– Любимый! Любый! Любый мой!

Звали из темноты, но звали не её, и Ирга не стала откликаться.

– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!

Голос звучал знакомо и страшно разом. Неправильно звучал, не так, как должно. Нет, не разобрать! А после и вовсе затих.

Зато стал различим другой.

– Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Мох под её гибким телом поднимался и опускался – дышал. Погост всегда дышит. А колдун ходил вокруг, чертя в изумрудном покрывале тайные знаки, и там, где он проходил, в воздух поднимались зелёные искры.

– Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своём праве, иду, зная дорогу. Иду туда и… там и остаюсь.

– Что… Что ты делаешь?

Голос показался чужим, но всё же голос, а не шипение. И локти больше не липли к рёбрам. Только хвост, длинный, змеиный, так и остался на месте, а кожу на щеках стянуло чешуёй. Но что толку от голоса и рук, когда пошевелить ими всё одно нельзя под колдуновым заклятием? Лишь говорить и оставалось. Умолять? Или сыпать проклятиями?

– Это не я! Это не могу быть я! Я не змеевица! – крикнула змеевица. Кого убедить силилась? Колдуна? Или себя саму?

Змеелов остановился. Ощупал колючим взглядом её хвост, кончики пальцев, увенчанные когтями, чешую… В глаза глядеть избегал.

– Кто же тогда?

Ирга хотела сказать – про Звенигласку, про платок, засиявший зеленью под волшебным зельем. Про синяки на ногах брата. И прикусила язык: у неё-то, перестарка, никого в целом мире нету. А у Звенигласки есть сын. Братучадо… Соколок… Станет кукушонком, лишившись матери. А ятрова, выходит, и не виновна… Но отчего же тогда светилось пятно на старом платке? Быть может, кто другой хватанул и оставил след? Старый ведь. Поносить его успела и матушка и… сама Ирга. И синяки… Ирга ведь в самом деле удержать Василька чаяла, в ногах лечь готова была, лишь бы вспомнил, что не только жена у него имеется, но и сестра… Что же? Ложилась? Держала?

– Но я не убивала никого! – быстро сказала Ирга. Сказала и тут же пожалела.

– Никого?

– Не… Нет, я соврала. Я убила тех четверых в бане. Потому что они заслуживали смерти!

– Купцов было пятеро. И шестой – тот, первый, которого я нашёл на этих самых мостках. Скажешь, не ты?

– Не я.

– Если и так… Четверых разве недостаточно? Такие, как ты, не останавливаются. Будет пятый. Будет и шестой.

– Не будет!

– Ты врала мне раньше, врёшь и теперь.

– Врала… Но не… Любый мой! Послушай!

Змеелов пополам согнулся от беззвучного смеха.

– Любый?! Вот ты как заговорила?

Ирга и в самом деле прикусила раздвоенный язык. «Любый»! Любый не предал бы, едва косу ей расплетя.

– Я тебе поверила. Никому прежде не доверяла, а тебе…

– Зря, – прервал её колдун. – И ты мне. И я – тебе. Лучше б так и остались чужаками.

– Лучше б, – согласилась Ирга.

По её щекам потекли крупные холодные слёзы. Колдун сцепил зубы и отвернулся.

– Седой дурак, – пробормотал он. – Потому ведь ты со мной осталась. Потому ходила след в след, прикидывалась. Чтобы знать, на кого я подумаю. Чтобы заставить меня думать на кого угодно, но не на тебя. Складно… – Он с горечью вспомнил Иргины слова: – Тебе бы враки сказывать.

– Но я не знала! Во снах змей видела… Но не знала! – В глубине болота, под одеялом изо мха скользнуло нечто быстрое, сильное. Живое. Безлюдье ведь показалось колдовке самую малость. Что за твари обитают в нём на самом деле – неведомо. Ирга отчаянно закричала: – Пожалуйста, поверь мне! Я не знала! Я не хочу умирать!

Цепочка тяжёлых шагов замкнула круг в третий раз. Мох расступился, из прорех в ночное звёздное небо потёк зелёный свет. Змеелов остался внутри круга и присел на корточки подле змеевицы. Коснулся её щеки сухой ладонью, покрытой коркой ожогов.

– Не тревожься. В тебе течёт безлюдская кровь, кукушонок. От матери или от отца – того не ведаю, но наследство тебе досталось. Ты отправишься туда, где тебе место. Ты не умрёшь, лягушонок. Будешь жить в Безлюдье.

Страшная догадка окатила змеевицу как ледяной водой после бани.

– А ты?

Он помедлил и тихо-тихо ответил:

– А мне не за чем.

– Нет! Нет-нет-нет-нет! Не смей, слышишь?!

Колдун закрыл глаза.

– Слово моё крепко, воля моя силь…

Звук вышел такой, как если бы кто бросил камень в пустой колодец. А через мгновение отяжелевшее тело вывалилось из залитого изумрудным сиянием круга. Там, за его границей, стоял Василёк. Быстро-быстро вздымающий грудь, с лихорадочным блеском в очах и сжимающий дубину, коей только что огрел колдуна по затылку. Ирга ещё разглядела раздвоенный язык, скользнувший по пересохшим губам брата. А потом болото проглотило её и сомкнуло пасть.

***

«Мир большой, но брат сестру, а сестра брата всегда отыщет и всегда выручит!» – говаривала старая Айра. И он отыскал её, да что толку? Поздно!

– Ирга!!!

Наперво, Василёк бросился на землю, ногтями вспарывая мох. Но тот затягивал прорехи, как ряска чёрные пятна воды – не подобраться. Бил обломком тонкого берёзового ствола, коим так ладно приложил колдуна – попусту.

Ох и давно мучал Василька этот кошмар! Так давно, что, кажется, кошмар он помнил дольше, чем себя самого. В нём Василёк спешил по проваливающимся, выворачивающимся из-под ног мосткам. Спешил, спешил, сам не зная, за чем гонится, но всякий раз опаздывал. А потом в этих снах он упирался коленями в пушистый дышащий ковёр изо мха и рвал его, ненавистный, на части, но всё не мог сладить. На сей раз кошмар поднял его среди ночи и привёл на погост – так силён был. Но Василёк снова не успел.

– Где ты?! Где?! Отзовись, прошу!

Ещё в детстве он решил, что во снах ищет мать. Что её зовёт и всё никак не может дозваться. Кто бы знал, что сон пророческий и что въяве всё куда страшнее. Не мать Вас терял, давно покинувшую его и позабытую, а сестру. Ту, что всех ближе в целом мире, ту, что с ним вместе плакала по маме, что пела колыбельные и перебирала рыжие вихры, когда он просыпался в поту.

Чёрная мутная руда болота мешалась с ошмётками зелени. Густая, тягучая, она пачкала руки до локтей, щёки и лоб, запекалась, что кровь из воспалённой открытой раны, мешалась со слезами. С головой нырнуть в проклятую топь! Сгинуть вослед за сестрой! Но тут захрипел, приходя в себя, Змеелов.

– Её нет здесь, – сказал он. – Она в Безлюдье.

Василёк обмер на мгновение… и переметнулся к нему. Схватил за грудки, до рези в пальцах, до треска рубахи.

– Верни её!

Колдун так и повис на Васильке, то ли не способный, то ли не желающий давать отпор.

– Змеевицам нет места среди людей.

– Она не…

– Что, так близко подобрался и не рассмотрел хвоста? – усмехнулся колдун.

Рассмотрел… То-то и оно, что рассмотрел. Но не всё ли равно, когда родная душа погибает, змеиная она али человечья?

– Верни её! Верни её мне!

– Нет.

– Ты ведь любишь её! Ты на неё смотрел так… так же, как она на тебя! Неужто этого мало, чтобы её спасти?

– Мало.

Змеелов искривил губы. Не улыбка вышла, а судорога, но Васильку и того достало, чтобы взъяриться окончательно. Он швырнул колдуна наземь, как жертвенную куклу, сшитую из тряпья да набитую мясом и творогом. Швырнул и сел верху. А потом бил.

Бил до тех пор, пока кулаки не онемели, а кровь, выступившая на костяшках, не смешалась с кровью колдуна.

– Скинул бы ты меня в болото, – прохрипел Змеелов. Из углов его рта струились чёрные ручейки. – Я бы гнил в топях. Там мне самое место.

Василёк замер.

– Ну! – поторопил его колдун. Будто сам желал сгинуть… – Бей, что ты?! Бей! Отомсти за неё и живи дальше спокойно с женой и сыном!

С женой. С сыном… Вас взял Соколка на руки спустя день после появления сына на свет. Взял и заглянул в глаза – чистые, светлые, синие, как у Звенигласки. Как цветок посреди пшеничного поля.

Если он убьёт Змеелова, то что увидит в его глазах сын?

– Это ты убийца. Я – нет. Быть тебе на суде!

Всё ж ещё раз, самый последний и самый сильный, Василь его ударил. И на миг пожалел о решении.

***

– Любимый! Любый! Любый мой!

От темноты не разобрать, где верх, где низ. Не стало ни Людья, ни Безлюдья. Только голоса – сотни и сотни, разных и с тем вместе в чём-то схожих. Они шипели, кричали, звенели и звали.

– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!

– Помогите! – закричала Ирга. – Я здесь!

Весь мир пропал. Не за что было зацепиться, не к чему потянуться.

– Кто-нибудь!

Она плыла в бесконечной темноте, густой, вязкой, холодной. И ничего у колдовки не осталось. Только крики.

– Я здесь! Кто-нибудь…

От гомона отделился один голос – тот единственный, знакомый Ирге и, казалось, давно позабытый.

– Любимый! Любый! Любый мой!

– Мама! Мама!!!

Изменённый, шипящий, невозможно далёкий, но всё же этот голос был её – рыжей красавицы Бойги, матери кукушат.

– Любимый! Любый! Любый мой! Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!

Из темноты проступили мостки – деревянные, малость подгнившие. Местами они провалились, и в прорехи заглядывало чёрное забвение, а по обеим сторонам от мостков нависала сплошь жаркая дышащая живая мгла. Шагнуть в неё – и уже не выберешься, навсегда потеряешь человеческий облик. Лишь узкая скользкая деревянная тропка не давала свалиться в безумие. Ирга оглянулась: позади мостки утопали во тьме. Впереди же клубился белый туман. Невелика сложность выбрать путь! Колдовка двинулась вперёд.

Белёсое молоко обступило её, проникло в уши, ноздри и рот. Ирга вдохнула… А выдохнула уже в новом месте – на земле. Незнакомой, непривычно твёрдой. На жабьем острове, куда ни сунься, под ногами мягко и влажно, здесь же частой была засуха.

«Большой берег!» – догадалась рыжуха.

А стоило догадаться, проступили и дома вокруг, и деловито прохаживающиеся куры, высокие, не чета островным, крепкие деревья с узловатыми стволами. И скамья, спрятавшаяся ото всех в зарослях орешника.

– Любый! Любый… – слышалось в шелесте листьев.

Девка – молодая, счастливая, влюблённая… Она сидела, положив рыжую голову на плечо любому и прикрыв глаза. А он сидел подле, и Ирга, хоть не видала его ни разу, сразу узнала.

– Батюшка…

Ей не ответили, её и не заметили. Оба они – красавица Бойга и тот, чьего имени Ирга так и не узнала, были лишь воспоминанием. Далёким… и чужим. Давно потерянным в омуте безумия и найденным юной змеевицей случайно. Осмелев, Ирга раздвинула ветви.

– Что смеёшься. Отвечай! – шутливо командовал тот, кому суждено было стать отцом кукушат.

«Красивый», – подумала Ирга.

На деле он не был красив – худощав, долговяз, с выгоревшими на ярком солнце русыми кудрями. Но кто для дочери краше отца? Кудри от него достались сыну, а пальцы – длинные, тонкие, непривычные к тяжёлому труду – дочери.

– Отвечай, – повторил он, – моей будешь?

Бойга смеялась, но тоскливо звучал её смех.

– Обманешь ведь… Обманешь. Как тех, до меня.

Он вскочил со скамьи, опустился на колени перед рыжей красавицей, поймал её ладони и прижал к губам. А Ирга впервые увидала глаза отца – зелёные глаза колдуна.

– Не было никого до тебя, душа моя! Всех позабыл, всех до единой! Только ты! Всегда только ты! Всегда!

Туман развеялся, но не развеялось наваждение, каковым связал Бойгу колдун. Такое же точно, каковым безумная Блажа удерживала покойного Азара. Такое, в котором зачали они сына – проклятого от рождения поддельной любовью.

Снова появились мостки. Чёрное Безлюдье волнами захлёстывало размокшие доски. А впереди клубился туман – серый, словно дым на пожаре. Ирга пошла вперёд, втягивая его ноздрями.

– Мама?

Новое воспоминание. Чужое, но такое важное. Красавица Бойга, округлившаяся, румяная – на сносях. Ирга приблизилась к ней и положила ладонь на живот, обтянутый понёвой.

– Матушка…

Бойга не ответила. Она глядела сквозь призрак дочери вперёд – на приближающийся к покачивающейся лодке берег. А на берегу стоял колдун.

– Душа моя!

Он подхватил её на руки, закружил, поцеловал у всех на виду – нечего ему стыдиться. Это для бабы позор зачать без мужа и родительского благословения…

Колдун наклонился и поцеловал её живот. Глаза его сияли. Колдовской, безлюдной зеленью.

И вновь воспоминание развеялось, как дым после пожара.

Мостки под ногами Ирги, дурно скреплённые, распадались, тонули в черноте. Как тонуло и воспоминание, скрытое в чёрном тумане.

– Постой!

Ирга кинулась в темноту. Кинулась – и упала. Коснувшиеся чёрной воды ступни срослись. Мостки просели, захлебнувшись пустотой. Но Ирга подтянулась на руках.

Чёрный туман заполнил лёгкие.

– Любимый! Любый! Любый мой!

На сей раз она была такой же, какой Ирга запомнила её – с опущенными плечами, чью усталость не мог скрыть нарядный сарафан, в узорной вышитой бисером кике, с золотыми серёжками в ушах. Бойга толкнула дверь избы, и Ирга вползла в дом отца вослед за ней.

И скорей отвернулась, закрыв ладонью рот.

Колдун, бесстыдно голый, нависал над раскинувшейся под ним бабой. Волосы её разметались по плечам, прилипли к налитой крупной груди. Колдун лениво отстранился, потянул на себя одеяло, неспеша вытер пах.

– Душа моя, – спокойно сказал он. – Почто ты тут? А дети как же?

Тогда-то стало ясно, кто оставил подарочек кукушатам. Бойга зашипела, чёрная с золотом чешуя расцвела на висках, щеках и шее. Заместо ногтей на руках появились когти, а ноги стали гибким и сильным змеиным хвостом.

Та, вторая, закричала. Как есть, потная и нагая, она кинулась к окну, а колдун – к полке на стене, где в горшках и бутыльках хранились зелья. Не добежал – Бойга хлестнула хвостом, смахивая все их разом на пол.

Соперница умерла первой. Легко, если бы кто мог назвать смерть лёгкой. Тело её, почти что нетронутое, перевесилось через подоконник, а ветер ласково перебирал белокурые волосы.

Колдун надеялся убежать. Но разве скроешься от разъярённой змеевицы?

– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!

Наверное, она по-настоящему полюбила его. И, наверное, была благодарна за кукушат, так и не узнавших отца. И лишь потому, когда нашла, убила его быстро, разворотив когтями грудь.

Ирга потянулась к матери, но, гость в чужой памяти, разве могла она что-то изменить?

– Мама! Матушка! Мама!!!

Отчаянный крик разорвал морок и на мгновение, на единственное крошечное мгновение, Ирге почудилось, что мама услышала её. Услышала и посмотрела – в глаза, прямо и честно. Но искра разума в том взгляде едва тлела.

Воспоминание, горькое и затхлое, как дым, душило её – не выбраться. И собственный разум вдруг показался ловушкой. Не проще ли вырваться из неё и остаться навечно плавать в чёрном мареве, где нет боли и страха, где кутает пушистый туман, где можно нырнуть в спасительное безумие, как… как Блажа. Как матушка. Ведь иногда груз сотворённого становится так тяжёл, что нарядный сарафан уже не в силах скрыть усталые плечи?

Но чья-то ладонь крепко сжала спутанные рыжие пряди и выдернула из чужого воспоминания, как созревшую репу из грядки. Ирга заревела медведицей и уткнулась в грудь, не разбирая, чья она. Она рыдала долго-долго, и только тёмное беспамятство по обеим сторонам мостков то накатывало, соблазняя забыться, то снова отшатывалось, как волны от берега. Когда Ирга подняла заплаканные глаза, старуха волхвица улыбнулась.

– Поплачь, детка, поплачь. Станет легче.

– Зачем ты вытащила меня, старая? Оставила бы там…

Волхва покачала головой.

– Это не твоя память и не твои ошибки. А себя Бойга уже наказала.

– Если не моя, то чья же?

Змеиный хвост задумчиво всколыхнулся. Часть его лежала на мостках, а часть проваливалась в черноту. Так вот куда уходил хвост отшельницы! Наполовину человека, наполовину змеи…

Волхва заставила Иргу отвернуться от диковинного зрелища и принялась чесать ей волосы когтями, острыми, как зубцы железного гребня.

– Бойги. Моя. Наша. Всех нас. Таких, как мы.

– Значит, и моя тоже?

Сухие пальцы размеренно скользили по волосам – до сих пор сырым после купания.

– Нет. Это память тех, кто отринул человеческое. Дадут боги, и ты никогда снова не окажешься здесь. Никогда не будет тебе так больно, чтобы звериное поглотило людское.

– Но мне больно, – всхлипнула Ирга. – Мне так больно…

– Знаю, кукушонок. Я знаю. – Волхва прижала Иргу спиной к груди, разобрала волосы на части. – Но ты сильная. И людской крови в тебе много. Ты не поддашься, правда?

– Неправда! Мама не справилась и я… я тоже не смогу! Я не хочу! Я убила тех торгашей! Змеелов прав: я чудище!

– Чудище, – согласилась волхва. – Но и человек тоже. Потому выбирайся отсюда.

– Отсюда… Из Безлюдья? Змеелов хотел отправить меня туда…

Волхва засмеялась.

– Вот ещё! Безлюдье никого не забирает против воли, а ты разве хотела туда попасть?

– Мне было страшно, – призналась Ирга. – И я хотела к маме.

– А мама всегда отзовётся. Даже будь она змея.

– Отзовётся… – Ирга разинула рот. – Так это… это она убила Костыля! Мне было страшно и одиноко и… я хотела, чтобы она была рядом!

– Она была. – Волхвица вздохнула. – Но змеиного умишка достало лишь на то, чтобы убить того, кто последним тебя обидел.

– Значит, я не найду её здесь.

– Ты не найдёшь здесь человека, каковым её знала. И себя потеряешь, коли задержишься. Так что, будешь выбираться или так и останешься здесь, жалеть себя да мучаться?

Глаза у волхвицы сверкали хитро – старуха уже знала ответ.

– Как?

– А как выплывают из болота?

Позади, справа и слева мостки тонули во мгле, впереди клубился туман. Ирга запрокинула голову.

– Туда?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Ирга облизала губы.

– Ответь мне только, раз уж ты всё знаешь…

– Не всё. Я знаю лишь то, что знают змеи на острове.

– Змеи в Гадючьем яре везде, – насупилась Ирга, а старуха насмешливо изломила седые брови. – Ответь, если знаешь. Любовь у них… У Бойги и колдуна… была настоящая?

Волхва помолчала. Быстрый хвост перекатился по мосткам, золотая чешуя сверкнула на ушах. Наконец она сказала:

– А разве есть колдовство, которому любовь подвластна?

– Вечно ты говоришь загадками, – укорила кукушонок.

– Для того в волхвицы и идут – чтобы загадки загадывать да враки сказывать. Учись, я ведь не вечна.

Ирга кивнула. И кинула тело вверх, оттолкнувшись длинным змеиным хвостом.