Он нутром чуял, что колдовка сидит рядом. И внутренним чутьём же знал, что она не отошла от него за день ни разу. Потому спросил, не открывая глаз:

– Что ты натворила?

Она отозвалась спокойно. Так, как могла бы отозваться та, другая. Его первая…

– Баня старая. Всё равно перестраивать.

Некого винить. Лишь себя самого. Он показал ей Безлюдье. Он научил её, как обходиться с колдовством. Он создал Ассу из глупой девчонки.

– Это ведь была ты.

Змеелов поднял веки и вперился в дощатый потолок, не в силах перевести взгляд на колдовку. Вдруг она посмотрит на него так же – высокомерно и с жалостью. Так, как смотрела Асса даже тогда, когда клинок рассёк надвое её гибкое змеиное тело.

– И что с того?

Знала. И что спросит, и что укорит. Знала и ждала, заранее заготовив ответ. Ни о чём не жалела.

– Ты убила людей.

– Я приструнила псов. Смерть лучше они не заслужили. Ты знаешь, что они сделали?

Колдун натужно покачал головой. Вся сила Безлюдья, что сумел он накопись за последние дни, излилась в пожар, но её не хватило унять пламя. Ирга была сильна. Ирга родилась колдовкой, а он, Змеелов, выторговал то, что никогда ему не принадлежало. Ему не тягаться с нею. Пожелай Ирга убить снова, и он ничего не сумеет сделать.

– Тогда и я не скажу. Тайна не моя, но я когда-то дала слово её не открывать. И тебе придётся поверить, что те, кто сгорел там, не были достойны иного.

Колдун пошевелился, проверяя, слушается ли тело. Кожа на груди и руках сошла клочьями – намертво припеклась к полыхающим брёвнам. Перевязь больше доставляла боли, чем лечила. Но он ухватился за стену и приподнялся. Ирга сидела на полу подле него. Она тоже не глядела на Змеелова.

– Я верю, – сказал он. – Попроси – и я убил бы их для тебя.

– Тогда почему судишь?!

– Потому что их убил бы я. А не ты.

– Я и сама справилась недурно.

Колдун уронил лицо в ладони.

– То-то и оно, – прошептал он. – То-то и оно…

Не то что каждое движение, даже слово и дыхание причиняли боль. Но боль телесная ничто в сравнении с той, что царапала грудь колдуна изнутри. Он поднялся, усилием воли подавив стон.

– Куда собрался? – сразу взбеленилась колдовка.

Он отрезал:

– Не твоего ума дело.

Отрезал – и мигом пожалел о грубости, но заставил себя не оборачиваться, не глядеть на обиженно изломившиеся брови и губы, которые так хотелось поцеловать. Когда Змеелов вышел из избы, она не стала его останавливать. Лишь наблюдала в окно, как тот ломает об колено дворовую метлу, сооружая нечто навроде клюки. Калечная нога не желала слушаться, пришлось вместо неё унизительно и по-стариковски опираться на палку. Стоило бы хоть обуться, одеться как подобает. Он-то, хворый, не обладал здоровьем яровчан. Того и гляди от сырости сляжет ещё и с лёгочной болезнью! Но отчего-то подумал об этом колдун уже за забором, и как-то мельком, равнодушно. К чему уж о здоровье печься? Теперь…

Яровчане, невесть когда успевшие стать если не друзьями, так хотя бы соседями, любопытно косились на него, посмеивались, но не останавливали и не стыдили. Ну идёт мужик по своим делам и идёт. Может, надобно ему именно босыми ногами по земле шлёпать, местные и сами обувкой до поздней осени пренебрегали. А что заместо рубахи тугая перевязь, так его это дело, колдуново. Может, так и надо. Дотошная старуха, соседка кукушат, оставила грядки и высунулась из калитки. Звали её Лаей, и Ирга отзывалась о бабке со смесью досады и нежности: вроде и в печёнках сидит, но своя, родная. Старуха не выказывала страха перед колдуном с самого его появления, и, день за днём, все заразились этим её беззлобным ехидством.

– Колдун, эй, колдун! Бледный, как мертвяк! – Смолчать Лая не смогла бы, умоляй её сама матушка жаба. Есть вещи, неподвластные даже богам. – Куды тащис-ся? Случилось что?

Колдун отмахнулся. Имейся силы, он ускорил бы шаг, но чего нет – того нет. Поэтому услышал и второй вопрос, в котором промелькнуло беспокойство:

– Может помочь чем?

Отвечать Змеелов не стал. Навряд хоть кто-то в Гадючьем яре мог ему помочь. А того единственного, кто мог, он просить хотел всего меньше.

Деревенская тропка становилась уже и мокрее. Колдун скользил на ней, неловко, непривычно опираясь на палку. Казалось, сам остров заставляет его повернуть назад: клонящееся к горизонту Дневное светило делало тени густыми и жуткими, просыпались болотные твари. По тропинке сновали змеи, и колдун уже не разбирал, ужи или ядовитые гадины. Наконец, тропинка сменилась мостками. Впереди был погост.

Чудное место – болото. Полное жизни, птичьего клёкота, разнотравья днём, ночью оно умирало. Да что там ночью! Стоило солнцу скрыться за облаками, болото окутывал мрак. И вот уже клёкот сменялся скрежетом догнивающих стволов, весёлое журчание родников – тошнотворной отрыжкой тухлой влаги, а на смену деловитым разговорам жаб приходила песня Безлюдья. Диво! Одно и то же болото, а будто разные миры…

Мостки проседали под босыми ступнями, и чёрная вонючая водица накрывала их саваном. Доски скрипели, грозя провалиться и навсегда похоронить колдуна: насытившись дождём после бури, болото разлилось, вспухло как чирий. Вот-вот рванёт, расплёскивая по округе вонючую гниль! Но Змеелов шёл вперёд. Признаться, он и под ноги-то не глядел, втайне надеясь, что сила, ему неподвластная, разверзнет твердь под ногами и поглотит одинокого ссутулившегося путника. И тогда не придётся вновь принимать решение. Такое же страшное, как тогда, в первый раз.

Погост был именно таким, каким колдун запомнил его. Тихий, обманчиво спокойный, манящий… Мягкий мох по обеим сторонам мостков медленно поднимался и опускался – дышал. Чёрные шипы голых деревьев, на ветвях которых испокон веков не выросло ни листика, пронзали тело болота, соединяя Людье с Безлюдьем.

– Ну здравствуй, – с кривой усмешкой произнёс колдун. – Здравствуй, и будь ты проклято.

В лесах, пещерах и болотах граница меж мирами всего тоньше. Но здесь, на жабьем острове, именующемся Гадючий яр, Безлюдье подошло к миру живых вплотную. Где, если не здесь, с ним говорить?

Колдун ступил в бархатистый мох, и тот заколыхался под ногами. Обломок метлы сослужил ещё службу: острым краем Змеелов начертал круг, отгораживаясь им от Людья. Первый – едва касаясь пушистого изумрудного покрывала. И произнёс:

– Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Когда-то давно, когда у Змеелова не было ни имени, ни магии, он не знал заклятья. Оно было ему ни к чему – достало лишь отчаянного желания покинуть один мир и оказаться в другом. Теперь колдун получил силу и знания, вот только счастья они ему не принесли.

Второй круг он прочертил с нажимом, царапая зыбкую поверхность мха, и казалось, что там, внизу, вслед за костылём движется нечто. Живое… А впрочем, болото и было живым, как и сам остров.

– Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своём праве, иду, зная дорогу.

Третий раз был последним. Острый край вспорол мшистое покрывало, и из прорех потёк мертвенный зелёный свет. Безлюдье отозвалось.

– Иду туда и иду оттуда. Слово моё крепко, воля моя сильна.

Он выпрямился, отбросил палку и раскинул руки в стороны. Имейся у колдуна сердце, он считал бы время его ударами. Но сердца у колдуна не было.

Когда выбегает на неверный лёд заигравшийся ребёнок, когда неопытный возница выгоняет лошадей на едва подёрнувшееся белизной озеро, случается так: лёд проседает, неслышно, но осязаемо. Следом звучит треск. А после плеск воды и крик тонущего. Здесь же всё случилось иначе: ни треска, ни плеска, ни звука. Колдун стоял, недвижимый… а через мгновение провалился в чёрное чрево Безлюдья, именуемого на жабьем острове болотом.

***

Грудь пекло. Безлюдный воздух, густой и ядовитый, сам по себе не предназначен для людей, но колдуну пришлось ещё хуже: он очутился в воде. В прошлый раз он пробился к Безлюдью через лес, в лес оно его и вывело, нынче же окунуло в озеро. В насмешку?

Змеелов загребал руками и только радовался краем угасающего сознания, что не натянул сапоги – плыть было малость легче. Наконец чёрное озеро сменилось чёрным воздухом. Лишь зелёные огни, порхающие над водной гладью, указывали путь. Перевязь на груди и руках мешала двигаться, ожоги ныли, но колдун благодарил их за эту боль: если болит, стало быть, он ещё жив. Если можно назвать жизнью его существование.

Берег тоже был чёрным. Как и травы, и виднеющийся вдалеке лес, и небо. Он перевернулся на спину, тяжело вздымая грудь. Прорвался! А ведь до последнего не верил и, может, даже надеялся, что не сладит с заклятьем.

Изумрудные огни, так похожие на глаза Ирги с хитро вздёрнутыми уголками, поднимались от воды в небо, и там становились неотличимы от звёзд. Звёзд?!

Змеелов ажно сел, чтобы быть поближе к небу. Когда он попал сюда впервые, звёзд в Безлюдье не было. И тёплого ночного ветра, касающегося щёк, тоже. А ещё не журчал ручей и не квакали вдалеке лягушки. Безлюдье было мертво, как был мёртв и он сам, нынче же…

– Морок, – процедил колдун сквозь зубы. – Проклятый морок.

Поднялся и, боле не рассматривая подёрнувшееся синевой небо, побрёл к чаще. Остановился, приложил ладони ко рту и крикнул:

– Где ты? Отзовись!

Лес загудел, зашуршал тысячей крыльев неведомых существ, засмеялись колокольцами русалки. Но той, кого искал Змеелов, слышно не было.

Он брёл и брёл, и уже начинало казаться, что лез никогда не приблизится и не позволит чужаку войти. В отчаянии Змеелов рявкнул:

– Ты здесь, я знаю! Ты всегда одной ногой здесь! Покажись, ты… – Он прикусил язык, сдерживая неуместное ругательство. Просить ведь пришёл, а никак не угрожать. – Хозяйка Безлюдья! Покажись! – И тихо добавил: – Прошу тебя…

Тонкие и гибкие девичьи фигурки одна за одной отделились от громады леса, завели хоровод. Мертвянки. Те, кому не нашлось места в Тени, но и среди живых остаться не достало силы. Танцуя там, где миры просачиваются друг в друга, как плесень в избу, они заманивали случайных путников, околдовывали и жрали. Змеелова их танец не мог обмануть, однако кожа мертвянок сияла в лунном свете и… В лунном?!

Колдун запрокинул голову – в небе над ним в самом деле висело надкусанное Ночное светило. Серебристые лучи его отражались в росе на траве, до того казавшейся чёрной. Он бы ещё долго недоверчиво пялился то вверх, то вниз, но из раздумий Змеелова вырвал голосок. Звонкий, весёлый и маленько насмешливый.

– А разве у Людья есть хозяева?

Та, кого он искал, стояла позади. Всего меньше она походила на всесильную госпожу Безлюдья: баба как баба. Волосы цвета дубового корня, с ветвями и перьями, то ли застрявшими, то ли нарочно вплетёнными в косы; платье почти такое, какие носят в Срединных землях, разве что передник вышит не защитными символами, а диковинными рунами, значение которых было сокрыто даже от Змеелова. Но, если приглядеться, становилось видно, что руки у девки не простые, а будто бы наполовину птичьи, заместо ногтей когти, а глаза… Глаза были всего страшнее – звериные, жёлтые. Земля под ногами покачнулась, на миг Змеелов оторвал взгляд от той, что явилась ему, а когда снова поглядел, бабы не было. Развернулся – громада леса уже не темнела вдалеке, а стояла прямо перед ним. Нет, не перед! Сам колдун стоял посередь леса. Могучего, таинственного, молчаливого. Каждое дерево в нём было старше мира, каждый листок пережил многие поколения таких, как Змеелов. Колдун развернулся вдругорядь… Хозяйка стояла на месте как ни в чём не бывало и продолжала насмешничать:

– Есть, спрашиваю, хозяева у Людья?

– Нет, – процедил колдун.

– Тогда с чего быть хозяйке у Безлюдья? Я не владею им, лишь стерегу. И тебе то известно. А что одной ногой…

Она усмехнулась, тепло и грустно одновременно и, не смущаясь, задрала юбку. Одна нога ниже колена у Хозяйки была деревянная.

– В самом деле, одной ногой я всегда здесь, – сказала она. – Потому что за всё надо платить. Так зачем ты тут? Неужто силы, что я подарила, мало?

– Тебе ли не знать, чего та сила мне стоила. Так что уж чем-чем, а подарком звать её не моги.

Хозяйка легкомысленно пожала плечами:

– Цену не я назначала. Вини лишь самого себя.

– Только себя я и виню, – согласился колдун. И заговорил дальше размеренно, делая усилие, чтобы не сорваться на крик или рык. А хотелось! Ох, как хотелось! Ведь то, что воскрешал он в памяти, колдун надеялся навсегда похоронить. – Когда я потревожил Безлюдье в прошлый раз, я приполз к тебе на коленях. Мне нечего было дать взамен, нечем оплатить твою услугу, потому что я лишился всего, что имел. Но ты нашла, что забрать у меня. Сегодня я пришёл к тебе снова, и всё, чем могу заплатить, ты сама же мне и дала.

Хозяйка вскинула брови.

– Вот как, – задумчиво протянула она. – Я нашла?! Но говори, останавливать тебя не стану.

– Поэтому я не торгуюсь. Я прошу… Умоляю тебя о помощи. Забери всё колдовство, что я имею, забери жизнь. Но… – Змеелов осёкся и замолчал. Сверчки завели песнь, русалки очертили их хороводом и снова скрылись в чаще, рябая неясыть пролетела над головой Хозяйки, едва коснувшись её волос крылом, и села на ветвь нависшего над ними дуба. А Змеелов всё молчал, не умея подобрать слов. – Я отдал сердце Безлюдью. Оно больше не бьётся и не способно любить. Но, если бы я мог, я полюбил бы… её. И я отдам все те крохи, что у меня остались, целый век буду платить долг, но… исправь её.

– Исправить? – Хозяйка обошла Змеелова по кругу. Там, где её босые ноги с острыми звериными когтями касались травы, в воздух поднимались золотые искры. – А разве та, о ком ты говоришь, сломана, чтобы я её исправляла?

– Она убила человека. Нескольких людей. Тебе ли не знать, как сладок вкус крови…

– О том, сладок он или горек, ты получше меня судить можешь, – покачала головой Хозяйка. Жёлтые глаза её сверкнули недобро.

– Она не остановится! Раз убив, продолжит! Потому что…

– Потому что Асса не смогла? – перебила его Хозяйка. – Всех по ней судишь?

– Да! – Змеелов рванулся к женщине со звериными глазами, но тут же отшатнулся. – Помоги ей! Помоги, и я заплачу!

– Сам сказал: тебе платить нечем. Всё, что имеешь, тебе дало Безлюдье.

– Тогда прикажи – и я исполню твою волю! Слугой стану! Кого хочешь убью!

Хозяйка показала зубы: не улыбнулась – оскалилась. Скинув вязаный платок, она подняла руки кверху. Прямо сквозь кожу пробились чёрные перья, покрыли плечи до самых локтей. Грозна стала Хозяйка! Не насмешливая девка – грозная богиня! Стала той, кем была с самого начала.

– Чинят то, что сломано!

Голос её всего больше напоминал карканье ворона на погосте. Хозяйка взмахнула руками-крыльями, и земля снова покачнулась. Лес пропал, зато озеро, из которого выбрался Змеелов, подобралось к самым пяткам.

– Не Иргу тебе нужно спасать! Ох, не её…

Она снова взмахнула крыльями, и порыв ветра толкнул колдуна назад. Тот ухватился за воздух, бессильно закричал.

– Вернёшься, когда поймёшь! – услышал он на прощание. Но были ли это слова Хозяйки Безлюдья, или вспышка измученного разума, того Змеелов не ведал.

Брызги перемешались с зелёными огнями, небо и вода поменялись местами, в распахнутый рот хлынула вонючая болотная жижа. Безлюдье схлынуло, как прибой, вновь оставив колдуна и зияющей раной в груди, которую нечем было наполнить, кроме отчаяния.

***

Домой… Колдун сам себе подивился: когда это он стал мысленно называть облюбованную избу домом? Уж точно не тогда, когда велел занести внутрь тело покойника, и не тогда, когда прогнал прочь явившихся его бить селян. То и другое случалось с ним прежде, а вот ершистая и храбрая девка не выказывала желания жить с ним под одной крышей ни в одном из других селений, где Змеелов охотился.

Ирга… Она сделала чужую избу домом. Поладила с Безумной, протопила печь, вымела из углов сор и разобрала хлам, давненько напрашивающийся на костёр. А уж как хороши были блинцы и растягаи! Да что уж, просто воды из её рук принять – и то благо…

– Тьфу ты! – выругался Змеелов.

Как так вышло, что простая мысль снова привела его к меднокосой девке?!

Так или иначе, а домой он вернулся далеко за полночь. И немало порадовался, обнаружив, что окно тускло светилось лучиной: его ждали. Правда, едва заслышав, как скрипнула калитка, лягушонок задула огонёк и нырнула под одеяло – обижалась. И правильно, в сущности, делала.

Обыкновенно Ирга дожидалась его у окна. Вязала, шила или занималась какой мелкой работой по дому. Тихонько, чтобы не разбудить безумную Блажу. Но на сей раз рыжуха лежала, повернувшись носом к стене, и тихонько посапывала. Женскую половину, принадлежащую безумной хозяйке дома, она так и не заняла – спала на широкой лавке подле печи. Колдун же забрал себе мужскую половину и кровать, прежде принадлежавшую Костылю. Он кинул взгляд на эту кровать… А потом вдруг снова перевёл его на Иргу. Она лежала, тесно прижавшись к стене, и казалось, что на ложе слишком много места для неё одной. Змеелов прикусил щёку.

"Размечтался!" – мысленно усмехнулся он.

Твёрдо прошёл мимо, а потом взял и вернулся к постели колдовки. Лёг рядом, обняв её всем телом.

Вот сейчас как рассмеётся ему в лицо. Седой дурак!

Девка вроде напряглась… Но продолжила прикидываться. Спит, дескать.

Осмелев, он положил руку ей на пояс поверх одеяла. Выждал несколько мгновений и потянул ткань. Рубаха Ирги задралась до середины бедра. Ну как устоять?! Едва касаясь, он провёл ладонью от её колена вверх. Теперь точно не выдержит и выдаст себя, погонит наглеца прочь. Её лёгкое дыхание затихло, а после возобновилось, но иначе. Теперь колдовка дышала глубоко и осторожно. Змеелов знал, когда девки так дышат. Знал, и уже ни за что не смог бы остановиться.

Он прижался к ней теснее. Гибкое тело, податливое, целиком в его власти. Пока она притворялась спящей, она не спорила, на кололась, не давала ему отпор. И он давал ей прикидываться, а себе позволял сладкое безволие. Ладонь скользнула под рубаху, губы прильнули к шее чуть ниже уха. От колдовки пахло лесом и сыростью.

Он коснулся её. Так невесомо, что можно было обмануться и представить, будто не гибкие пальцы, а сквозняк рисует диковинный узор. Она пахла желанием. Невыносимым, болезненным, мучительным. Она пахла его желанием, а он пытал сам себя, не позволяя ему воплотиться.

Он придавил её к стене: попалась, колдовка! Не вырвешься! И вместе с тем понимал, что в ловушке оказалась вовсе не девка. Он злился на неё, хотел наказать за то, что сам себя скрутил по рукам и ногам, и мучал её как умел – томил сладкой пыткой, заставлял признать поражение.

– Ох!

Она хотела повернуться, но он не пустил.

– Дай…

Змеелов издевательски ухмыльнулся:

– Что?

Она завозилась, то ли избегая его ласк, то ли, напротив, силясь вернуть былой напор.

– Пусти! – зло потребовала Ирга.

Попалась! Теперь-то он знал, чего хочет колдовка, и намерен был сделать всё наоборот. Она попыталась оттолкнуть его, и тогда Змеелов заломил ей руку, самую малость, чтобы не дёргалась, и коленом заставил развести бёдра.

– Пусти немедля!

– Ш-ш-ш, лягушонок, – горячо прошептал он, – весь дом перебудишь.

– Выпусти меня! – потребовала она снова, но уже тише. Ну как Блажа в самом деле проснётся и помешает им? К чему лукавить? Не хотели этого ни Змеелов, ни Ирга.

– Ещё звук, и говорить мы с тобой будем иначе, – пригрозил он, возвращая ладонь туда, где, сказать по правде, колдовка всего больше желала её ощутить.

– Я тебе лицо съем! – прошипела она. – Немедля!.. Неме… Ох… Не…

Пришлось отпустить заломленную руку и закрыть ей ладонью рот. В глазах у Змеелова потемнело. Не существовало никогда ни змеевицы, ни Гадючьего яра, ни погибших купцов, ни самого колдуна. Было только её тело – гибкое, податливое, горячее. Судорога скручивала её, от стыда горели бёдра и щёки. Она кусалась и лизала его ладонь как верная псица, и Змеелов сам корчился от удовольствия.

– Послушная колдовка… Моя… – торжествующе прошептал он.

Ирга вспыхнула. Она рванулась – в этот единственный раз по-настоящему. Хотела крикнуть нечто обидное и злое, нечто, что поставит поганого колдуна на место. Но в этот самый миг он одним махом развернул её к себе, накрыл рот своим и сделал такое, что Ирга не смогла бы… да и не захотела бы описать.

Она всё-таки закричала, а крик, хоть и приглушённый поцелуем, всё же разбудил Блажу. Но безумная женщина не подала виду. Проснувшись, она уставилась в потолок, а на рябой глади путанного сознания вдруг проступило чёткое и чудесное воспоминание. Она улыбнулась ему и повернулась на бок, прикрыв голову подушкой.