перед любимыми, а после в эту самую душу тычут раскалённым углем, выжигая всё дотла. Мог бы. Но смолчал. Вместо того он сел на ступеньки, с наслаждением вытягивая хромую ногу.

– Болит?

Он передёрнул плечами. Болит, конечно. Но что поделать?

– А колдовством залечить?

– Огнём пожар останавливать? – скривился колдун. – Затея не из лучших.

– Когда весной пожар был, Первак велел траву у деревни выжечь, – вспомнила Ирга. – По палёному огонь не шёл.

– С колдовством не так.

– А как? Ты обещал научить меня магичить, так учи. Вдруг я тебе ногу вылечу и… – Ирга умолкла.

– И? Договаривай уж. – Змеелов зло плюнул в траву. – А можешь и не говорить. Без того знаю, что ты себя уже деревенской знахаркой мнишь. Дескать, всем раны залечу, кому душевные, кому телесные? И все тогда тебя полюбят и уважать станут, да? И эту, – он мотнул головой в сторону дома, – тоже небось излечить чаешь?

Ирга стояла на коленях в мокрой траве, кулаки её, плотно стиснутые, были прижаты к коленям.

– А если и так? – процедила она. – Если ты такого колдовства не знаешь, не значит, что его нет. Я слыхала про колдовок, и они…

– Они платили за колдунства. Не здоровьем, так ещё чем, – перебил Змеелов. – Нет в Безлюдье светлой силы.

– Но я видела!.. Оно не такое!

– Ты видела лишь то, что Безлюдье показало тебе. Оно лжёт получше людей. Оно несёт лишь смерть. Не веришь?

Он наклонился, вытягивая руку. Вокруг пальцев заплясали зелёные огоньки, закружились хороводом, вспорхнули и опустились на ажурные листья рыбьего глаза. Там, где колдовские искры касались их, листья чернели и сворачивались. Один удар сердца, другой – и от тонкого стебля с тяжёлым, готовым вот-вот раскрыться бутоном, не осталось и следа.

– Нет, хватит!

Ирга запоздало погнала искры прочь, но те, изничтожив цветов, потухли сами.

– Ты нарочно так колдовал!

– Думай что хочешь, – поджал тонкие губы колдун. – Я лишь показал тебе, что есть Безлюдье на самом деле.

– Ты просто так его видишь! Если только на дурное смотреть… – Ирга осеклась. – Я буду колдовать иначе, – закончила она. – Ты, главное, меня учи.

Он вздохнул и нехотя поднялся. Опустился на корточки перед девкой, накрыл своими ладонями её.

– Безлюдье есть всюду. Прячется под землёю, как червь. Но где-то совсем рядом с поверхностью, как на вашем погосте, а где-то на глубине. Нужно уметь звать его. Пробуй.

Колдовка накрыла руками комочек гнили, ещё недавно бывший цветком. Надулась от натуги, того и гляди лопнет!

– Я зову! Оно не отзывается.

На её пальцах не собиралось даже самой маленькой искорки. Не умей Змеелов чуять Безлюдье за версту, усомнился бы, что когда-то оно вообще дохнуло на рыжуху.

– Запах воды тоже чуешь не сразу, если вырос на острове. Но, распробовав, уже не спутаешь с другим. Безлюдье там, внизу. Оно само тянется к тебе, нужно лишь нащупать связующую вас нить.

Капли росы дрожали на медных косах, и в каждой сиял осмелевший месяц. Движения её, плавные и медленные, завораживали подобно танцу. Она опустила ресницы и облизала губы. Нарочно медленно, будто бы призывно. Колдуну подумалось, что ни утром, ни прошлой ночью целовать её было вовсе необязательно. Не для того он делал это, чтобы насолить местному герою, и не для того, чтобы распробовать, пила ли девка ту же настойку, которой разило от покойника. Оба раза он сделал это по единственной достойной мужчины причине – потому что захотелось. Потому что упрямая девка была непокладиста. Потому что держалась гордо и говорила дерзко. Потому что его, Змеелова, одинокого колдуна, не боялась нисколечко. И потому что, в конце концов, была хороша собой.

Ладони переползли к её локтям – колдун наклонился.

– Что?

– Не открывай глаз, – шепнул он.

Как знать, чем дело бы кончилось? Навряд чем хорошим. Спасла Змеелова девица, проходящая мимо двора. Она нарочно замедлила шаг, завернула к забору и протянула:

– Неужто правду балакают?! Наш перестарок с колдуном невестится!

У правого уха её не хватало клока волос и, хоть девица постаралась прикрыть непотребство платком, всё одно было видно, что хорошенько пострадала недавно в драке. А по тому, как встрепенулась после её слов Ирга, колдун смекнул, с кем та драка была и кто из неё вышел победителем.

– Иди куда шла, Залава! Или у тебя косы шибко густы, снова проредить?

Девка натянула платок на ухо и отшатнулась от забора, но не ушла. Видно, сильна оказалась её обида, если не убоялась самого Змеелова, лишь бы подразниться.

– Охолонись, Ирга, – осклабилась она, – не серчай. Может тебе… водички?

Рыжуха ажно побелела от злости.

– Пр-р-р-рокляну! – рыкнула она.

Пожалуй, Ирга в самом деле могла бы пробудить свою силу проклятием. Но, то ли Василь принял слова Ирги за шутку и никому не передал, что та колдовкой заделалась, то ли прочие яровчане не поверили. Залава не испугалась, а засучила рукава.

– Ну давай! А я скажу Шулле, как ты на её приглашения отвечаешь!

Ирга процедила сквозь зубы:

– Что там Шулла?

Шуллой звали жену старосты, как успел узнать Змеелов. И уважали её не меньше, чем самого Первака, а иные ещё и побаивались. Ирга страха не выказала, но ссориться с женщиной тоже не захотела.

– На вечоры зовёт. – Залава низёхонько с издёвкой поклонилась. Она говорила вроде сладко, но так, что от мёда её голоса ажно во рту горчило. – С покло-о-о-оном! Вчера-то праздник не удался, так Шулла велела сегодня всех девок собрать с рукоделием. Но ты же обыкновенно не ходишь. Передать, что и на сей раз не пожелала?

Ясно, всего больше Ирге хотелось послать соседку куда подальше, ещё и подмести дорожку, по которой та ушла, чтобы не воротилась. Но рыжуха сказала:

– Отчего же? Кланяйся от меня Шулле. Коли она зовёт, негоже отказываться. Да и ты, как я вижу, рада-радёшенька будешь!

Залава едва со злости под землю не провалилась, и в тот миг достать до Безлюдья она могла скорее, чем колдовка-Ирга. Но, молодец, доиграла до конца:

– Что же, подруженька, ждём тебя. Покажешь, как хороша в рукоделии, поучишь нас, неумёх.

– Уж я вас поучу, – процедила Ирга.

Залава ушла, боле не испытывая судьбу. Только поклонилась напоследок колдуну – уже без издёвки. Тот скрестил руки на груди.

– Ты ж говорила, они тебя на дух не выносят.

– Они меня. Да и я их тоже. Но где, если не на бабских посиделках, все сплетни собираются? Ты чужак, тебе ничего не скажут, хоть режь, хоть вешай. А я разузнаю, кто из соседей себя странно ведёт, кто на Костыля зуб точил. Может и…

– Змеевицу отыщешь? – усмехнулся колдун.

– А если и так?

Он недоверчиво фыркнул.

– Ну попробуй. Она куда умнее и сильнее, чем тебе думается.

– Я тоже.

Рыжуха взбежала по ступеням в избу. Теперь до ночи станет чесать волосы да наряжаться. Небось смирит гордыню и возьмёт что из сундука безумной Блажи, ведь на что только не пойдёшь, дабы подружек поддеть? Колдун не стал ей мешать, остался во дворе. К тому ж ночь делалась всё краше, и любоваться ею в одиночку было почти так же приятно, как с Иргой вместе. И тут только Змеелов заметил, что росток вороньего глаза, сожжённый его колдовством, снова вытянулся, а на кончике тонкого стебелька набухал новый бутон.

***

Василь едва дождался, пока сестра отправится на вечорки. До последнего не верил, что Ирга смирит гордыню и присоединится к яровчанским девкам, но Звенигласке рассказала Глая, той тётка – подруга Шуллы, а жена старосты узнала от Залавы, что по её велению ходила Иргу приглашать. Словом, дело было верное.

Собиралась Ирга недолго, но колдун дважды заходил и вновь покидал избу, и всякий раз ругался громче, а выглядел злее.

Когда Ирга ушла, Василь вынырнул из тени и, нарочно громко топая, поднялся по крыльцу. Хотел вломиться как в прошлый раз – с ноги, но поборол себя и стукнул в дверь. Дождался, пока колдун отворит.

– Чего тебе?

В избе было жарко натоплено. Обыкновенно яровчане не жгли лишний раз дрова и уж точно обходились без печей до поздней осени – деревьев на острове не так-то много, в Лихобор на окраине по доброй воле лишь дурак сунется, а привычные к сырости островитяне хворали редко. Но Змеелов, видно, любил тепло, потому теперь из трубы бывшего Костылёва дома без передыху тянулась в небеса сизая нить. Дом этот был знаком Васильку до последнего брёвнышка, не хуже собственного. Здесь они с другом впервые пригубили брагу (Костылю понравилось, а Василёк долго плевался), здесь сговорились пойти подглядеть за девками в баню. Костыль подбивал проделать щёлочку в Васовой, но тот сестру в обиду не дал и даже угостил приятеля затрещиной, чтобы не думал о дурном. Здесь же они отпаивали обезумевшую от горя Блажу варом, приготовленным старой Айрой. Айры давно не стало, а Блажа, всё так же нездоровая, сидела в углу, где прежде хранилась утварь. Она вечно забивалась в пыль и темень, а Костыль ругался, отмывая мать. Ирга же первым делом утварь убрала, а угол отмыла. Устроила для Блажи нечто навроде гнезда в любимом месте, и теперь женщина играла там с тряпичными куклами.

Змеелову надоело ждать, пока Василь очнётся от воспоминаний. Он закатил глаза и захлопнул дверь прямо перед носом гостя, но тот в последний миг подставил ногу в щель и сказал:

– Поговорить надобно.

Сказал как мог спокойно – готовился.

Змеелов скрестил руки на груди и оперся плечом о наличник.

– Ну?

– Впустишь?

– Сестры твоей нету. Ушла.

– Знаю. Я… – Вас стиснул ремень сумы, перечёркивающий широкую грудь. – Мне с тобой поговорить надо.

Колдун вздохнул и посторонился.

– Если снова драться собрался, лучше сразу во двор. – И нехотя добавил: – Ирга только прибралась.

Василёк нащупал котомку у бедра.

– Нет. Я с миром.

Он огляделся, но стола не нашёл и водрузил суму на лавку, а из неё достал плотно закупоренную бутыль. Змеелов вскинул брови.

– Что? – буркнул Василёк. – Я тебя трезвым не вынесу.

Следом нашлись сахарный петушок и баночка мёда.

– Принёс вот… Ирга мёд любит. Ты ей передай.

Петушка Василёк отнёс Блаже. Та пискнула, как дитё, схватилась за него двумя руками и целиком сунула в рот.

– Не захворала? – спросил Вас у колдуна.

Тот доставал кружки и отозвался с показным равнодушием:

– Не боле прежнего.

Наконец, оба сели, поделив лавку надвое торбой. В печи трещали поленья, в углу попискивала безумная женщина, осчастливленная подарком, за окном верещали сверчки.

Василь постучал пальцами по дереву.

– Наливай, что ли.

Змеелов плеснул себе полглотка, гостю же – полную кружку.

– Боишься, отравлю?

– Меня твоя сестра стряпнёй своей не отравила. Что мне яд? – усмехнулся Змеелов. Тут он, конечно, лукавил. Готовила Ирга многим девкам на зависть, а ел колдун так, что за ушами трещало, и до сих пор только добавки просил. Но не расхваливать же сестру перед братом? – Не люблю брагу.

Василь грустно поболтал брусничной в чашке.

– Я тоже. Думал, хоть так разговор склеится.

Колдун поднял питьё к губам. Говори, мол. А что глотать не стал, того никто и не заметил.

Василёк с усилием выдавил:

– Почему она выбрала тебя? Неужто дома хуже?!

– Значит хуже, – спокойно ответил колдун. – Ты б её и спросил.

Василёк махнул рукой. Спрашивал он. Пробовал спросить. Но, как и весь последний год, их с сестрой разговор обернулся ссорой.

Как так-то? С малых лет, да что уж, с самого рождения были они с Иргой не разлей вода! Вместе резвились, вместе и наказание за баловство принимали. И, что всего главнее, вместе стояли супротив любой беды, будь то огромная крыса в подполе или… или мать-кукушка, бросившая чад. Когда же всё переменилось?

– Найти б такое зелье, чтоб в голову к другому залезть, – безнадёжно усмехнулся Василёк.

– Если б и нашлось, – ответил вдруг колдун, – с бабами от него никакого толку не было б. Сам Щур ноги в их головах переломает!

– И заречётся впредь лезть! – с чувством добавил Василь.

Мужчины разом засмеялись, осеклись и с подозрением уставились один на другого. А после подняли кружки и негромко соприкоснулись ободками.

– Она соврала, так ведь? – с надеждой спросил Василь.

– Она вообще много врёт. И хорошо, – подумав, добавил колдун.

– Когда поцеловала… Ты ведь не жених ей?

Змеелов поперхнулся воздухом. Признаться, об этой выходке он успел позабыть и уж точно не думал, что брат примет всё за чистую монету. Но что-то дёрнуло с вызовом спросить:

– А если жених? Что, снова кулаками махать станешь? У тебя от утреннего едва руки отошли, отнять ещё и ноги?

– Такой зять в кошмарном сне только привидеться может, – пробормотал Василь. – Но не о том речь. Ирга… Она абы с кем миловаться не станет. Приходили, сватались… поначалу. Она всех прочь гнала. Ни деньгами не прельщалась, ни красотой. Если и пойдёт за кого, то только по большой любви.

Змеелов отчего-то посуровел. Всё лицо его напряглось, морщины провалились глубже в стократ.

– Выдумала тоже, – бросил он.

– И я о том же, – подхватил Вас. – Коли ты её не любишь, так и гони сразу.

Змеелов уставился в стену пустым взглядом.

– Она красивая, – задумчиво протянул он.

– Не красота для любви нужна.

– А что же?

Василёк поднёс кружку к губам и хотел уж глотнуть, пока тянет время, но унюхал брагу, скривился и передумал.

– Не знаю. Что-то…

– «Что-то»! – передразнил колдун. – «Что-то» слишком высоко ценят. Была б девка сговорчивая и ноги б вовремя раздвигала!..

Васова кружка громко стукнула о лавку.

– А сейчас, – тихо сказал он, – я и в самом деле буду тебя бить.

В который раз разговор пошёл бы прахом, да Змеелов вдруг устало откинулся назад и в самом деле отпил брусничной. А после, что совсем уж странно, тихо сказал:

– Прости.

Не выплеснутая ярость побежала по мышцам – так и захотелось что-то разбить или сломать, но Василёк – не Ирга. Он смирять гордыню умел, справился и в этот раз. Это потом, заново переживая разговор с колдуном, он в одиночку покосит общинный луг, переколет все дрова и починит крышу, хотя та ещё даже не успела прохудиться. Но пока он лишь понятливо спросил:

– Обжёгся?

– Не твоё дело.

– И верно, не моё. Одно скажи… Ты не навредишь ей?

Змеелов пожал плечами.

– Не хотел бы.

– Отпустил бы ты её домой…

– Я и не держу.

– Знаю…

Оба замолчали, раздумывая каждый о своём. После Василёк поднялся и закинул на плечо опустевшую котомку.

– Я тётку Блажу к себе заберу, – сказал он.

– Нет уж. Родные стены хоть малость ей помогают, да и…

Колдун задумался. Пришлось Васильку его окликнуть:

– Что?

– Ничего. Пусть остаётся. Это я её избу занял, а не она мою.

После Змеелов окинул гостя цепким взглядом от пяток до рыжего вихра у лба и неожиданно спросил:

– В доме-то всё ладно?

Василёк с понятной нежностью улыбнулся.

– Ну как… Коли дома баба на сносях, всё вверх дном. К вечеру хоть уснула, на вечорки не пошла, а то рвалась.

Колдун рассеянно кивнул, а Василь вышел, не прощаясь, и восвояси отправился по длинному пути. Спроси кто, нипочём не признался бы, но тем вечером ему вдруг подумалось, что не так уж и плох колдун. Ершист без меры, как и Ирга, зол на весь свет. Но не плох.

***

Нарядиться оказалось не во что, и Ирга шла, заранее зная, что девки обсмеют и замызганную после тяжёлого дня рубаху, и простенький сарафан. Дома у Блажи наверняка хранилось множество уборов ещё с тех времён, когда сама она была невестой, но взять у несчастной хоть что-то значило уподобиться воровке, разбирающей наряды пока ещё живой покойницы. Ирга выбрала насмешки. Впрочем, косы она расчесала и переплела, брови зачернила угольком, а губы выкрасила бураком. Колдун, и тот глядел, провожая её, с меньшей неприязнью, чем утром.

Колдовка шла по засыпающему Яру и гадала, в чьей же избе притаилась гадина. Окна сияли в темноте, как змеёвкины глаза, хитро перемигивались: не угадаешь! Быть может у Залавы? Девка и верно на рожон только так лезет, яда не может сдержать, стоит Иргу встретить. Нет. Когда Костыль умирал, Залаве рыжуха косы драла. Не она… Шулла или одна из её дочерей? А может сам староста? Никого из них Ирга на Ночи костров не видала, да хорошо ли всматривалась? Соседка Лая? Нет уж. Эта всем что кость в горле, окажись она змеевицей, слишком хорошо всё сошлось бы… Да и на Костыля соседка зла не держала.

Девка шла и не видела, как с нею рядом, шаг в шаг, стелется по земле тень. Тень длинная и гибкая, чёрная, что гадючья чешуя, с пятнами золота на теле. Как заворачивает она вместе с колдовкой к конюшне, из которой доносится тревожное ржание, как петляет меж огородами, как спешит к Медяку – нарочно для таких вот вечеров выделенной полянке подле дома старосты. Так бы и не заметила, да позабытая на лугу кузнецовой матерью козочка тревожно заблеяла. Рябинку почитай все в Яре знали. Никого не осталось, кого бы упрямица ни боднула в бок или к кому не залезла бы во двор и не попортила бы грядки. Оттого пастухи не брали её в общее стадо – убыток один, а не польза. А хозяева привязывали к нарочно для такого случая вбитой в землю железной жёрдочке и вечно забывали про животину. Верно, втайне надеялись, что однажды польстится на неё серый волк. Так вот, когда девка шла мимо, Рябинка забилась и закричала, но размочаленная верёвка не пустила её бежать.

– Эй-эй! Ну ты что?

Ирга кинулась оборонить безвинную тварь от неведомой угрозы, но та заверещала сильнее: коза хорошо видела скользнувшую по траве длинную тень. Ирга к ней – коза от неё. Взметнулся сырой ночной ветер, зашепталась, упреждая об опасности, росистая овсяница. Ирга протянула ладонь к мохнатому узлу на жердине – ослабить, но вдруг отдёрнула руку и развернулась. Тень махнула гибким хвостом и пропала. Колдовка поворотилась снова, в другую сторону, и не уследила, как тень выросла позади, вытянулась ростом с человека, как сверкнули зелёным безлюдским огнём изумруды глаз. Коза села на зад, от ужаса позабыв, как блеять. В её квадратных зрачках отразились болотные огни. Колдовка похолодела. Гадай-не гадай, кем прикидывается змеевица, что толку? Коли встретятся они мордой к лицу, победитель выйдет один. Ирга вся собралась и засюсюкала, не отрывая взгляда от напуганной козы:

– Ну что ты, Рябинка, что ты? Забыли тебя снова? Волкам на съедение оставили?

Осторожно приблизилась, якобы погладить животину, наклонилась… ухватилась за жердь, вбитую в землю, и дёрнула вверх. Откуда бы у девки взяться такой силе, чтобы железо, вбитое обухом, вытянуть руками? Не иначе колдовство помогло! А может от испуга? Словом, вышла жёрдочка как по маслу, а Ирга замахнулась и прочертила ею в воздухе дугу. Коза только взвизгнуть успела, сорвавшись с места вослед за жердиной.

– Ну, тварь, выходи!

Но змеевица была такова. Даже примятой травы после себя не оставила.

Тяжело дыша, Ирга села в росу, притянула к себе и обхватила за шею козочку. Руки, исцарапанные ржавым железом, саднило, пальцы тряслись от страха.

– Ну всё-всё, не бойся. Нету никого. Пойдём…

Колдовка нипочём не ответила бы, себя успокаивает или Рябинку.

Коль уж взялся за дело, бросать его на середине негоже. Забрав Рябинку с луга, надобно и домой её отвести. Не бросать же всякой гадине на съедение? Тем более, кузнецов дом был после луга следующим, по дороге. Ирга хотела накинуть петлю на столбик у забора да и убраться восвояси, но у козы так дрожали от пережитого ужаса ноги, что бросать её никак было нельзя.

– Эй, хозяева! Эй!

В окне горел светец, но отзываться никто не спешил.

– Эй! Добро ваше привела, забирайте! Чтоб тебе пусто было, – пробормотала колдовка и обратилась к козе: – А не лучше ли тебя змеевице скормить, а?

Коза будто бы поняла, заблеяла и попятилась, едва верёвку из кулака не вырвала. Тогда только хозяева выглянули из окна.

Родители у кузнеца были неплохи. Крепенькие и низенькие, они ухитрялись разминуться с любой бедой, да и Ирге, сколько она их знала, худого слова не говорили.

– Кто там Лихо по деревне носит, кому не спится? – грозно вопросил хозяин.

– А ну я метлой! – вторила ему хозяйка.

Колыш и Клава были чем-то обеспокоены.

– Да вот, добро ваше привела, – без обиняков объявила Ирга и поддёрнула к себе верёвку. Коза обиженно мекнула и попыталась боднуть, но девка поймала её за рога.

– Рябинка! – Клава всплеснула руками и через удар сердца выкатилась на крыльцо. – Как так-то?! Позабыла совсем… Негоже, негоже… Благослови тебя Дневное светило, доченька… Ирга?

Слухи по Яру разлетались быстрее мороси, носимой ветром. За день каждый узнал, что перестарок объявила колдуна своим гостем и поселилась с ним в одной избе. Знали и о том, что Змеелов характером дурен, и что мужиков, заявившихся к нему объяснить, как на жабьем острове дела делаются, он раскидал как кутят. Последнее Клава с Колышом знали особенно хорошо, ведь одним из тех мужиков стал их сын – кузнец Буян. Узнав гостью, Клава поменялась в лице. Вырвала верёвку у Ирги и буркнула:

– Без тебя бы справились.

– Да я помочь только…

– Уже помогла! – навзрыд крикнула женщина. – И ты, и колдун твой! Поди прочь, видеть тебя мочи нет!

Ирга ажно отшатнулась и пробормотала:

– Ополоумела, что ли, тётка?

А Клава только поторопила:

– Иди-иди! Поспешай! А не то мужа позову, уж он тебя поторопит!

Тут уж Ирга по обыкновению не смолчала и отбрехалась:

– Ты язык-то попридержи! Я тварь твою спасла, а надо было оставить на лугу. Чтоб к утру только рожки да ножки остались! Не уймёшься, так мне тоже найдётся, кого позвать! А может и звать не придётся – сама прокляну так, что с постели не встанешь!

– Га-а-а-адина! – завыла Клава. – Да я тебя…

Тогда и Рябинка, и сама Ирга предпочли броситься в разные стороны. Одно дело – с молодкой-ровесницей силой меряться, совсем другое со степенной бабой друг дружке косы рвать. К тому ж Клава обыкновенно была добродушна и приветлива. Коли так раскричалась, в самом деле беда могла приключиться. Но спрашивать, что за беда, Ирга не стала. А как спросишь, когда на тебя все восемь пудов бегут да глазами вращают?

Вот в таком настроении Ирга и добрела до Медячка. Строение было дивное – и не изба, и не пустошь, а четыре бревенчатых стены, не соединённые друг с другом, на круглом, как медная монета, утоптанном куске земли. Ни крыши, ни двери, ни окон, лишь кострище посередине в вырытой яме и звериные шкуры, разложенные по кругу – садись, кому любо. Всё это Ирга успела рассмотреть издали: в свете огня хихикающие девки видны были хорошо. Сама же колдовка пряталась в тени и, признаться, не сразу решилась выйти к огню. Наконец стиснула кулаки и пошла к рыжему пламени.

– Ну здравствуйте, славницы, – поздоровалась она.

Поздоровалась, вроде, как подобает, а всё одно вышло, что с насмешкой. Бабы и девки разом повернулись к ней.

Медячок три года назад повелел поставить Первак. Дабы собираться мужиками да советоваться, как быть, коли приключатся невзгоды или попросту понадобится важное дело решить. Но куда как чаще костёр возжигала его супруга – собирала подруг, приносила угощение и питьё да спрашивала, как у кого жизнь складывается: хорош ли урожай, какие сплетни по Яру ползают, довольны ли девки, за кого их родичи замуж сговорили. И как-то всегда выходило, что после таких посиделок проблемы решались сами собою.

– И ты здравствуй, Ирга, – одна за всех ответила Шулла. – Заходи, садись, сказывай, что принесла нам.

О том, что следовало взять с собой рукоделие, рыжуха запамятовала. Да и нечего ей брать было из чужого-то дома. Залава, восседающая одна на большой медвежьей шкуре, не преминула о том сказать вслух:

– А что ей брать-то? Из родного дома ушла к колдуну, своего у неё ничего и нет.

Алое зарево костра облизало Ирге чело. Но прежде, чем она ответила, на Залаву прикрикнула Шулла. На добродушную крольчиху она в тот миг походила всего меньше.

– Твоё дело маленькое! Сиди да помалкивай! – И сразу поменялась в лице, деловито надула румяные щёки, улыбнулась: – Не слушай дурёху, Ирга! Садись подле меня, сказывай. Как жизнь молодая? С кем дружишь, с кем милуешься? Правда ли, что с колдуном живёшь? Уж не женихаетесь ли?

Тогда-то и стало всё ясно. Не для того перестарка приглашали, чтобы поглядеть, хороша ли в рукоделии. И подавно не для того, чтобы дружбу завести. Не с ней. А вот через неё подобраться к колдуну – другое дело. Шулла умна. Если Первак надеялся взять чужака нахрапом, а то и вовсе в драке победить, то жена его подбиралась к Змеелову окольными путями. И так вдруг Ирге горько стало, так безрадостно! И без того она не верила, что вечорки добром кончатся, так или иначе ждала насмешек да уколов, но оказалось, что и на добрый исход надеялась тоже. Ошиблась… А ещё поняла Ирга, что хитреца не перехитрить. Хоть ножом режь, хоть огнём жги, но ей, нахалке и перестарку, яровчанки расскажут не больше, чем чужаку. Ирга проглотила злые слёзы и с усилием улыбнулась.

– Верно говорит Залавушка, нечего мне с собою нести. Все платья да рукоделие я в доме брата оставила. Им с женой мои богатства больше пригодятся. Да и не надобны они. Потому что меня Змеелов с иным приданным взял.

Залава, если уж по правде, девка была пригожая. Крутобёдрая, чернокосая, темноокая, всегда добра да ласкова, всегда приветлива. Оттого, верно, и злилась: к ершистой Ирге, случалось, всё ж сватались, а она всем от ворот поворот давала, а к Залаве – шиш. Только о прошлом годе принёс ей гребень в подарок кузнец Буян, но до того, и то всем известно, пытался водить дружбу с Васильком. Посылал сватов, нет ли – неведомо. Но разошлись без мира, это точно. С тех-то пор Залава Иргу и невзлюбила. Мимо не пройдёт, чтобы не плюнуть ей на подол. И в этот раз тоже влезла.

– Да какое приданное-то у перестарка? Столько годочков без жениха, небось, уже все рубахи погнили да иглы заржавели!

Злость вскипела в животе у Ирги, смешалась с обидой. Оттого было горче, что, несмотря на пересуды, жениха у неё и нынче не было. Окончит Змеелов свою охоту – и поминай как звали. А она, Ирга, останется в Гадючьем яре собирать насмешки да досужие сплетни. Дескать, наигрался заезжий молодец и дёру! Даже колдун с кукушонком не сладил… У Залавы-то плешь на виске заживёт, а Иргин позор лишь умножится.

– Рот прикрой… подруженька, – процедила колдовка. – Не ровен час болячка какая залетит и язык отсохнет.

Случилось ли то по велению рыжухи или само собою, но Залава в самом деле прикусила язык. Да так сильно, что ажно закровило! А Иргу накрыло горячечным задором. И будто бы подталкивал кто-то, шептал на ухо:

«Говори, говори, девка! Всё, что на сердце, выскажи! Пусть знают! Пусть платят!»

Стало быть, Безлюдье повсюду, надо только позвать? Ну так громче, чем нынче, Ирга звать не сможет! Пламя извивалось в колдовском танце, рисуя изломанными тенями по бревенчатым стенам, а Ирга встала подле костра и не то заговорила, не то запела, не то и вовсе заговор начала:

– Долго я терпела, долго не платила вам той же монетой. А и давно стоило бы хорошенько отлупить тех, кто надо мной насмехался!

Страх ожил в каждой яровчанке, что сидела подле костра – в обиженной Залаве, в хитрой Шулле, в Рае, Прасе, Налине и Гае, не рисковавших подать голоса. Страх ожил и вырвался наружу, а тени подхватили его и закружили в хороводе.

Ирга расправила плечи и выпрямила спину, гордо вскинула голову и пошла. Статная, плавная, гибкая, она двигалась подобно зверю, зверем себя и ощутила, выбирающим лакомую добычу среди замерших жирных зайцев.

– Вы меня перестарком величали, кукушонком. Пальцами тыкали и смеялись. В чём я пред вами виновата? Что сиротой осталась? Что спину не гну в поклонах и не терплю жалости? Не тебя ли, Залава, бабка моя, Айра, в малолетстве выхаживала? Не тебя ли от постыдной хвори лечила, когда застудилась?

Залава боялась поднять глаз, но всё одно процедила:

– Я за то Айре белую ленту на палец самолично повязала. А тебе я ничего не должна. Это ты… ты должна мне! Из-за гостя твоего, будь он неладен, Буян с постели встать не может! Того и гляди свадьбы не будет. А всё почему? Да потому что ты влезла, упросила Змеелова в Яре остаться!

Так вот, какая беда приключилась у Клавы и Колыша! Вот почему Иргу разве что не метлой погнали! Видно, не со всех Змееловово заклятье стекает через день, Буяну повезло меньше. Ирга сощурилась:

– Я упреждала тебя. Грозила, что замуж не выйдешь, покуда у меня прощения не попросишь. Так оно и вышло.

– Врёшь ты всё! Нет в тебе колдовской силы, и в бабке твоей не было! Да и… и… – Залава набрала полную грудь воздуха и крикнула: – Да и не бабка она тебе вовсе, ты, кукушкино отродье!

Крик сорвался с губ, оттолкнулся от залитых неверным алым светом стен, полетел по изумрудной темноте Гадючьего яра. Далеко полетел, до самого погоста достал! И там тронул белые ленты на дереве покойной Айры, встрепенул одеяло мягкого мха, разделяющее Людье и Безлюдье. Даже костёр, и тот стал трещать осторожнее в наступившей тишине. А Ирга спокойно и холодно сказала:

– Значит сама напросилась.

И призвала Безлюдье.

Рыжее пламя окрасилось зеленью, взметнуло в небо сноп искр, схожих с болотными огнями. Тени на стенах загустели и стекли на землю, а после впитались в шкуры, на которых сидели девки.

– Матушка, родимая!

Первой закричала толстушка-Налина. Ей-то, на лисьей шкуре устроившейся, всего меньше досталось: шкура ожила и поднялась на четыре лапы, скинула седока и уставилась на Налину пустыми чёрными глазницами, махнула хвостом… Но бросилась не на неё, а на Залаву. Последней повезло меньше. Залава-то в одиночку сидела на большой медвежьей шкуре, плешивой от времени. А медведь тоже ожил.

– Ирга, доченька, остановись! – Шулла быстро смекнула что к чему и, пока остальные визжали да суетились, подскочила к колдовке. – Недоброе делаешь!

Ирга повернулась к сосельчанке.

– Делаю то, что все вы заслужили, – сказала она не своим голосом.

– Ирга, доченька!..

– Я тебе не дочь. Верно Залава сказала: я дочь кукушки. Стало быть, и учить меня, что доброе, а что злое, некому.

Безлюдье рычало в мёртвых пастях оживших тварей, зелёное пламя извивалось в колдовском танце, но всего страшнее было то, что на стенах не осталось ни одной тени. Все подчинились магичке, все рвали и выли, отзываясь на её боль. Лиса вцепилась в ногу Шулле беззубой пастью, стиснула челюсти, медведь поставил тяжёлую лапу на грудь Залаве, а та уже и кричать не могла от ужаса. Глубоко в груди у зверя зародилось рычание. Много ли надо, чтобы отвернуть голову языкастой бабе? Сильно ли потребуется сдавить, чтобы размозжить ей кости?

Ирга смотрела на творящееся безумство и гадала лишь о том, чего хочется больше: убить сразу или погонять врагинь по деревне, упиваясь их криками?

– А как же Айра?!

Упрёк Шуллы раздался будто бы издалека. Ирга с усилием опустила взгляд: гордая жена старосты, умная и хитрая Шулла, стояла пред нею на коленях, двумя руками вцепившись в заляпанный подол сарафана. Шулла не плакала, как другие. Она смотрела твёрдо.

– Как же Айра? – повторила она. – Мать тебя не научила, где добро, а где зло, но Айра-то пыталась! Что бы она сказала на такое?

Шкуры остановились. Замерли, как выпотрошенные чучела, и только тени, прячущиеся под шерстью продолжали беспокойно метаться, от чего казалось, что мёртвые звери глубоко и часто дышат.

Что сказала бы Айра? Да не стала бы она ничего говорить! Старушка за косу притащила бы Иргу домой, и там уже отчитала по всей строгости. Но Айра мертва. А Ирга нет.

Колдовка мотнула головой, сбрасывая наваждение.

– Живите, – сказала она. – Пока…

И ушла, не оглядываясь.