«Мама запретила тебя беспокоить, но ты же не против?»

«Да? Да⁈ Да!»

«Не думай, мы скопили деньги! Уже шестьсот двадцать три рубля…»

«Всё, что папа давал на мороженое!»

«А можно поселиться у тебя?»

«Мы маленькие, уместимся на одной кровати, валетом… по-жалуй-ста!»

Разумеется, я ответил, что без разрешения родителей ничего не получится. А уж лететь несовершеннолетним без сопровождения взрослых аж с Урала на самый юг России, на Крымский полуостров, вообще невозможно. Но на этом беседа не закончилась.

«А если мы все рисунки голой Светки маме покажем?»

Вот же мелкие шантажистки…

«Ну и ладно. Они уже у папы есть. Мог бы сразу сказать, чё ты, как этот…»

На данном размытом вопросе я предпочёл прервать наше высокое родственное общение. Просто потому, что близняшки иногда успешно переходят границы и их нужно ставить на место твёрдой рукой старшего брата. Это не всегда работает, поскольку их двое, а я один, но хотя бы пытаться стоит. Иначе эта парочка на раз меняет и путает берега.

Потом я ещё успел порисовать. Это своеобразный релакс для тех, кто не зарабатывает тысячи с каждого листа, а просто наслаждается самим процессом. В Японии считается, что ежедневное рисование кистью хоть иероглифов, хоть природы, хоть городской суеты в Токио равноценно не дает человеческому мозгу впасть в старческую деменцию.

И где та Япония? В десятке ведущих стран по комфорту и удобству жизни.

Не знаю, почему наше министерство образования так игнорирует уроки изобразительного искусства? По факту сейчас в школах рисование может вести кто угодно — хоть химик, хоть физрук, хоть сторож, — совершенно не обязательно самому уметь рисовать. Ты лишь обозначь детишкам тему: «Изображаем природу», а дальше лови мух до конца урока.

Это позор, господа педагоги! Рисование — важнейший предмет, реализующий способность человека к самостоятельному мышлению и реализации фантазии! Вспомните рисунки Леонардо да Винчи, бывшего не только художником, но и величайшим учёным своего времени! Может, Европе просто не нужны умные люди, именно поэтому рисование везде и гнобят? Судите сами…

Сколько я помню реформ образования, ни одна из них не касалась изобразительного искусства с точки зрения привлечения в школы выпускников художественных училищ. Чиновникам вполне хватало педагогического института! Хотя, положа руку на сердце, скажите, там точно учат рисовать? Так вот, чтоб вы знали, — нет!

Там учат ПРЕПОДАВАТЬ! А это совсем не то что быть художником. Уж простите, наболело! Физкультура, труды, рисование, танцы, пение — в сравнении с алгеброй, химией, биологией, физикой, иностранными языками — все сироты учебного процесса. По ним не сдают экзамены, они считаются ненужными и бесполезными в жизни. Хотя тем же молодым разносчикам пиццы физкультура пригодится гораздо больше алгебры или ботаники…

А ведь если задуматься, то именно эти «бесполезные» предметы являлись гордостью дореволюционных офицерских классов. Правда, туда ещё стоило бы добавить поэзию как искусство стихосложения, обязательное для каждого образованного дворянина.

Вспоминаем Толстого, Верещагина, Римского-Корсакова, Куприна, получивших военное образование, но тем не менее ставших культовыми вершинами русской культуры. Они, как никто, имели представление о реальной службе, о тяготах и лишениях, но всё равно показывали, как настоящий человек становится самим собой даже в тисках армейского мундира. Они были гениями, несмотря ни на что! Судьба-с…

…В общем, к обеду я вышел в сад вместе со всеми. Никто из нашей скромной четвёрки не игнорировал старого Сосо, расставляющего тарелки на мраморном столе. Сегодня подавали рыбу по-средиземноморски с овощами, большие турецкие маслины, крымские персики размером с кулак и белое вино. Да, то самое, что, по словам Денисыча, очень полезно в жару, разжижая кровь и способствуя поднятию иммунитета. Хотя как по мне, то проще пить обычную воду с лимоном.

Пока мы молча и не глядя друг другу в глаза расправлялись с обедом, хромоногий сторож сделал одно громкое заявление:

— Бог ждёт!

Все привстали, и даже наш деловой полиглот попытался привести себя в вертикальное положение.

— Одного Грина.

Я пожал плечами: в конце концов, если успел поесть, почему бы и не прогуляться до кабинета директора. Не помню такого случая, чтобы меня да и других вызывали без дела, просто так или от скуки. Причина есть всегда. Старик Сосо шёл на шаг впереди, хотя дорога мне и без того прекрасно известна. Читай про ниточку — не ошибёшься!

— Заходите, — раздался голос шефа, когда я постучал в дверь.

— Вызывали?

— Скорее, приглашал, — Феоктист Эдуардович подал мне руку, одновременно указывая на сидящего на стуле гостя. — Мой старый добрый друг и в чём-то даже родственник, Мореманов Пётр Павлович. Прошу любить и жаловать. А это Александр Грин, наш новый искусствовед.

— Так мы встречались, в Феодосии, — без улыбки напомнил тот, также протягивая мне широкую ладонь. — Можно просто Батька.

— Да, — кивнул я, — встречались, но представлены не были. Так чем могу быть полезен?

На этот раз высокий бородач был одет в свободный свитер и чёрные джинсы, бородатое лицо его казалось властным, тяжёлые седоватые кудри словно выкованы из нечищеного серебра, а в уголках губ блуждала насмешка.

— Александр, мы тут слегка… не сошлись во мнении с вашим уважаемым начальством. Так вот, не могли бы вы послужить арбитром в нашем споре?

— Пожалуйста, но смотря о чём речь.

— Я настаивал в разговоре, что у меня в музее лучший специалист по истории искусств за все эти годы, — торопливо пояснил шеф, — а наш гость…

— Предлагает небольшую игру, — перехватил инициативу Мореманов, разворачивая ко мне директорский ноутбук. — Взгляни, что ты можешь рассказать об этом полотне?

На экране красовалась репродукция картины «Прощание Пушкина с морем».

— Ну, не слишком много. Впрочем, эта вещь имеет свою историю, — уверенно начал я, не совсем понимая, к чему всё идёт. — Мы видим великого поэта Александра Сергеевича Пушкина на камнях, во время шторма. Пушкин был в Крыму и любил его. Якобы именно в тот момент, что изображён на картине, он сочиняет свои бессмертные строки: «Прощай, свободная стихия…» Что и послужило вариантом названия, но…

— Мы всё внимание…

— Но многие спорят, где именно находится то самое место.

— Гурзуф, — охотно подсказал наш гость. — Продолжай, парень, ты нас заинтриговал.

— Так вот, к сожалению, «Прощание с морем» часто приписывают кисти одного Репина, хотя по факту у этой картины два автора. Бушующие волны писал старый Иван Айвазовский, а достаточно молодой в те годы Илья Ефимович, как он сам выражался, лишь «намалевал Пушкина». Меж тем картина имела успех. Тем более что Айвазовский лично два или три раза пересекался с Пушкиным, а после его трагической дуэли всей семьёй помогал его вдове.

— Весьма неплохо, Грин, весьма, — ободряюще подмигнул мне шеф.

— Хотя известны ещё четыре картины самого Айвазовского, изображающего всё того же поэта на берегу моря. Но увы, они непопулярны. Всё-таки великий пейзажист не очень хорошо изображал людей. А Репин — это Репин! Он в пейзаже не очень, но человека рисовал невероятно! Не только внешность, но и саму суть души.

— Я выиграл, он всё знает! — Феоктист Эдуардович полез в ящик стола за вином.

— Погоди, братишка, — задумчиво поглаживая бороду, любитель азартных игр остановил его одним взглядом. — Всё это очень познавательно, но, может быть, просто прочитано и выучено. Теперь вопрос! Молодой человек, а способен ли ты, глядя на картину, сказать, что лежит на дне?

Вот тут он меня поймал. Что там на дне⁈ Да что угодно! Камни, песок, ракушки…

Всё-таки нас учили разбираться в том, что конкретно изображено на картине или рисунке, обязывали знать причины и поводы, из-за которых то или иное произведение искусства создано именно таким, а не иным. В конце концов, иногда даже тому, что «хотел сказать автор». Но не более!

История искусств — достаточно точная наука. В ней может изменяться оценка, например, греки и римляне восхищались культом человеческого тела, а в мрачное Средневековье эти скульптуры варварски разбивались церковниками как символы язычества и греха.

До начала двадцатого века женщинам на картинах запрещалось рисовать волосы в неподобающих местах. Революционные матросы выкалывали штыками глаза царя Николая на портретах Валентина Серова: «Смотрит, собака, будто живой!» Много чего страшного диктовали политика, вера и общественное мнение. Но всё это можно и нужно учить! А как знать то, чего нет в книгах? Каким образом…

— Минуту, — опомнился я, когда поникший Феоктист Эдуардович уже убирал бутылку обратно. — «Прощание с морем». Прощание! Что люди, приехавшие на море, делают на прощание? Кидают монетку! Допустим, и Александр Сергеевич тоже мог бы…

Мореманов впервые улыбнулся, хмыкнул и выложил из кармана медный царский пятак.

— А он выиграл, — второй раз и теми же словами похвалили меня.

— Грин, спасибо и вы свободны, — важно кивнул мне директор, довольный, как сибирский кот, угнавший с молокозавода цистерну сметаны. — Нам удалось отстоять честь «Херсонеса», в очередной раз подтвердив наши права на сокровища «Дочери Посейдона», которые кое-кто, не будем указывать пальцем, вновь пытался зажилить…

— Это действительно та самая монета, которую Пушкин бросил в море, — не обращая ровно никакого внимания на речи моего шефа, бородатый Батька встал и протянул мне пятак. — Он не был богат, такие поэты редко швыряются золотом или серебром. Но возьми это на память. Я умею проигрывать.

Разумеется, отказываться было глупо. Я поблагодарил, взял и зажал монету в кулаке. Уточнил, есть ли ещё ко мне вопросы, и, получив ответ: «Спасибо, больше ничего», откланялся.

— Будут проблемы — брось пятак в море! Чем смогу, помогу, — донеслось мне вслед через дверь.

Кстати, не уверен, действительно ли кто-то это сказал или мой мозг сам на эйфории решил продолжать упоительные морские сказки. Рисковать блужданиями не улыбалось ни разу, поэтому считалочка мне в помощь, и вот за поворотом знакомый коридор наших комнат с открытым выходом в сад. Там я застал одного лишь усталого Земнова, сидящего за ноутбуком. Светлана уже ушла к себе, у неё полно бумажной работы, а где шляется Денисыч, никогда не знает никто, даже он сам.

— Покажи, — по ходу моего рассказа сразу заинтересовался великан. Пятак на его ладони выглядел как копейка на лопате. — Что ж, это оригинал, тут не поспоришь. Судя по состоянию монеты, она долгие годы пролежала в морской воде, подвергалась щадящей чистке и в целом выглядит достойно. На антикварных торгах можно получить несколько тысяч рублей. И ровно вдвое больше тысяч в евро, если ты докажешь, что она принадлежала именно Пушкину.

— Вряд ли это возможно…

— Вряд ли, — согласился Герман. — Друг мой, я бы посоветовал тебе сохранить этот пятак как память. И что там на прощанье тебе послышалось?

— Брось его в море — помогу, чем смогу, — повторил я. — Но ни за что не ручаюсь, мало ли…

— Тем более сохрани, — уверенно повёл бровями наш специалист по металлам и мрамору. — У нас здесь хорошая зарплата, плюс премии, мы не платим за еду и кров. Ты не беден. Не продавай эту вещицу.

Я согласился. Хотя, если честно, и не собирался ни разу. У меня ещё никогда не было собственной антикварной монеты девятнадцатого века, а уж тем более, возможно, принадлежавшей великому русскому поэту. Как говорили древние, а с ними особо не поспоришь, аlterutrum[13].

Пока мой здоровенный друг продолжал рассуждать о тонкостях в диагностике и оценке самых простеньких монет, начиная с древнегреческого серебра и вплоть до золотых червонцев советской власти, я, несколько подутомившись поднимающейся жарой, вдруг поймал себя на том, что, кажется, начинаю засыпать прямо за столом. Ну то есть мы продолжали беседу, а тем не менее…

Наш сад начала затапливать вода. Все выбежали из помещения наружу. Директор кричал в голос и куда-то исчез. Гребнева вышла из своей комнаты по колено в воде, задрав подол едва ли не до подбородка и коленом толкая впереди себя надувную лодку.

Я кинулся ей на помощь, но сзади на моих плечах повис верещащий Денисыч. Скинуть его не было никакой возможности, пришлось тащить на себе. Герман что-то кричал, но его голос тонул в грохоте волн, разбивающихся об ограду нашего сада.

Мне удалось помочь Светлане влезть в лодку. Мимо проплыли два довольных собой добермана, брызгаясь и фыркая, как два чёрно-оранжевых дельфина. Вот уж кто-кто, а эта парочка явно наслаждалась потопом. Причём их хозяйки нигде видно не было, но наверняка Мила Эдуардовна уже летела отсюда куда подальше на голубом вертолёте МЧС.

Вода поднималась…

Денисыч кричал мне прямо в ухо:

— Бро, ты чё⁈ Чё с тобой, зёма? Саня, я тут, тут, вернись, мы тонем, мы…

Собственно, эти вопли и бесцеремонные пинки локтем в бок вернули меня в реальность.

— … мы тебя одного ждём! Светка нервничает, злая вся. Скажи ей, что я тебя не поил! Ты сам устал, такое бывает. Чё сразу я виноват?

— Александр, что с вами? Вы спали как убитый!

— Нормально он спал. Я старался не стучать клавишами, каждый человек имеет право на отдых и сон в неожиданном месте. Тем более что по монете мы всё решили.

Когда я открыл глаза, на меня с нескрываемым волнением и заботой смотрели три пары глаз. Одни суровые, другие любящие, третьи мутноватые от винишка. Значит, всё в порядке, я дома, в родном ЧВК «Херсонес». Как же хорошо-то, а…

— Это наш шанс! Наш шанс!

— Чуть спокойнее, дорогой, ты слишком сжимаешь мне руку.

— Я на эмоциях, прости! Но ты должна понять…

— Да, да, конечно, говори.

— Если струну взяла Геката, а мы знаем, что она у неё, то нам нельзя оставаться пассивными наблюдателями!