Изба стояла в овраге, прячущаяся в зарослях узловатых яблонь. Прадед кукушат, первый её владелец, не шибко жаловал людей и всего меньше хотел лишний раз их встречать. Оттого, если смотреть издали, дома и вовсе было не видно – лишь убегающая вниз по склону роща. Сначала деревья были высоки, с налитой влагой листвой и раскидистыми ветвями, но внизу, у реки, они хирели и сдавались болоту. Вечерами из оврага поднимался и тянул к избе липкие пальцы густой туман. Детьми Ирга и Василёк боялись его и спешили запереть ставни, защищаясь от зла.

– Что же страшного в тумане? – посмеивалась над ними старая Айра. – То ли дело тот, кто в тумане прячется…

Дети визжали и с головами укрывались одеялом, а после выглядывали и, дрожа от страха и нетерпения, просили рассказать, кто же может прятаться во мгле. И Айра рассказывала, каждый вечер сочиняя новую враку. Про тварей зубастых и когтистых, про летающих и бегающих, про кровожадных и ненасытных… Одно было общее у всех врак: любую тварь можно было победить, взявшись за руки и смело шагнув в туман. Дети засыпали, тесно прижавшись друг к дружке и переплетя пальцы.

На сей раз Ирга спала одна, и никто не сжимал её холодную и мокрую от липкого страха руку. Ей снова снилось, что кто-то выбирается из тумана. Что ползёт меж плесневелыми стволами, что вжимается тяжёлым гибким телом в мох. Чёрная и гладкая, гадюка могла бы походить на сломанную ветку, если бы не была вдесятеро больше самой большой ветки, что мог покорить ветер. Тонкий язык её пробовал на вкус прохладный утренний воздух. Вкус гадюке нравился. Что-то смутно манило её вверх по склону. Что-то тёплое и влажное, что-то, что хочется заключить в кольцо объятий и держать так долго, покуда вся жизнь и весь огонь не перетекут в ледяные жилы змеевицы. Гадюка ползла к стоящей на отшибе избе, и Ирга нутром чуяла её приближение.

Кто-то закричал. Ирга хотела крикнуть в ответ, но в горле пересохло, и заместо крика получился хрип. После проклятого Змеелова и колдунства, что он заставил совершить Иргу, во рту всё время было сухо. Девка откинула одеяло и тихонько села. В избе стояла тишина. Последний месяц Звенигласка едва чутно храпела во сне и, хоть Ирга злилась всякий раз, как думала о ятрови, звук этот странным образом успокаивал. Василёк же спал вообще неслышно, иной раз казалось, что помер, но сестра брата всегда почует, тут не нужны ни звуки, ни запахи. В избе, окромя Ирги, не было никого.

Она спрыгнула с печи, осторожно прошлась по холодным скрипучим половицам и всё же заглянула за занавеску. С тех пор, как Василь надел Звенигласке на запястья свадебные наручи, избу пришлось переделать. Ясно, что, слишком взрослые, брат с сестрой давно не спали вместе, но до прихода в их дом Беды было иначе. Василь устраивался на полатях и, к бабскому позору, всегда пробуждался первым. Ирга же спала на женской половине за занавеской, как заведено в Гадючьем яре, да и на большой земле почти что у каждого народа. Нынче же на полатях устроили Иргу, а бывший женский угол отвели молодым. Неделя-другая, родится Соколок… Ирга ажно содрогнулась, мысленно произнеся имя сыновца. Соколок… Да… Родится младенец – станет совсем тесно. Даже вечно улыбчивая Звенигласка, и та не выдержит, спросит, не пора ли Ирге прочь со двора…

Молодых на месте не оказалась. Ирга зябко поёжилась: одна, запертая в избе, окружённой туманом, она вспомнила не только дурной сон, но и все страхи, что одолевали её сызмальства. Спасибо хоть воды дома имелось вдосталь. Ирга зачерпнула ковшом и сама не заметила, как осушила его до дна. От входа потянуло холодом – сердечко дрогнуло. С детства, напуганные враками, Ирга и Василёк запирались на щеколду, а нынче через приоткрытую щель заползал сквозняк. Девка метнулась закрыться, и тогда только увидела брата, сидящего на влажной от росы ступеньке спиною к двери.

– Вас… – окликнула она, но брат не услышал.

Рыжие кудри Василька золотились заместо рассветных лучей, в низину не достающих. Он слегка покачивался из стороны в сторону и мурлыкал себе под нос давно позабытую братом и сестрой песню. Дневное светило поднималось всё выше, но никак не могло затопить светом тёмный овраг, в котором прятался дом, и туман, чуя, что время его на исходе, становился лишь гуще у нижней ступени крыльца.

– Василёк!

Брат не обернулся. Лишь, кажется, петь стал громче. Зато туман заполз ещё на ступень выше, почти коснулся пальцев на босых ступнях. Ирга распахнула дверь, та стукнула об косяк, но отчего-то не раздалось ни звука. Лишь песня продолжала звучать…

– Вас, пойдём домой! – взмолилась Ирга.

Она наклонилась, тронула брата за плечо. Тот качнулся ещё раз и замер. А у Ирги снова пересохло во рту. Туман, оплетающий ноги Василька, был чёрным. Да и не туман вовсе, а длиннющий змеиный хвост. Кольца сжимались, новыми и новыми петлями захлёстывали тело. Но Василёк словно не видел. Сидел, улыбаясь, и мурлыкал себе под нос.

– Вас! Василёк! Ва-а-а-ас! – Ирга трясла его изо всех сил, кричала и звала… – Вас! Вас, проснись! Проснись, пожалуйста!

Она заплакала и… проснулась.

Холодные слёзы царапали скулы и ныряли в уши. Она лежала на спине, вытянувшись стрункой и таращилась в потолок. Во рту было сухо от ужаса. Ирга хотела вскочить, но запуталась в одеяле и с грохотом свалилась на пол.

– Ирга! Живая?

Первое, что она увидела, – запертую на щеколду дверь. Потом ноги брата и обеспокоенное, круглое ото сна, лицо Звенигласки.

– Серденько, ушиблась?

Ирга натянуто улыбнулась – пересохшие губы треснули.

– Повернулась неловко, – соврала она. – Бывает же. Ровно дитё малое…

Голос у Ирги дрожал, а взгляда она никак не могла оторвать от ног брата. На икрах, пониже колен, темнели продолговатые синяки.

***

Наперво, Первак отослал дочерей к тётке, дабы не совали любопытные носы, куда не просят. После вызвал соглядатая – неприметного дедка усмаря, чтобы доложил, как ведёт себя чужак и чего требует. И, конечно же, чтобы получше рассмотрел покойника. Можно было б и самому сорваться с места, никто бы не осудил. Но прежде следовало понять, что сказать людям. Увидь яровчане, что староста напуган и растерян, как и все в селении, началась бы настоящая буря. А поскольку бури хотелось избежать, Первак решил поступить так, как поступает любой умный мужик – посовещаться с женою.

Шулла надоумила его повременить до утра с суетой. Она, как и супруг, спать не ложилась. Уснёшь тут, когда эдакое Лихо в Гадючий яр пожаловало! Да ещё и Костыль этот… Парня-то жаль, конечно, ну да разобрались бы как-нибудь. А вот что делать с колдуном?

Первак сидел в маленькой сторожке, поставленной во дворе нарочно для таких вот бессонных ночей. Здесь у него имелся и какой-никакой инструмент – руки занять, и припрятанная бутыль медовухи, дабы мысли привести в порядок. Накинув на плечи платок, Шулла спустилась с крыльца и уверенно направилась к кривоватой постройке, кокетливо укутавшейся орешником.

– Не идёт? – спросила она только чтобы завести разговор. И без того ясно, что колдун на поклон к старосте не спешит.

Первак пожал плечами, одновременно убирая в тайничок бутыль, но Шулла придержала его руку. Из-под тёплого платка вынырнули кружки – две штуки. Староста расслабленно выдохнул и позволил жене зарыться пальцами в его бороду, почесать да разобрать колтуны. Стало полегче.

Первую чашку Первак наполнил для зазнобушки, вторую для себя. Отпили. Помолчали. И, наконец, старосту прорвало.

– Это не он Лихо на шее принёс, это само Лихо привело к нам колдуна! Это ж надо, а? Вот только нам этого не хватало…

Шулла сделала большой глоток и отставила чашку, положила крупные ладони на мужнины плечи, размяла.

– Погоди бушуянить. Ещё только рассвет забрезжил. Авось придёт на поклон, как нормальный человек, и всё решите. И от колдуна может быть польза.

– От обычного колдуна, может, и была бы, – пробурчал Первак, но пробурчал, скорее, досадливо, чем зло. Всё ж трудно свирепствовать, когда любимая гладит да успокаивает. – Но то Змеелов…

– Да слухи это всё. Колдун он самый обыкновенный, каковых на двенадцать дюжина!

– Слухи на пустом месте не родятся…

– Зато плодятся потом что крысы. И поди пойми, которая первой уродилась. Дождись Змеелова да поговорите с глазу на глаз. Будет с него толк, сердцем чую, что будет.

От эдаких слов Первак едва не взвыл. Бывают на свете колдовки, бывают волхвы и пророчицы. А есть его жена. Что Шулла не скажет, всё наоборот делается. Сердцем чуяла, что носит мальчика – родила двух дочек. Чуяла тёплую зиму – ударили морозы. Ночь Костров она тоже пророчила мирную, а вона как повернулось.

– Может взаправду стоит переговорить. Ну как нормальный мужик окажется? – Калитка скрипнула, и обнадёженный Первак ажно приподнялся навстречу, но оказалось, то с ночной прогулки возвращается жирный полосатый кот. Староста схватился за кружку с мёдом, но к губам так и не поднёс, лишь стукнул ею со всей дури по маленькому столику и крикнул: – Ну так не идёт же, паскудник!

Медовуха расплескалась, попала на штаны и рубаху, Первак скорее стёр её, покуда жена не заметила, но пятна всё одно остались. Тогда Шулла отодвинула чашку подальше и уселась к мужу на колени – словно одеяло пуховое укутало! Мягкая и тёплая, она умела окружить мужа любовью что двадцать лет назад, что нынче. Разве что держать её стало самую малость тяжелее, но разве это беда?

Первак обхватил её насколько хватило рук и уткнулся носом в пышущую теплом, как тесто всходящее, грудь.

– И за что мне такая ноша… – устало пробормотал он.

Шулла обняла мужа в ответ, а того, что вторая чашка с медовухой полетела на землю, никто уже и не заметил. Она прошептала:

– Кому-то же надо её нести. Вместе управимся. Сердцем чую…

Змеелов не явился к старосте ни с рассветом, ни когда поднялись даже самые заядлые яровчанские лежебоки. Первак с женой успели приговорить медовуху, вздремнуть, проснуться, накормить и выгнать к пастуху скотину, проведать дочерей у тётки: не натворили ли чего? Но колдуна так и не было.

– Что же, – решил староста, поглаживая бороду, в которой прибавилось не так уж много седины за последние годы, – стало быть, пойду к нему сам. Чать ещё не старик, ноги не отсохнут. Если конечно, – Первак нервно усмехнулся, – колдун тому не поспособствует…

– Ну и сходи, – поддержала его Шулла. – И я с тобой схожу.

– Вот ещё! Мало мне одной напасти? А ну как сглазит?

Жена уперла кулаки в пышные бёдра. Туго сплатённая коса её лежала на высокой груди, хвостик покачивался из стороны в сторону, как хвост злющей кошки: сунься – задерёт!

– А с меня как с гуся вода!

Но жена у старосты имелась одна, притом любимая. Так что он крепко поцеловал Шуллу и велел:

– Дома сиди. Пойду мимо Аши – малявок домой отправлю. Ты их, главное, займи получше, чтобы ни продохнуть было. А то улучат момент, и побегут выяснять, откуда враки про Змеелова берутся.

Шулла поджала губы, но перечить мужу не стала. Всё одно ж потом у неё же совета спросит да всё расскажет.

А Первак тем временем переоделся в чистое, подумал-подумал, да и подвязал к поясу ножны с кривым доставшимся от деда-шляха мечом. Управляться с тем мечом, если по правде, он не умел, но слыхал, что всего сподручнее рубить, сидя верхом. Пожевал губами около конюшни, но тревожить старую клячу Берёзку не стал.

Усмарь Лаз к своим годам был слеп, как крот, но, вопреки этому, видел и знал побольше некоторых. Он донёс старосте о приплывшем на утлом судёнышке чужаке, он же рассказал про беду с Костылём и про то, что назвался чужак Змееловом. Едва Дневное светило вступило в свои права, Лаз же доложил, что обосновался Змеелов в доме покойника, ведёт себя как хозяин и убираться восвояси, как, впрочем, и просить у старосты дозволения остаться, не собирается. А коли так, пора уже и самому старосте что-то сделать, а не сидеть на месте. Первак вышел со двора.

– Утречко доброе, батюшка!

При виде Первака старуха Лая расплылась в такой улыбке, какую впору назвать оскалом. И, хотя она сама годилась Перваку в бабки, низенько поклонилась.

– И тебе доброго денёчка, бабушка. – Первак тоже поклонился. – А ты что здесь? Не ко мне ли? Дело какое?

Жила Лая на другом конце селения, почти у самого оврага, где после пропажи кукушки обосновалась добрая Айра, а ходила медленно. Чтобы застать старосту покидающим двор, ей пришлось бы самой подняться ещё до рассвета. Лая замахала руками.

– Что ты, Первак, что ты! Какое у меня может быть дело? Так, кости разминаю…

– Эка, что любопытство с людьми делает! – пробормотал староста.

– Что говоришь?

Первак повысил голос:

– Любопытно, говорю, помогает ли!

– А как же! – Лая подхватила юбки и подбежала к старосте, как молоденькая. И верно, помогает… – Ты мне лучше вот что скажи. Колдун-то к тебе приходил? Ответ держал?

Признаваться, что сам направляется к Змеелову, Первак не хотел, но врать был не приучен.

– Да вот, как раз проведать гостя иду. Узнать, с добром к нам али с худом.

– Как же это может быть с добром, если с него смерти и начались?!

Первак нахмурился:

– Смерти?

– Покамест одна, – старуха заговорщицки наклонилась, – но помяни моё слово: ыш-шо будут!

– Тьфу на тебя, дура, – беззлобно сказал Первак. – Коли заняться нечем, шла бы вон пастуху помогла. Скотина последние дни беспокойная, парень один не справляется. Всё больше проку, чем слухи разносить.

– Слухи на пустом месте не родятся, – прошелестела бабка, а Первак зарёкся когда-либо так говорить.

***

Змеелов нашёлся в избе покойника, как и донёс усмарь Лаз. Видно, ночка выдалась у него та ещё, потому что на окрик старосты никто не откликнулся, а когда Первак вошёл в дом без спросу, обнаружил, что колдун сладко спит на кровати Костыля, свернувшись калачиком, как младенец. Из-за занавески в женской половине доносилось ровное сопение: то никак не могла очнуться от колдовского сна бедная Блажа. Ну да ей и лучше проспать то, что увидал Первак. Покойник, нагой и искорёженный, да к тому ж со вспоротой грудиной, лежал на столе. В избе витал дух смерти, крови и тухлой воды.

Кто знал Первака давно, мог бы сказать, что мужик он тихий да мирный. Но лишь до тех пор, покуда не случится несчастье. Тут-то он за своих становился горой, борода его, с редкими седыми волосками, по-боевому топорщилась, а голос набирал силу. Так вышло и на сей раз.

– А ну, кого это Лихо привело в Гадючий яр?! – гаркнул он. – Ишь, разлёгся!

Он ударил по ставням, кем-то заложенным на ночь, и в дом сразу хлынул свежий солнечный воздух. Кажется, даже мертвец вздохнул с благодарностью вспоротой грудью.

– Ты что творишь, нелюдь?!

Первак было кинулся к колдуну, готовый схватить его за грудки, но тот успел не только проснуться, но и неслышно встать и прикрыть балахоном искорёженное тело.

– Ты что ли староста? – зевнул Змеелов.

– А ты что ли колдун? – не остался в долгу Первак. – Что творишь? Без спросу и дозволения, без благословения волхвы!

Колдун перебил:

– Тебе уже всё донесли или рассказать что?

– Что мне донесли, не твоего ума дело. Рассказывай за себя.

Змеелов хмыкнул: рассказывай так рассказывай.

– Кто я такой, ты знаешь.

Первак кивнул. Кто не знает Змеелова? Вот только о том, что до минувшей ночи считал странствующего колдуна выдумкой, он умолчал.

– Три дня назад я узнал, что в Гадючьем яре проснулась смерть.

– Как узнал? Три дня назад мы к празднику готовились, даже волхва дурного не чуяла.

– Как узнал – не твоего ума дела. – Колдун потянулся до хруста суставов, рубаха задралась, обнажая впалый бледный живот, изрезанный шрамами, и низ торчащих рёбер. – Узнал – и всё. Я спешил. Но обогнать гадюку мне не удавалось ещё ни разу, не удалось и теперь.

– Враки. Ты явился на остров, и сразу нашёлся труп. Откель нам знать, что не ты сам Костыля и убил?

Змеелов ошалело моргнул, обернулся на стол с покойником и моргнул ещё раз. Видно, такая мысль ему в голову не приходила.

– Потому что, убей его я, вы бы не нашли трупа, – просто ответил он. – Ну и ещё…

Змеелов окинул старосту испытующим взглядом: достаточно ли крепок желудком? Пожал плечами и махнул, пойдём, мол. Открыл лицо покойника, на всякий случай, не убирая балахона с грудины, и с усилием повернул голову Костыля. Две точки от укуса, едва заметные с вечера, на впалой щеке проявились сильнее, вокруг каждой виднелся синий ореол. Староста осенил себя защитным знаком.

– Змеи местных не трогают…

– Это была не змея. Это была змеевица.

– Щур, вырви тебе язык! – Но щур просьбу не выполнил, и тогда Первак дёрнул себя за бороду, выдёргивая несколько волосков. Растерянно посмотрел на них, хотел швырнуть на пол, но поостерёгся и бережно спрятал в карман. Мало ли, колдун подберёт? Едва слышно он прошептал: – Нет в наших краях змеевиц! Нет и не было никогда! Да и существуют ли – бабушка надвое сказала!

Колдун времени зря не терял. Успел засучить рукава и умыться из небольшой бадейки в углу комнаты, пригладил вечно спадающие на лицо волосы, но те упрямо вернулись на место. Казалось, он вовсе не слушает бормотание старосты, однако выяснилось, что не упустил ни слова.

– Угу, и всех тех, кого я уже выследил и убил, тоже бабушка насочиняла. Ты небось до сегодняшнего утра и меня выдумкой считал, однако ж вот он – Змеелов. Стоит пред тобой и… – Голодное урчание в животе прервало ядовитую речь, и колдун закончил, задумчиво почесав рёбра: – И, честно говоря, жрать хочет как собака.

Не обращая внимания на Первака, он уже привычно полез по котелкам да кладовкам. Аппетит у Змеелова был знатный: всего-то ночь провёл в доме Костыля, а проредить запасы снеди успел всерьёз. Староста сцепил зубы. Ни поклона, ни спроса дозволения остаться он от колдуна не дождался. Ошиблась Шулла, толку с такого гостя не будет.

– Вот что, – решил Первак. – Сядь да послушай, что скажу.

Окорок, припрятанный в дальней части кладовки, заинтересовал колдуна куда как больше. Он выволок его в кухню и уселся, как было велено. Правда, уселся не на лавку, куда указывал Первак, а за стол, к покойнику. Ещё и локтями подвинул тело, освобождая место для еды. Достал нож и принялся строгать мясо. В Гадючьем яре так только рыбу жрали: большими кусками, не разжёвывая. К чему беречь, если уж чем-чем, а рыбой остров не обижен? Мясо же берегли, доставали по праздникам и резали тоненько-тоненько, чтобы надолго хватило. Первак ажно слюну проглотил от зависти. А колдун, нахально чавкая, указал кончиком ножа на вторую лавку у стола.

– Ну? Говори что хотел.

Сесть подле мертвеца не осмелился бы не то что староста, а и вообще никто. Разве что старая Айра при жизни не боялась и любила говаривать, мол, от покойников урону меньше, чем от живых. Но и выказать испуг никак было не можно.

Первак встал подле лавки и скрестил руки на груди.

– Вот что, милчлавек…

– Вали-ка ты подобру-поздорову? – со смешком перебил его колдун.

Первак нахмурился. Терпение его иссякало скорее, чем вода в Мёртвых землях, о которых рассказывал дед.

– Да, – кивнул он. – Вали-ка. Гадючий яр – остров особенный. Мы здесь все друг за друга держимся и со своими бедами тоже привыкли справляться сами. Без чужаков. Тем более, без таких чужаков, как ты.

– Так уж и держитесь? – сощурился Змеелов.

– Да. Мы – семья. А в семье всякое случиться может. И склоки, и ссоры, и…

– Убийства?

Первак запнулся, но твёрдо закончил:

– И виновника, коли он имеется, мы тоже найдём сами.

Змеелов выслушал, подчёркнуто медленно прожевал и проглотил. Выпуклый кадык на его тощей шее судорожно дёрнулся вверх-вниз.

– Нет.

– Что?

– Нет. Я поймаю змеевицу и убью.

Первак побагровел.

– Кого убивать на нашем острове, мы решим сами! И помощники нам не надобны!

На что колдун спокойно ответил:

– А я и не помощник. Я Змеелов. Я ловлю змей. Не для вас. Не для покойников. Для себя. И я уйду тогда, когда посчитаю нужным. – Он внимательно оглядел старосту. Первак, хоть и был крепок и силой не обделён, отчего-то поёжился. – Или ты попробуешь меня вышвырнуть?

– Убир-р-райся!

– И не подумаю.

– Здесь тебе не будет ни дружбы, ни подмоги. Змеевицу не поймаешь и сам сгинешь! Остров тебя не примет!

– С островом я как-нибудь договорюсь. А друзей мне и подавно не надо. Тем паче из вашего болота.

Тут-то староста и сорвался. Мирным и тихим его знали лишь те, кто не додумался слова худого сказать о месте, где прижился Первак. А место это он любил всем своим огромным сердцем. Руки сами собой сжались в кулаки, а тело бросилось вперёд. Позабыв про меч у бедра, он замахнулся и ударил… ударил бы. Да только в глазах колдуна – чёрном и белёсом, слепом, – вспыхнули зелёные искры. Он не вскочил, не отклонился. Битвы Змеелов не принял. Лишь взмахнул рукой, как будто комара сгонял. Казалось, не коснулся даже летящего в него кулака. Однако рука до самого плеча у старосты отнялась и потяжелела. Тот едва не упал с непривычки. А колдун отрезал себе ещё пласт мяса и, запрокинув голову, медленно погрузил в глотку.

– Уйду тогда, когда сам пожелаю.

Мало кто может выглядеть устрашающе с набитым ртом. Змеелов – мог. Первак баюкал отнятую руку и гадал, вернётся ли та к нему или теперь придётся заново учиться лапти плести левой. Он бессильно крикнул:

– Не будет тебе здесь ничего! Ни встречи, ни доброго слова ни… – униженный, он вцепился в остатки окорока, – ни жратвы!

Закинул кость на плечо, как дубину, и выскочил во двор. А Змеелов положил подбородок на сцепленные пальцы и задумчиво протянул в закрывающуюся дверь:

– Вот разве что последнее меня и напугало.

***

С крыльца староста скатился кубарем и едва не сбил идущего ему на встречу Василька.

– А ты здесь откель?! – рявкнул он, но, узнав сосельчанина, смягчился. – Тьфу, Вас, ты?

– И тебе не хворать, – хмыкнул Василь. – Что, с колдуном уже познакомился?

Староста крутанул торсом – отнятая рука заболталась что верёвка.

– Как видишь! Вот уж не думал, что меня в мои-то годы из дому будут вышвыривать что щеня обмочившегося!

– Ну зато хоть не с пустыми руками… Рукой, – хохотнул Вас.

Только тут Первак понял, что шёл Змеелову показать, кто в Яре за главного, а убрался, один окорок отвоевав, да и тот почти что съеденный.

– От нелёгкая! – Он плюнул под ноги и впихнул обстугыш Василю. – Он мне и не нужен был. От вредности забрал… А ты чего к… этому? Неужто успел уже, погань колдовская, что-то натворить?

Василь смущённо почесал правую руку. Та, хоть и двигалась, но слушалась пока хуже левой.

– Да это как сказать… Я тётку Блажу забрать. Негоже ей в доме с покойником. Пусть бы у нас пожила…

– Это где интересно? Вам троим и так места не хватает, а скоро четвёртый… А знаешь, что? – Первак обернулся на избу покойного Костыля. Изба у него была не сказать что дивно богатая, но поболе Василёвской. Да и за безумной Блажей, оставшейся без сына, присмотр нужен. Он заговорщицки поманил к себе Василька. – Мы лучше вот как сделаем…

***

Имелась у Василька привычка. Дурной её не назвать, скорее даже дельная. Вставал он всех первее, ещё петухи, и те сонно клонили головы, зато Василёк уже и траву накосит, и коней из ночного пригнать поможет, и дров наколет. К вечеру, ясно, первым и носом клевать начинал, но зато хозяином в доме был – залюбуешься!

Ирга же, напротив, ночью при светцах и шила, и вязала, и посуду мыла. Иной раз и светец не нужен был – глаза привыкали к темноте, работалось легко и радостно. Звенигласка всё дивилась: как это брат с сестрой, а словно на разных концах земли выросли?

Словом, когда Ирга свалилась с печи из-за дурного сна, Василёк уже вовсю хлопотал по хозяйству. И, пока сестра толком проснулась, успел убежать ещё по какому-то делу. Потому, пропалывая грядки вместе со Звениглаской, Ирга нет-нет а поглядывала через забор: не мелькнёт ли рыжая макушка?

В их овраг дневное светило приходило поздно, работать было свежо и в полдень, и после, когда остальные яровчане потихоньку прятались в тень. Но то ли дурной сон сказался, то ли то, что добрую половину ночи Ирга провела с колдуном, боясь не то что сказать лишнего, а и вдохнуть, работа валилась из рук. От Звенигласкиного труда тоже толку было мало: ни наклониться из-за необъятного пуза, ни ведро с водой принести. Знай оттаскивала охапки сорной травы. Но и тут оказалась не ко двору.

– Ох!

Беременная сморщилась и схватилась за живот, сорняки так и полетели на землю. Ирга, наперво, вскочила поддержать Звенигласку под локоть, и потом только досадливо выругалась:

– Сказано ж было, дома сиди! А ежели разрешишься мне посередь двора, что делать будем?!

Что было страшнее – роды в неурочный час, не под крышей и без мужа или само явление племянника на свет – Ирга ответить потрудилась бы. Нутром только чуяла, что грядёт нечто, что навсегда лишит её и брата, и родного дома. Звенигласка же знай улыбалась и ласково наглаживала живот.

– Не пугайся, серденько! Толкается Соколок. Хочешь потрогать?

Она взялась за запястье Ирги, но та в ужасе вырвала руку. И, озлившись сама на себя, рявкнула:

– Молчи, дура! А если имя нечистик какой услышит? Себя не бережёшь, так ребёнка побереги!

По-хорошему, вне защиты родных стен и вовсе не следовало говорить, что баба в тяжести. Лихо незряче, зато слух у него – обзавидуешься! И поди потом выпроводи, коли прицепится… А Звенигласку разве заставишь молчать?

Но того больше Иргу напугало другое. Ну как Змеелов ночью сказал правду? Что если Ирга и впрямь переняла колдовской дар? Не от Айры, нет. Добрая старушка всем хороша была, каждому помогала и враки сказывала – заслушаешься! Но дар её был светлыми богами даден, а никак не Безлюдьем. И белые ленты на дереве, что выросло на болотах, лучше всего то доказывали. Но что если мать, которую Ирга и не помнила толком, не просто исчезла, а оставила после себя наследство? Что если отец, которого брат с сестрой в глаза не видали, хранил страшную тайну? Что если Ирга – колдовка? Не ровен час, навредит племяннику, сама того не желая. Или желая?

Звенигласке до тяжких Иргиных дум дела не было, в её светлой головушке чёрные мысли не задерживались. Она виновато улыбнулась.

– Я присяду… Отдохну маленько. – И вдруг позвала так отчаянно, как будто силилась докричаться до другого берега озера: – Ирга!

Рыжуха поспешила вернуться к работе. На Звенигласку она старалась не глядеть и откликнулась едва ли не со злостью:

– Ну чего тебе ещё?

– Спасибо… – стушевалась Звенигласка. – За… за всё спасибо.

Ирга махнула рукой, дескать, не до тебя. А сама подумала, что хорошо бы Гадючий яр проглотил её, как болото глотает покойников. Авось тогда сердце не рвалось бы на части.

А Звенигласка возьми и завой! Крупные слёзы покатились по щекам, небесно-синие очи заволокло тучами. У Ирги сердце сжалось: вспомнила, как вытаскивала из мутной водицы скулящий грязный комочек, над которым надругался не человек даже, а самый настоящий нелюдь. Это ж каким зверем надобно быть, чтобы зажечь в круглых наивных глазах пламень ужаса?

Ирга и не поняла, как метнулась к ятрови, как прижала её зарёванное лицо к груди. Всё ж они с Васильком, хоть и разные были, а из одной утробы вышли, и оба супротив Звенигласкиных слёз ничего сделать не могли… А та вцепилась в Иргин сарафан, словно рыжуха сбежать чаяла, и, глотая рыдания, выдавила:

– Прости меня, серденько! Прости дуру-у-у-у!

– Ну что воешь, что? Не ровен час, соседи сбегутся, решат, режу тебя!

Как так вышло, Ирга и сама потрудилась бы сказать, но скоро они со Звениглаской уже сидели подле узловатой старой яблони, что давно не приносила здоровых плодов, но срубить её не поднялась бы рука ни у Ирги, ни у Василя. В детстве они с братом прятались от Айры в её ветвях, коли натворили чего, а иной раз и вовсе залезали просто так, поболтать босыми грязными ступнями, рассказать друг дружке, какие мысли в голове роятся и о чём мечтается. И вот теперь в тени этой самой яблони Ирга баюкала затихающую Звенигласку, гладила по русым волосам и шептала:

– Всё хорошо… серденько. Я тут. Василька сейчас дождёмся, он за тебя кому хочешь голову отвернёт. Только не плачь…

Шептала, а сама думала, что за неведомая сила заставляет её утешать ятровь. Уж не та ли самая, что когда-то толкнула в озеро, чтобы вытащить на берег измученную чужачку?

Звенигласка всхлипнула:

– Не надо Василька. Я провинилась, мне и ответ держать…

Узкая ладонь замерла на русых волосах.

– В чём провинилась?

Звенигласка вся съёжилась.

– Я как лучше хотела… Он ходил всё, ходил… Вздыхал, спрашивал… А Василёк и не заметил бы, кабы я не указала… А вон оно как повернулось… Ты прости меня, серденько, прости дуру-у-у-у! Окажись ты на болоте с ним вместе, ужас что сталось бы! Я нипочём бы себе не простила!

Ирга закаменела и процедила сквозь зубы:

– О ком говоришь?

– О… о Костыле… – Почуяв, что подруженька боле её утешать не станет, а то и вдарить может, Звенигласка села. Потянулась взять Иргу за руку, но не рискнула, только подол на её зелёном сарафане расправила. – Неужто не замечала, как он по тебе вздыхал? Как гостинцы да подарки носил, как норовил в гости заглянуть, когда ты дома…

И верно: приносил, норовил. Не замечала… Ирга закусила губу.

– Так и что же?

– Ну я и… Василь бы сам не заметил, а я указала. И перед Ночью Костров, когда в баню вместе… Они и поговорили. – Закончила Звенигласка совсем уж шёпотом. – Костыль упросил Василька тебя на праздник не звать. Хотел сам с тобой об руку пойти. Но ты… мы поругались, и ты убежала, и он не успел. А успел бы, ещё неизвестно, кто бы мёртвый на болоте лежал.

– Вот оно как. – Всего больше Ирга хотела накричать на ятрову, а то и садануть промеж глаз, как тому женишку несостоявшемуся, дабы не лезла не в своё дело. Ведь, кабы не она, никто мёртвый на болоте не лежал бы: ни Ирга, ни Костыль. Кабы не Звенигласка, не попался бы никто страшному чудищу из топей, а Змеелов не приплыл бы в Гадючий яр и не открыл бы ей, Ирге, тайну колдовского дара. Она задумчиво повторила: – Вот оно как…

Поднялась и, не отряхивая подола, пошла прочь. Взрыхлённая корнями сорняков земля холодила босые ноги, колкие листья оставляли царапины, но Ирга их не чуяла. Она пересекла огород и пошла дальше. И тут-то, как нарочно, на глаза попался Василёк.

Брат шёл в сторону дома, но не спустился в овраг, а завернул к забору соседки бабки Лаи, окликнул работающего во дворе парня.

– Дан! Поди сюда, дело есть!

Но прежде, чем тот выполнил просьбу, вверх по оврагу взбежала Ирга. Взбежала и с разгону ударила брала в грудь. Тот пошатнулся от неожиданности, но устоял.

– Ты что?!

Девка тяжело дышала, а в глазах её горел такой пламень, какового прежде брат не видывал.

– Вот значит как! – крикнула Ирга. – Нашёл, кому меня отдать, чтобы вашей семье не мешала, да?

Вот теперь Василь взаправду чуть не упал. Он покраснел как рак варёный и понизил голос:

– Ты чего кричишь? Отойдём в сторонку, поговорим…

– Хочу и кричу! Всё надеешься соседям хорошим показаться? А сам-то, сам?! Дан, слышь, Дан! – Дан слышал: уши развесил и дыхание затаил, чтобы ничего не пропустить. На бабку он в тот миг походил так, что не отличишь. А Ирга продолжила: – Представь, Дан, меня родной брат пьянице Костылю продать хотел! Нарочно на праздник одну оставил, чтобы Костыль подстерёг и под кустом повалял! И что же потом, Вас? Надеялся, что после такого я за этого придурка замуж пойду и вам со Звениглаской мешать перестану?

Василёк до того был красным, а тут весь побелел.

– Что несёшь, дура? Под кустом… Да я б и не помыслил…

– Полноте, братец! Костыль сам сказал, как ты его упрашивал меня потискать! А ты что же, приплатил, али эта пьянь за бесплатно меня поругать готов был?

Василь сжал кулаки и тихо-тихо, не пытаясь перекричать сестру, процедил:

– Если он и впрямь такое сказал… Будь Костыль жив, я б сам его убил.

Иргу как ледяной водой окатили. Она сказала:

– Но он не жив. И я тоже могла бы лежать с ним рядом. Всё потому что слишком вам со Звениглаской мешаю. Так зачем ты тогда меня у колдуна забирал? Оставил бы. Кому какое дело, что он со мной сотворит?

Василёк будто бы обрадовался, что нашёлся кто-то, на кого можно выплеснуть накопленную злость.

– Колдуну твоему недолго Гадючий яр бередить осталось. – Он повернулся к Дану. – Первак мужиков покрепче собирает. Все вместе чужака с острова изгоним. А не захочет миром… кости поломаем, в лодку кинем, на воду спустим да и пусть себе небесные пряхи ему судьбу выбирают. Пошли.

Дану только предложи кулаками помахать! Бросил лопату, подвернул рукава, и затопал вперёд Василька. Ирга же удержала брата.

– Что вам колдун сделал? От него, может, острову больше пользы, чем от тебя!

– Чтобы решать, от кого польза есть, а от кого нету, у нас староста имеется. А ты… иди домой. Вернусь – поговорим. Друга подговорил… Придумала тоже…

– Стало быть, мёртвому пьянчуге ты веришь, а сестре – нет?

– Костыль хорошим человеком был. И, если спьяну какую глупость ляпнул…

– А если бы сделал?

– Что?

– Что слышал. Если бы не ляпнул, а сделал? Всё равно все вокруг хорошими были бы, а сестра плохой?

Василь низко опустил голову, будто бы силясь сдержать слова, что рвутся из горла. Но не сумел. Он схватил Иргу за плечи и пытливо заглянул в глаза.

– А чья в том вина? Айру все любили, потому что она добра была. За белыми лентами на её дереве ветвей не видно. А ведь жила она на отшибе и выросла сиротой, как мы с тобою. А ты?

– Что я?

– А ты нарочно супротив себя… супротив нас обоих соседей настроила! Убудет от тебя, если на праздник явишься? Если поздороваешься или с другими девками на засядки сходишь? Сколько раз замуж тебя звали, и что же? Некого винить в том, что тебя никто не любит! Только себя саму! Никто тебя не обижал и никто не желал зла. И мы со Звениглаской тоже слова худого не сказали, хотя, может, ты и впрямь лишняя в нашем доме!

Выпалил – и замолчал, тяжело дыша, как после долгого бега. А Ирга только спросила:

– В вашем доме?

Едва договорив, Василь пожалел о сказанном, но слово – не ручеёк, его в другую сторону не поворотить…

– Ирга, постой!

Она не ответила. Шла быстрей и быстрей, и с каждом шагом решимость её крепла. Ирга направлялась к дому, где когда-то жил Костыль. К дому, нынче присвоенному колдуном. Никто не прогонит Змеелова с острова, потому что, быть может, он единственный, кому нужен яровчанский перестарок.

***

День у Змеелова не задался ещё с вечера. Колдовать пришлось много. Сначала чтобы угомонить местного смельчака. Такие всегда находятся: первыми выходят из толпы, первыми оказываются недовольны, первыми лезут в драку. С мальчишки хватило отнятой руки. К счастью, за сестру он трясся как лист на ветру и, едва колдун пригрозил ей, стал тише воды. Потом откуда ни возьмись выскочила эта сумасшедшая. Змеелов покосился на занавеску, отделяющую кухню от женской половины избы. Разум женщины был слаб, так что над ней пришлось колдовать всего дважды – когда привезли покойника, чтобы не мешала, и утром, вскоре после ухода старосты. С этой надо было что-то решать. Под заклятием баба могла находиться хоть сто лет, но поди угадай, не станет ли волшебный сон для измученного рассудка вечным.

После он колдовал над покойником. Искал всё, могущее указать на происхождение змеевицы: нитки от одежды, крохи земли, запах, вкус… Даже разворотил бедняге грудь и разобрал на мельчайшие частицы яд, что свернул кровь прямо в жилах. Но гадина была хитра – никакая ворожба не нашла убийцу среди жителей деревни. Все следы замела!

Но хуже того оказалась колдовка. Если девка взаправду не знала о даре, то тем хуже, ведь сил, чтобы бороться с ней, Змеелов потратил немеряно. Заклятье, что другого лишило бы воли, рыжая откинула как выловленный из реки дырявый сапог. Когда же колдун подчинил себе тело покойника, девка испугалась до дрожи в коленях, но всё равно дала отпор. Змеелов задумчиво ковырнул пальцем россыпь мелких ожогов на ладони – каждая искра Безлюдья обожгла его, что головешка. Его! Колдуна, имя которого знающие люди боятся произносить вслух, а не знающие вовсе считают вракой! Да, девка попалась, каких поискать… Встреть он её раньше…

Впрочем, к чему думать о несбыточном? Змеелов умылся в третий раз за день, но холодный пот тут же снова выступил на висках. Живот крутило, и колдун отправился поискать съестного, хоть и знал, что всё мало-мальски пригодное к еде без готовки уже употребил.

В дверь забарабанили тогда, когда он раздумывал, потратить ли последние силы на растопку очага или пойти помириться со старостой, дабы тот обеспечил пришлеца всем необходимым. Дожидаться, пока отворят, стучавший не стал, сразу толкнул дверь. На пороге стояла рыжая колдовка. Запыхавшаяся и злая – как и всегда, когда Змеелов видел её.

– Тебя мужики бить идут! – без предисловий выпалила она.

Змеелов устало вздохнул.

– Уже? Что-то в этот раз рано…

Она от удивления разинула рот, и так стала походить на девчонку любопытную, что колдун не удержал улыбки. Впрочем, улыбка его больше походила на оскал, за который девка её и приняла. Но не напугалась и не попятилась, а спросила:

– Не боишься?

– С чего бы.

– Кости поломают, в лодку бросят и от берега оттолкнут, – пояснила она на удивление спокойно.

Змеелов хмыкнул:

– Ну пусть попробуют. А ты что, спасать меня примчалась, лягушонок?

Ирга облизала губы.

– Упредить…

– Не надо было. Теперь на тебя же соседи и озлятся.

Она помялась на пороге, не решаясь сразу переступить, но всё же вошла внутрь и притворила дверь.

– Вот уж не мне того бояться. Меня и так весь Гадючий яр не переносит.

– И как, нравится?

– Что?

Колдун подошёл близко-близко, так, что ощутил запах её кожи. Он был сутул, и наверняка девка только сейчас поняла, что ростом его боги не обидели. Ногтем убрал рыжую прядь, прилипшую к взопревшему лбу.

– Нравится, когда тебя ненавидят? – Ирга не ответила. Змеелов взял её за плечи и отодвинул в сторону от прохода. – Потому что после того, что случится, начнут.

Ирга с силой потёрла лоб, а когда Змеелов вышел на крыльцо, кинулась за ним.

– Что случится?

***

Мужики из окрестных домов потихоньку стягивались к Костылёву двору. Дан, Ржан, Буян, даже дедок-усмарь Лаз – никто не остался в стороне. Вёл их решительный староста. Правую руку он подвязал к плечу, чтобы не мешалась, зато в левой нёс кривой шляховский меч, и только Шулла знала, что меч тот не точили с самого рождения Первака.

Змеелов потёр друг о друга ладони, меж ними сверкнула зелень.

– А вот что, – негромко ответил он на вопрос, на который Ирга уже и не ждала ответа.

Первак, как водится, вышел вперёд и взял слово. Василь стоял с ним рядом, скрестив руки на груди и осуждающе посматривая на сестру.

– Стало быть, так, – начал староста, – гостем я тебя звать не буду, потому как гость ведёт себя иначе. Ты же явился без приглашения, напугал людей, неясно ещё, не убил ли одного из нас. Ты занял дом покойника, изувечил тело и не даёшь честь по чести вернуть его острову. Ты не захотел вести разговора, как подобает любому на твоём месте, а ещё… – Первак дёрнул плечом – скрыть свой позор он не пытался, – отнял у меня руку. Нужно ли что-то добавить, или без того ясно, что лучше бы тебе убраться восвояси?

Змеелов убрал за уши тёмные с проседью волосы и задорно улыбнулся. После завёл руку за спину и, угадав, где стоит Ирга, дёрнул её вперёд и по-свойски обнял.

– Ещё девку похитил и против воли держу, – нахально добавил он. – Надругался вот над ней. Надругался же, да? – напоказ спросил он у Ирги. Та опешила, и колдун ответил за неё: – Не, говорит, это по доброй воле было.

Кто-то хохотнул, оценив шутку, а Василёк так челюсть и уронил.

– Рот закрой, ты!

Он кинулся в драку, но Первак сдвинул брови к переносице, и Дан с кузнецом Буяном удержали Василька. Но раз вспыхнув, тот уже не мог остыть.

– Врёт он всё! Скажи им, Ирга!

Рыжуха из вредности вцепилась в локоть колдуна, склонила голову к его плечу и фыркнула:

– А что, братец, тебе завидно? Сам же жениха мне подыскивал, так погляди, какого я добыла!

Первак осуждающе поджал губы. С нравом рыжухи он тоже сталкивался не раз и не два, знал, что Ирга за словом в карман не полезет, а уж если что-то себе придумала, то её и сама волхва не переубедит. Он закончил коротко:

– Убирайся прочь, чужак. Уйдёшь сейчас – уйдёшь целым.

– Или.

– Что?

Змеелов повторил:

– Я выбираю или.

– Что ж, твоё право, – кивнул Первак. – Парни! Да смотрите, не насмерть…

То, что сталось дальше, битвой было не назвать. Да что уж, знающий человек постыдился бы такое называть и дракой. Яровчанские парни умели махать кулаками, если придётся. Да, мало кто из них знал, за какую сторону меча держаться, и даже Первак, явившийся с дедовым наследством, всё больше не клинком рубил, а норовил достать противника ножнами по темени. Однако ж в потасовке каждый побывать успел. Но не с колдуном.

Змеелов не носил при себе оружия. Захудалого ножичка, и того у него не было. Да и зачем, если достаточно щёлкнуть пальцами, коснуться противника – и тот лишался ноги или руки.

Пахло горелым деревом, зелёные искры вспыхивали и сыпались на землю, где гасли под подошвами сапог. Кто-то ругался, дедок Лаз, от греха подальше, пятился к калитке. Яркий свет – и кузнец Буян упал навзничь недвижимый, только глазами страшно вращает! Тогда-то Ирга уразумела, что добром не кончится.

Первак отмахивался ножнами, не позволяя колдуну коснуться себя, Василёк догадался выставить перед собой вилы. Те же, кто не был так ловок или сообразителен, нападать уже не спешили. Василь теснил Змеелова к стене, и тот, вроде, поддавался. Но в какой-то миг ударил по железным зубцам, крутанулся прямо по древку и хлопнул Васа по плачам. Руки у того сразу обвисли, а Ирга, хоть и злилась на брата, вскрикнула. Насколько сильна магия колдуна? Что если не руку он захочет отнять у человека, а жизнь? Остановит сердце, погрузит в вечный сон… Мало ли, на что способен Змеелов!

– Хватит! – взвизгнула она. – Хватит!

Куда там! Один за другим мужики отступали. Кто с потерями, кто подобру-поздорову. Змеелов же встал посередь двора, слегка прикрыв веки, и из-под них лился зелёный свет. Василь всё никак не успокаивался. Ногами затоптал бы, зубами бы в горло вцепился! А Змеелов ждал.

– ОН МОЙ ГОСТЬ!!!

Никогда прежде Ирга так не кричала. Горло сразу же обожгло огнём, но цель была достигнута: растерявшись, мужики повернулись к ней. Девка прокашлялась, начала говорить, но оказалось, что сорвала голос. Пришлось мужикам шикать друг на друга и подойти ближе, чтобы разобрать шёпот.

– Колдун мой гость! – выдавила Ирга и, вдохновлённая собственной ложью, продолжила: – Костыль в Ночь Костров ко мне сватался! Вас и Звенигласка подтвердят, спросите! И я согласилась! Теперь Костыля… жениха моего не стало, и я прошу Змеелова узнать, что за чудище убило его! Вы не смеете прогонять колдуна, потому что он гость в… в моём доме!

Первак задумчиво почесал ножнами бедро и повернулся к Василю.

– Сестра твоя правду говорит? Костыль к ней сватался?

Вас побагровел, но выдавил:

– Сватался или нет, тому я свидетелем не был. Но… собирался.

Староста досадливо ударил себя по бедру.

– За такого гостя ответ держать – врагу не пожелаешь. Признай, Ирга, колдун заставил тебя то сказать?

Змеелов смотрел на неё пытливо, все прочие – осуждающе. Ирга вскинула подбородок и твёрдо ответила:

– Нет. Я попросила колдуна остаться. Он найдёт гадюку, а ещё… – Лихое чувство накрыло вдруг колдовку. Лихое и сладкое. Она закончила: – А ещё он взял меня в ученицы!

Брови Змеелова взметнулись вверх, но ничем боле он удивления не выказал, а через один удар сердца снова стал спокоен, как омут. Он сказал:

– Как интересно получается! Ты, староста, пенял мне, что не соблюдаю ваших законов. А теперь выходит, что по этим самым законам ты не можешь выгнать меня из Гадючьего яра. Что делать будешь?

Староста ответил коротко:

– Придумаю.

Взялся за ноги лежачего кузнеца, подозвал Дана, чтобы тот помог выволочь его. Один за другим мужики покинули Костылёв двор. Остался лишь Василь. Руки его бессильно свисали вдоль тела, зато ярости хватило бы на десятерых.

– Убирайся прочь с нашего острова! – взревел он. – Никто тебе не рад!

Змеелов невозмутимо пожал плечами:

– Этот остров такой же ваш, как и её. Верно, лягушонок?

Ирга кивнула.

– Да. Иди домой, Вас. Иди. К. Себе. Домой, – отчеканила она.

Ему словно пощёчину дали. Василёк часто заморгал, открыл рот, да так с открытым ртом и пошёл прочь. Немалых сил стоило Ирге не броситься вослед за братом…

Когда двор покинули все, Змеелов медленно и тяжело поднялся по ступеням и отворил дверь. Ирга вошла в дом с ним.

– Ученица, значит? – хмыкнул колдун.

– Ученица. Возьмёшь?

– Жрать готовить умеешь?

Ирга хмыкнула: кто ж в деревне не умеет?

– Ну так иди и приготовь, – гаркнул Змеелов, после чего покачнулся и свалился на пол лицом вперёд.