Пятнадцатое марта две тысячи девяносто пятого года. Я стою с окровавленными руками напротив обездвиженного тела жены, у которой роды принял имеющий полевую медицинскую подготовку Проктор, потому что ни одного дееспособного врача во Дворце не осталось в живых, если не считать бессознательного пластического хирурга. Этот час должен был настать, но я всё равно оказался не готов к очередной потере.

После того, что я пережил в сентябре и кем стал всего за одну зиму, мне начало казаться, будто я нуждаюсь в поддержке этой женщины. Однако Олавия всегда была слабенькой, а эта сложная беременность истончила её тело до состояния ломкой хрупкости… Но она не сдавалась. Я приходил к ней каждый день и проводил у её постели ночи напролёт – став Металлом, я разучился спать, – днём слушал её улыбчивые разговоры – как она старалась бодриться и даже выглядеть счастливой ради меня! – а ночами слушал её тихое сердцебиение и сердцебиение ребёнка, растущего в её теле. За месяцы этой мучительной беременности её руки стали такими тонкими, что в солнечные дни я почти мог рассмотреть их на просвет… Она была слишком доброй. То есть, совсем не подходящей мне… Быть может, поэтому я и любил её ещё сильнее в эти последние недели её жизни.

Я говорил Йорун, что смогу спасти свою жену. В ответ Йорун только молчала. Это молчание раздражало меня, но Йорун совсем не боится меня – видимо, знает, каким образом и когда умрёт, и потому не опасается за свою жизнь в моём присутствии, чего теперь не могут себе позволить другие. Из бесстрашных остались только трое: Йорун, Рея и Проктор. То, что теперь происходит с Сольвейг, невозможно назвать бесстрашием – это чистое безумие…

Я не присутствовал на родах, частично ожидая их исход в коридоре, но знаю, что они были крайне сложными: начались в полдень и закончились в первые минуты после полуночи. У нас родилась дочь, хотя Олавия на протяжении всей беременности была убеждена в том, что разродится сыном. Она успела только подержать новорождённую на руках и один раз поцеловать её в лоб. Я сделал прямую инъекцию металлической вакцины в её сердце в секунду его последнего удара, я уверен в этом… Но далеко не все, кому я прежде вколол вакцины во имя их спасения, смогли выжить. Заражённый Вампрагмой Захария не пережил попытку обращения в Металл…

Рассвет наступает медленно, словно затягивается нарочно, чтобы помучить меня сильнее. Я неподвижно стою напротив охладевшего тела Олавии уже седьмой час и слушаю тишину – сердце не выдаёт ни единого боя… Я пытаюсь убедить себя в том, что это вовсе не случай Захарии, что это может быть случай Проктора, который пролежал без прихода в сознание целых двое суток, прежде чем наконец открыл глаза… Но у меня не получается убедить себя. Я знаю: эта всегда казавшаяся мне призрачной женщина всё же растворилась в бурном течении моей жизни, чтобы больше никогда не вернуться к моим не знающим покоя берегам…

Позади меня открывается дверь, в палату входит Йорун. Я не вижу её, но я знаю, что это она, как и знаю, что в руках она несёт моего новорождённого ребёнка. Став Металлом, я стал знать слишком многое – зачем?

– Олавия не обратится в Металл, верно?

– Я не вижу вариантов будущего, в которых присутствует Олавия. Но у тебя всё ещё есть этот младенец, – Йорун передаёт в мои руки ребёнка.

Прислушавшись к младенческому сердцебиению, я всё сразу же понимаю… Слишком слабое сердце.

– Девочка умирает, – Йорун режет меня без ножа. – С таким пульсом твоя дочь не проживёт и недели. Ты можешь отпустить её вместе с её матерью или же оставить с собой.

– Олавия думала, что будет сын. Но на случай, если родится дочь, она также выбрала имя.

– Бе-е-ела-а-я, как ро-о-оза… – знакомой песенкой, певаемой Олавией своему растущему животу, пропела Йорун, отчего моё сердце сжалось ещё сильнее.

– Розалия.

– Розалия, – согласно кивнув, уверенно подтверждает женщина.

– Как мне поступить, Йорун?

– Это должно быть исключительно твоим решением, я не должна влиять.

И тем не менее, сказав так, она же протянула мне автоматический шприц с металлической вакциной. Однако стоило мне его принять, как она повторила:

– Выбор только за тобой.

– С Сольвейг у нас уже есть опыт, Йорун. Не получилось…

– Не “не получилось”, а “получилось, как получилось”.

Я считаю так… С подвергшейся Вампрагме Сольвейг у меня не было выбора. С Розалией был.

Я провёл у колыбели своей никогда не плачущей и лишь изредка насильно кормящейся малышки пять дней и пять ночей. Я не спал, не ел и только слушал трепыхание крошечного сердечка, его медленное, безжалостное затухание…

Я не брал её на руки, боясь, что так будет только больнее отказаться от неё, но и моё отстранение в итоге не помогло мне сделать то, что я должен был сделать – отпустить эту чистую душу вслед за светлой душой породившей её женщины…

В завершении пятой ночи, прислушавшись получше и вдруг поняв, что слушаю самые последние удары этого чистого сердца, я сломался в глубинах своего одинокого горя и… Не отпустил своё дитя из этого мира.