Нам очень мало известно о жизни, привычках и даже внешности Мэри Саймеринг (Mary Simering). Автор должен признаться, что не сумел отыскать её изображения, а потому нам остаётся только догадываться о том, как выглядела женщина, с именем которой связана завязка самой, пожалуй, необычной криминальной истории Чикаго XIX века. До нас дошли только какие-то обрывочные данные, связанные с этой женщиной. Например, мы знаем, что она была «довольно молода» и привлекательна, и в 1897 году за 12$ в неделю работала горничной в огромном доме крупного чикагского предпринимателя Адольфа Лютгерта (Adolph Luetgert). Это был внушительный особняк в 2 этажа с высотой потолков по 4 метра, с внушительной мансардой на 5 комнат и подвалом, в котором полуэскадрон гусар мог бы устроить манеж для тренировки лошадей. Это внушительное здание Мэри Саймеринг убирала в одиночку, поскольку её работодатель деньгами не разбрасывался и считал, что для поддержания порядка в доме будет достаточно единственной горничной.

Оценивая события той поры, мы можем с полным основанием утверждать только одно — Мэри была хорошим человеком: внимательным, заботливым и очень ответственным. И именно в силу этих черт своего характера она обратила внимание на то, что хозяйка особняка — Луиза Лютгерт (Louisa Luetgert) — не появилась 2 мая, чтобы переброситься с нею парой слов. Обычно хозяйка находила время на общение с горничной — это было необходимо хотя бы для того, чтобы дать распоряжение о предстоящей в течение дня работе: последовательности уборки комнат, очерёдности перестила постельного белья, смене и чистке чехлов на мебели, стоящей на открытом воздухе, и тому подобном. Работы у Мэри Саймеринг было много, поскольку семья Лютгертов сравнительно недавно переехала в дом № 1501 по Эрмитаж-авеню (Hermitage avenue, но эту трассу также называли Хендерсон-авеню (Henderson avenue), и именно второе название закрепилось с течением времени). Необходимость обживать огромный особняк и что-то в нём постоянно мыть и начищать приводила к тому, что горничная виделась с Луизой Лютгерт ежедневно и даже не по одному разу.

Но не 2 мая…

Помимо хозяев особняка — Адольфа и Луизы Лютгерт — в доме проживали 3-е детей — старший, Арнольд (Arnold), был рождён в первом браке Адольфа, и на описываемый момент времени ему уже перевалило за 20, а мальчики помладше — 11-летний Луис (Louis) и 5-летний Элмер (Elmer) — являлись общими детьми супругов.

Поговорив с Луисом, горничная узнала, что накануне вечером всё в доме было как обычно. Луиза Лютгерт уложила детей немногим позже 10 часов вечера, но у кровати Луиса задержалась — сын рассказывал ей о посещении цирка. Женщина вышла из его комнаты около 11 часов вечера и отправилась наверх в свою спальню. Однако горничная, войдя в спальню хозяйки дома, обнаружила, что постель Луизы осталась не тронута, стало быть, женщина в неё не ложилась. Это выглядело довольно странно, но именно в ту минуту Мэри не придала особого значения данному обстоятельству. Мэри Саймеринг в течение дня убирала в доме и практически забыла думать об отсутствующей хозяйке, но появление Адольфа Лютгерта (Adolph Luetgert), заскочившего домой буквально на пару минут в середине дня, побудило горничную поинтересоваться, где сейчас находится Луиза.

Адольф на ходу бросил что-то вроде «она, вероятно, отправилась навестить кого-то из своих друзей» («She has probably gone to visit some of her friends») — во всяком случае, именно так Саймеринг впоследствии воспроизводила ответ главы семейства. Фразу эту можно было истолковать таким образом, что Луиза ушла совсем недавно, то есть уже утром или днём 2 мая, но горничная к тому времени уже знала, что хозяйка не спала в своей кровати. То есть ответ Адольфа ничего не объяснял.

Мэри Саймеринг не оставалось ничего другого, как пожать плечами и продолжить свою монотонную работу. Благо работы было много!

К этой же самой работе она возвратилась на следующий день 3 мая. И снова горничная не увидела Луизу Лютгерт, а между тем Мэри Саймеринг необходимо было получить от хозяйки дома кое-какие указания по перестилу белья. Выдача чистого постельного белья для перестила и учёт использованного являлись прерогативой хозяйки дома, поскольку услуги прачки были платны, и Луиза, рачительная немка, была крайне дотошна во всех деталях, связанных с постельным бельём. 3 мая постели остались без перестилов, и никто из детей не мог ответить на вопрос горничной, когда же появится мама.

На следующий день — 4 мая 1897 года — ровным счётом ничего не изменилось. Адольф Лютгерт с раннего утра умчался на свою колбасную фабрику и не показывался целый день. По дому беззвучно слонялись дети, и даже самый младший Элмер (Elmer) был непривычно тих… Появлялись и исчезали разного рода люди — бригада грузчиков втащила громадный короб с новой люстрой, на кухню привозили мясо, зелень и молоко. Однако некому было взяться за выпечку булочек и хлеба — этим традиционно занималась сама Луиза, и повариха не касалась приготовления свежего хлеба.

А вот теперь хлеб и выпечка закончились.

Всё это выглядело очень странно и даже подозрительно. Мэри Саймеринг встревожилась до такой степени, что решилась действовать самостоятельно. Обращаться за разъяснениями к Адольфу Лютгерту было бы верхом неблагоразумия — тот являл собой типаж мужчины умного и даже ушлого, энергичного, острого на язык, и что-то подсказывало горничной, что её расспросы он воспринял бы в штыки. Попытка задать ему неудобный вопрос вполне могла закончиться для Мэри не просто бранью, а увольнением. Поэтому горничная решила зайти с другой стороны.

Вечером 4 мая она написала письмо Дидриху Бикнезе (Diederich Becknese), родному брату Луизы Лютгерт (последняя в девичестве также носила фамилию Бикнезе). Мэри знала, что Луиза была очень привязана к брату, с которым они вместе провели детство и отрочество в Ганновере, а потом в ноябре 1872 года на борту парохода прибыли в Соединённые Штаты Америки. Как-то Луиза в разговоре с горничной обмолвилась, сказав, что брат всегда придёт ей на помощь и защитит в любой ситуации. И вот теперь — 4 мая 1897 года — Мэри решила, что такой момент настал и Дидриха Бикнезе следует попросить о помощи.

Дидрих с большой семьёй проживал в сельском районе Солт-крик (Salt Creek), расположенном приблизительно в 15 км западнее границы Чикаго. Чтобы узнать его адрес, Мэри Саймеринг пришлось залезть в письменный стол Луизы и покопаться в её бумагах. Поступок этот, конечно же, нельзя назвать красивым, но горничная была уверена, что у неё есть веские основания так поступить.

Узнав адрес Дидриха Бикнезе, женщина написала ему небольшое — буквально с дюжину предложений — письмо, содержание которого осталось нам неизвестно. Сам Дидрих никогда его не показывал и на него не ссылался, не желая впутывать в грязную историю незнакомую ему неравнодушную женщину. Но сама Мэри Саймеринг впоследствии признавала факт написания небольшого письма, в котором она постаралась передать адресату ощущение тревоги за судьбу Луизы.

Цель послания была достигнута. Получив его 5 мая, Дидрих проникся осознанием серьёзности ситуации и засобирался в дорогу. В описываемое время — то есть в мае 1897 года — Дидриху Бикнезе уже исполнилось 40 лет [он родился в феврале 1857 года]. После переезда в Штаты в ноябре 1872 года он почти 8 лет ждал натурализации. Хотя Соединённые Штаты считались «страной иммигрантов», на самом деле процесс получения гражданства даже в условиях характерной для последней четверти XIX столетия лояльности к приезжим был весьма непрост. И совсем не быстр. Дидрих явно тяготел к тихому деревенскому укладу жизни и фактически всю свою жизнь на территории США провёл в небольших городках в Иллинойсе. Бракосочетавшись в возрасте 26 лет — женой его стала 20-летняя Луиза Софи Рэйб (Louise Sophie Rabe), из хорошей немецкой семьи — Дидрих быстро превратился в чинного отца большого семейства. За неполные 12 лет — с августа 1884 года по май 1896 — в браке родились 7 детей (4 дочери, 3 сына). И всё в жизни Дидриха обстояло, в общем-то, неплохо, но незадолго до описываемых событий у него был диагностирован туберкулёз. Лечить эту болезнь в те годы не умели, и даже в самых богатых странах мира смертность от туберкулёза входила в пятёрку основных причин смертности населения. Известие о грозной болезни, конечно же, неприятно поразило Дидриха, но к его чести следует сказать, что духом он не пал и сохранил свою активность и энергию.

Примерно так в 1897 году выглядел Дидрих Бикнезе.

Испытав искреннюю тревогу по прочтении письма Мэри Саймеринг, мужчина без долгих колебаний и промедлений отправился в путь. Но не один! С Дидрихом поехал его друг и племянник 22-летний Фред Миллер (Fred Miller), сын другой сестры Дитриха по имени Вильгельмина. Фред мог быть полезен как свидетель разговора, обещавшего быть весьма нелицеприятным. Ранним утром 7 мая мужчины уже стояли на пороге особняка на Эрмитаж-авеню. Неожиданное появление нелюбимых родственников явно застало Адольфа Лютгерта врасплох. «Колбасный король» и ранее не особенно церемонился с Дидрихом — как по причине разницы в возрасте [Адольф был на 11 лет старше], так и общей успешности своей карьеры. Последнее обстоятельство, по-видимому, служило моральным оправданием его высокомерия и пренебрежительности, которые он демонстрировал в отношении всех родственников жены. Как бы там ни было, разговор Адольфа с явившимися в его дом мужчинами не задался с самого начала.

Дидрих заявил, что хотел бы увидеть сестру. Адольф моментально парировал, сказав, что и сам бы хотел того же. Продолжая свою мысль, он сообщил посетителям, что некоторое время тому назад он узнал об измене Луизы, та якобы сообщила, что планирует его оставить. Адольф закончил свой непродолжительный монолог словами о том, что его ничуть не удивляет отсутствие жены, которая, по-видимому, привела в исполнение свой замысел, связанный с уходом из дома.

Дидрих, услыхав столь странное объяснение отсутствия сестры, заявил, что не может поверить в то, что мать 4-х детей [из них двое умерли в младенчестве], прожившая в браке с Адольфом 19 лет, способна вот так исчезнуть в одночасье, а потому если он не получит её адрес от мужа, то будет вынужден обратиться в полицию. Лютгерт, и до того говоривший с явным раздражением, после этих слов вспылил. Он закричал Дидриху, что тот может обращаться куда угодно, но в доме на Эрмитаж-авеню Луизы нет, и где она может находиться, ему — Адольфу Лютгерту — неведомо. Но когда брат её отыщет, пусть напомнит о том, что у неё есть дети, которых не следовало бы забывать!

В общем, конфликтный разговор мужчин не продлился и 5 минут. До мордобоя не дошло, но услышанного хватило Дидриху, чтобы понять — дело плохо и Луиза действительно исчезла! Не теряя времени, мужчины — Бикнезе и Миллер — направились к ближайшему полицейскому участку с твёрдым намерением сделать заявление о безвестном отсутствии человека.

Адольф Лютгерт (фотография относится к середине 1890-х гг.).

В течение нескольких последующих часов они прошли целый ряд уровней полицейской иерархической лестницы и очутились в конечном итоге в кабинете капитана Германа Шюттлера. В своём месте мы скажем несколько слов об этом человеке — в контексте настоящего повествования личность капитана очень важна — но пока не станем отклоняться от сюжетной канвы, дабы не распылять внимание читателя. Капитан Шюттлер, выражаясь современным языком, выполнял функции начальника уголовного розыска полиции Северного Чикаго, хотя в то время понятия «уголовный розыск» не существовало в принципе. Формально он считался «начальником детективов», и на его плечах лежала задача организации и ведения оперативно-розыскной работы.

Рассказ о женщине, якобы решившейся после 19 лет брака бросить богатого мужа и детей, произвёл на капитана определённое впечатление. Он хорошо знал район Северного Чикаго, в котором находилась фабрика Адольфа Лютгерта, и особых иллюзий, связанных с безопасностью проживания там, не испытывал.

Жилой дом семьи Лютгерт и принадлежавшая главе семейства колбасная фабрика занимали целый квартал в промышленном районе к северу от реки Чикаго. Строго говоря, локацию эту правильнее было бы назвать фабрично-кабацкой, поскольку вокруг находились не только промышленные предприятия, но и питейные заведения. Западнее территории, принадлежавшей Лютгерту, в соседнем квартале, находились мрачные корпуса крупного металлургического завода компании «M. Lassing bridge & iron works» [число занятых превышало 1,5 тысячи человек]. Кварталы эти разделялись глухими заборами и двумя рядами железнодорожных путей, эксплуатировавшихся компанией «Сhicago & North Western railway». Юго-западнее колбасной фабрики находился крупный машиностроительный завод фирмы «William Deering & Co. agricultural works», выпускавший разнообразную технику для сельского хозяйства [число работников этого предприятия весной 1897 года превышало 1,2 тысячи человек]. Наконец, южнее фабрики Лютгерта располагались ещё 2 довольно крупных завода, хотя и поменьше поименованных выше. Один из них — фирмы «Twin works» — занимался различными подрядными работами, связанными с механической обработкой металлоконструкций, а другой, принадлежавший компании «Northwestern terra cotta works», специализировался на выпуске всевозможных фаянсовых изделий [изоляции электропроводки, санитарно-гигиеническом оборудовании и прочем]. Наконец, 2 квартала восточнее участка Лютгерта были заняты жилой застройкой. К северу от колбасной фабрики также располагались жилые кварталы.

Остаётся добавить, что в радиусе 200 метров от особняка Лютгертов располагалось по меньшей мере 5 питейных заведений. Их количество и плотность размещения легко объяснимы — измождённый непосильным трудом пролетарий должен иметь в шаговой доступности пивнушку, в которую можно отнести в конце недели честно заработанные деньги, дабы отдохнуть душой и телом.

Эта карта демонстрирует расположение различных городских объектов в районе пересечения Диверси-стрит и Эрмитаж-авеню весной 1897 года. Условные обозначения: 1) серый прямоугольник — квартал, принадлежащий Адольфу Лютгерту, на территории которого находились жилой дом (обозначен L1), колбасная фабрика (L2), подъездная дорога, рабочая площадка, конюшня и сад; 2) квартал, занятый металлургическим заводом «M. Lassing bridge & iron works»; 3) корпуса машиностроительного завода фирмы «William Deering & Co. agricultural works»; 4) здание фабрики «Twin works»; 5) завод фаянсовых изделий «Northwestern terra cotta works»; знаком # («решётка») обозначены ж/дорожные пути, а знаком * («звёздочка») показаны питейные заведения (салуны).

Поименованные заводы являлись отнюдь не единственными крупными промышленными объектами в той части города. Ряд предприятий, расположенных неподалёку от фабрики Лютгерта, здесь просто не упомянут с целью не перегружать текст излишними деталями. Просто следует иметь в виду, что каждый день район Диверси-стрит пересекало до 10 тысяч рабочих, направлявшихся на работу и с работы. В то время 8-часового рабочего дня ещё не существовало — профсоюзы за него ещё только боролись! — а потому обычный рабочий день продолжался с раннего утра — приблизительно с 7:00 или 7:30 — до 20 часов и даже 21. Кроме того, нормой являлись различные сверхурочные работы. По этой причине даже в вечернее время тамошние улицы — Райтвуд-авеню (Wrightwood ave.), Эрмитаж-авеню, Диверси-стрит, Клайбурн-авеню (Clybourn ave.) — были полны всевозможной малопочтенной публикой, да притом ещё и нетрезвой! Если по какой-то причине Луиза Лютгерт оказалась в одиночестве в вечерний час на улице, то ничего хорошего это ей не сулило.

Помимо общей криминогенности района, обусловленной многочисленностью пролетарской и люмпенизированной публики, проблему для безопасности женщины могла представлять близость 2-путной железной дороги, не имевшей освещения в тёмное время суток. Если по какой-то причине Луиза поздним вечером или ночью ушла из дома и решила перейти железнодорожные пути, то в условиях плохой видимости она могла неверно оценить расстояние до движущегося паровоза. С ней мог произойти несчастный случай, и паровозная бригада могла попросту того не заметить.

Обдумав как следует заявление Бикнезе и Миллера, капитан Шюттлер отдал несколько распоряжений. Во-первых, он направил в район Эрмитаж-авеню несколько групп полицейских в форме, которым поручил пройти «мелким чёсом» по окрестностям фабрики Лютгерта в поисках свидетелей чего-либо необычного, произошедшего 1 мая либо в ночь на 2-е число. Полицейским надлежало задавать вопросы как о судьбе Луизы Лютгерт, так и об обстановке в её семье и состоянии бизнеса её мужа Адольфа. Помимо поиска свидетелей, полицейским надлежало провести осмотр территории с целью поиска как следов несчастного случая или совершения преступления (крови, обрывков одежды, личных вещей, оружия и прочего), так и женского трупа. Особое внимание следовало обратить на осмотр как железнодорожных путей, так и полосы отчуждения вдоль них. Шюттлер допускал, что тщательный осмотр местности позволит обнаружить замаскированный труп пропавшей женщины. Руководство поисковой операцией капитан Шюттлер поручил опытному и уважаемому полицейскому Джорджу Смиту (George Smith).

Река Чикаго в последние годы XIX столетия. Квартал, территорию которого занимала фабрика и дом Лютгерта, находился на удалении примерно 250 метров от этой важной для города водной артерии. Места, как можно легко заметить, воистину безблагодатные! Река Чикаго использовалась не только для местного судоходства, но и как ассенизационный накопитель — в неё выводились стоки городской канализации. К концу века её воды оказались до такой степени загрязнены, что стали представлять угрозу для флоры и фауны озера Мичиган. Городские власти запустили масштабный проект по изменению русла реки, в результате чего в 1900 году течение поменяло направление на противоположное. С того времени река Чикаго не впадает в Мичиган, а наоборот — вытекает из озера.

Во-вторых, помимо поисков вокруг фабрики и особняка Лютгертов, капитан решил собрать информацию и на самой фабрике, точнее, среди её персонала, соседей, а также родственников пропавшей женщины. Отдавая себе отчёт в том, что «колбасный король» является человеком очень состоятельным и неглупым, капитан решил эту часть поисковой операции провести по возможности тихо. Два толковых детектива в штатском — Дин (Dean) и Квэйли (Qualey) — были откомандированы для разведки как на колбасной фабрике, так и в крупных салунах, расположенных в непосредственной от неё близости. Известно, что на Диверси-стрит менее чем в 100 метрах от фабрики в то время находились 2 крупных питейных заведения, принадлежавших Фидлеру (Fiedler) и Тоши (Tosch), и до полудюжины мелких. Именно в этих злачных местах детективам в штатском и надлежало провести то, что нынешняя теория оперативно-розыскной деятельности называет обтекаемым словосочетанием «оперативный опрос» (то есть сбор сведений об интересующем лице без раскрытия лицами, проводящими данное мероприятие, своей принадлежности к правоохранительным органам).

Уже к полудню следующего дня капитаном Шюттлером были получены от подчинённых первые отчёты. Оказалось, что колбасная фабрика Лютгерта с начала года закрыта якобы на ремонт, но при этом ведутся разговоры о финансовых затруднениях её владельца. Тем не менее на фабрику периодически завозится какое-то оборудование, и на её территории копошатся некие работники, чем-то там занятые. Данное обстоятельство объективно затруднило сбор сведений среди рабочих колбасной фабрики ввиду малочисленности таковых.

Нельзя не отметить того, что район колбасной фабрики был довольно пустынен, поскольку он находился на границе обширной индустриальной застройки, и потому был мало популярен у частных владельцев. Тем не менее несколько домохозяйств в пешей доступности от особняка Лютгертов имелись. Жительница одного из этих домов — некая Амелия Кайзер (Amelia Kaiser) при опросе детективами рассказала, что видела Луизу Лютгерт около 22 часов 30 апреля. Та была очень меланхолична, спокойна, и ничто в её поведении не указывало на возможность неких эмоциональных действий вроде самоубийства, бегства и тому подобного. Последний разговор с Луизой запомнился свидетельнице ввиду очень необычного обстоятельства — Луиза передала детям Амелии 4 апельсина. Ранее ничего подобного она не делала, и потому этот подарок выглядел очень странно.

Амелия Кайзер, соседка семьи Лютгерт. Амелия видела Луизу одной из последних — женщины разговаривали около 22 часов 30 апреля. В ходе этого разговора Луиза передала детям Амелии 4 апельсина, чего ранее никогда не делала. Этот подарок выглядел странно и необъяснимо.

Разумеется, первостепенную важность для расследования имела информация о том, кто видел пропавшую женщину последним. В этом отношении очень ценными оказались показания Луиса Лютгерта (Louis Luetgert), 11-летнего сына Луизы и Адольфа. Мальчик хорошо запомнил события вечера 1 мая — в тот день он ходил в цирк и вечером рассказал матери об увиденном представлении. Разговор этот произошёл перед отходом Луиса ко сну между 22:30 и 23 часами. Мальчик умел определять время, и в его комнате находились часы, так что в точности указанного им интервала можно было не сомневаться. По словам мальчика, во время его беседы с матерью в комнату вошёл отец, который сказал, что направляется на фабрику. В руках он держал фонарь. Луис добавил, что отец в последние месяцы всегда уходил по вечерам на фабрику с фонарём, поскольку занимался охраной предприятия от расхитителей. Домой он возвращался в рассветом, но ненадолго и, наскоро позавтракав, снова уходил. Пересказывая полицейским содержание этого разговора, мальчик настаивал на том, что ничего необычного или настораживающего в поведении матери не заметил. Всё было как обычно — спокойно и непринуждённо.

Основываясь на рассказе Луиса, можно было уверенно утверждать, что около 23 часов 1 мая Луиза в хорошем настроении и добром здравии находилась в собственном доме. Однако в свою кровать она так и не легла, а утром следующего дня уже никто её не видел.

Информация, поступившая от родственников Луизы, звучала настораживающе. Племянница пропавшей женщины — Фредерика Мюллер (Frederica Mueller), имя которой обычно сокращали до лаконичного Фрида — сообщила полицейским, что отношения тёти с мужем были напряжёнными, они часто спорили, и конфликты эти продолжались подолгу. Фрида, вообще, оказалась очень ценным свидетелем, поскольку хорошо знала бизнес Адольфа Лютгерта. Это было связано с тем, что она ещё в 1890 году стала работать на него бухгалтером, и не будет большой ошибкой сказать, что слава «колбасного короля» родилась на её глазах. Через несколько лет Адольф удалил её, очевидно, не желая терпеть контроль за денежными потоками со стороны родственников жены, и весной 1897 года 27-летняя Фрида работала обычным кассиром в магазине.

Нельзя не отметить того, что Фрида стала тем человеком, кто первый допустил утечку информацию о происходящих событиях в газету, хотя полицейские просили всех опрашиваемых до поры до времени держать рот на замке. Уже 9 мая Фредерика Мюллер рассказал журналисту «Chicago Tribune» о ведущейся поисковой операции и своих подозрениях в отношении Адольфа Лютгерта. Некоторые её высказывания мы можем квалифицировать сейчас как неуместные — это если говорить максимально обтекаемо. В частности, Фрида заявила, что «Господин и госпожа Лютгерты часто ссорились. Госпожа Лютгерт была не из тех людей, что убегают и совершают самоубийство, даже несмотря на то, что её муж потерпел неудачу в делах или из-за ссоры. Они конфликтовали часто и подолгу, и продолжалось это длительное время.»[1] Говорить такое, разумеется, не стоило — на следующий день весь Чикаго прочитал сентенции Фредерики, которая таким вот незамысловатым образом, по-видимому, сводила счёты с неприятным ей родственничком.

Однако женщина, судя по всему, упустила из вида то немаловажное обстоятельство, что извлечение на свет Божий чужих семейных тайн — не самая умная тактика. Это дверь, которая открывается в обе стороны, что последующие события и доказали вполне убедительно.

Уже первые дни розысков привели к появлению свидетелей, утверждавших, будто они видели Луизу Лютгерт после 1 мая. Одним из них стал некий Мэтью Шоли (Matthew J. Scholey), владевший баром в отеле «Мэпл» (hotel «Maple») в городе Кеноше, расположенном в 60 км севернее Чикаго.

Мэтт Шоли, бармен из отеля «Мэпл» в Кеноше, рассказал газетчикам о появлении в первых числах мая в его заведении Луизы Лютгерт.

Отель находился неподалёку от вокзала, и женщина, появившаяся в баре 5 мая, как будто пришла именно со стороны вокзала. Шоли утверждал, что она хотела остановиться в отеле, однако не имела денег, поэтому спросила находившегося за стойкой свидетеля, может ли тот поселить её с тем условием, чтобы она отработала долг на кухне. Шоли объяснил, что не является владельцем гостиницы и не может брать постояльцев без оплаты, что же касается помощи в работе на кухне, то в таковой сейчас нужды нет. Его насторожило то, что женщина путешествовала налегке — любой человек, связанный с гостиничным бизнесом, скажет, не задумываясь, что постояльцы, путешествующие в одиночку и без багажа, внушают подозрения, поскольку частенько оказываются источником проблем. Это либо сумасшедшие, либо преступники, либо просто какие-то неадекваты, и даже если у них имеются при себе деньги, сие не гарантирует от каких-либо эксцессов в последующем.

В общем, появление странной женщины и её необычная просьба заставили Шоли насторожиться, когда же он узнал о проводящихся в Чикаго розысках, то сразу же припомнил посетительницу. Он сделал соответствующее заявление местной полиции, а оттуда информация поступила в Чикаго. Не желая терять времени, капитан Шюттлер распорядился проверить информацию о пребывании Луизы Лютгерт в Кеноше. Город находился в штате Висконсин, и формальный запрос о проверке мог блуждать между разными юрисдикциями многие недели, поэтому капитан отрядил в Кеношу одного из детективов, дабы тот попросил у местной полиции помощи в проведении проверки без лишних проволочек.

В Кеношу отправился один из детективов, поговоривший с барменом и предъявивший ему фотографию пропавшей женщины. Шоли уверенно опознал Луизу. Однако, побеседовав с работниками отеля, детектив выяснил, что 5 мая бар был закрыт и более того — в тот день Мэтт Шоли вообще уехал из Кеноши. На основании собранной информации детектив пришёл к выводу, что воспоминания бармена о появлении подозрительной женщины представляют собой либо умышленную мистификацию, либо добросовестное заблуждение, но чем бы они не являлись в действительности, к поискам Луизы Лютгерт рассказ Шоли отношения иметь не может.

В те же самые майские дни полицейские, занимавшиеся осмотром местности, отыскали в бурьяне неподалёку от железнодорожных путей мужской пиджак с бурыми пятнами на правом рукаве. В карманах находились несколько мелких монет, расчёска и… большой носовой платок с вышитыми инициалами «LL». Означали ли эти инициалы «Луиза Лютгерт», или же находка не имела отношения к исчезновению женщины, никто сказать не мог. Также никто не мог сказать, являлись ли бурые пятна на рукаве пиджака человеческой кровью — нужная для этого технология появится в распоряжении судебных медиков лишь через несколько лет.[2]

В те же самые дни первой декады мая полицейские проверили и другие «зацепки», которые могли бы привести к Луизе Лютгерт, если только та действительно надумала добровольно покинуть дом. Полицейские посетили хорошую знакомую пропавшей женщины по фамилии Харрисон (Mrs. Harrison), проживавшую на Кливленд-авеню (Cleveland avenue), и выяснили, что та не видела Луизу более 2-х недель. Были проверены адреса в городах Уитон (Wheaton), Элгин (Elgin) и Канкаки (Kankakee), по которым проживали различные знакомые и родственники Луизы — там она могла появиться после 1 мая. Упомянутые города можно было назвать пригородами Чикаго, все они находились на удалении от него менее 20 км. Проверка показала, что ни к кому из родственников и знакомых Луиза не приезжала.

Помимо осмотра прилегающей к фабрике территории, полиция прошла, что называется, «мелким чёсом» по весьма обширной области Северного Чикаго вдоль одноимённой реки и пляжам вдоль озера Мичиган. Сейчас эти территории застроены, однако в конце XIX-го столетия там имелись и обширные пустыри, и промышленные зоны, и жилые кварталы. Большое внимание было уделено району, в котором тогда проводилась добыча глины — это было идеальное место для сокрытия трупа, там в некоторых местах даже проводились раскопки. Осматривалась городская береговая линия, в том числе и с воды, поскольку нельзя было исключать того, что Луиза Лютгерт утопилась, однако никаких вещей, которые можно было бы связать с пропавшей женщиной, не было найдено ни в воде, ни на берегу.

Во второй половине дня 10 мая появилась информация иного рода, также заслуживавшая самого внимательного анализа и проверки. Департамент полиции Нью-Йорка уведомил коллег из Чикаго о том, что получены сведения о пребывании Луизы Лютгерт в Нью-Йорке 7 мая. Это сообщение до такой степени заинтересовало капитана Шюттлера, что тот решил проверить его лично. Капитан оставил все дела, сел в ночной экспресс и уже в полдень 11 мая появился в приёмной начальника Департамента полиции Нью-Йорка.

Там ему сообщили, что некий Александер Гротти (A.W.C.Grotty, встречается также написание фамилии Gratty), проживавший в Нью-Йорке по адресу дом № 14 по Западной 115-й улице (West 115 street), а ранее живший в Чикаго, обратился накануне в полицию с заявлением. В нём он утверждал, будто повстречал разыскиваемую полицией Чикаго Луизу Лютгерт на Бродвее утром 7 мая, о чём и готов официально свидетельствовать перед коронерским жюри и в суде.

Капитан Шюттлер, получив в поддержку детектива местной полиции, отправился на розыск свидетеля. Из беседы с Гротти капитан выяснил следующее. Утром 7 мая — между 10 и 11 часами — Гротти шёл по манхэттенскому Бродвею (Broadway) в обществе своих товарищей Ричарда Шалхова (Richard L. Shulhof), проживавшего в доме № 163 по улице Мерсер (Mercer street), и Рудольфа Шинцки (Rudolph Schintzky), чьё место жительства — дом № 52 по Улице Принс (Prince street). Шинцки являлся довольно крупным торговцем, хорошо известным в деловых кругах Нью-Йорка, а Шалхов был его помощником. Этот выходец из России, точнее, из Царства Польского, по-видимому, носил фамилию «Чулков», но из-за некорректной транслитерации она превратилась в неблагозвучный обрубок, режущий слух как американца, так и выходца из Восточной Европы.

Вся троица — Гротти, Шалхов и Шинцки — возвращались из офиса юридической фирмы Кука, находившегося в нижнем Манхэттене. Неподалёку от отеля «Broadway Central», расположенного на пересечении улиц Бродвей и Западной 3-й (West 3 street), Гротти увидел Луизу Лютгерт, шедшую в обществе незнакомой ему женщины. Они были хорошо знакомы на протяжении нескольких лет. Зная, что Луиза замужем за весьма состоятельным предпринимателем и постоянно проживает в Чикаго, Гротти немало удивился. Он подошёл к женщине и поздоровался — она сразу же его узнала. Они немного поговорили, в частности, Луиза сообщила, что приехала из Чикаго «только что» и добавила, что остановилась в отеле «Occidental» на пересечении улиц Брум (Broome street) и Бовери (Bowery). Упомянутый отель находился примерно в 1300 метрах от места встречи, так что не было ничего удивительного в том, что женщины прошли это расстояние, гуляя.

Здание отеля «Бродвей централ» на пересечении Бродвея и Западной 3-й улицы, неподалёку от которого Гротти повстречал [или якобы повстречал] Луизу Лютгерт. Встреча произошла между 10 и 11 часами утра 7 мая, то есть спустя почти неделю с момента исчезновения Луизы из Чикаго. Здание это интересно тем, что 3 августа 1973 года рухнуло буквально за 20 минут до начала концерта в баре, находившемся на его 1-м этаже. Причиной несчастного случая явилось усталостное разрушение несущих конструкций. Удивительно, но из 350 человек, находившихся в здании, погибло только 4 — это произошло потому, что здание разрушалось не одномоментно, а на протяжении нескольких минут, поэтому люди успели выбежать.

Продолжая свой рассказ, Гротти заявил Шюттлеру, будто пригласил Луизу и её спутницу на обед в ресторан отеля «Бродвей централ». Женщины вежливо отказались. Присутствие посторонних — то есть Шалхова и Шинцки, а также спутницы Луизы — до некоторой степени стесняли Гротти, а ему между тем хотелось пообщаться с нею в спокойной обстановке. Он продиктовал Луизе номер своего домашнего телефона и попросил её позвонить, дабы они могли встретиться через некоторое время. Женщина записала телефонный номер в небольшой блокнот и пообещала связаться с Гротти.

На этом они раскланялись и пошли в противоположные стороны. По прошествии некоторого времени — одного или двух дней — Гротти прочитал о ведущихся в Чикаго поисках Луизы Лютгерт и понял, что женщина скрылась из города умышленно.

Александер Гротти захотел разобраться в случившемся и попытался встретиться с Луизой. 9 или 10 мая он посетил отель «Оксидентал», где попытался навести справки о женщине, приехавшей из Чикаго в период с 1 по 10 число. Одна из горничных сообщила ему, что дама, соответствовавшая приметам Луизы Лютгерт, выехала 7 мая. Крайне озадаченный услышанным, Гротти прошёл тем путём, каким должна была идти Луиза и её спутница от отеля «Оксидентал» к Бродвею. Его внимание привлекла реклама агентства «Falk & company» на пересечении улиц Гранд (Grand street) и Бовери (Bowery) — эта фирма занималась торговлей билетами на трансатлантические рейсы в Европу и Южную Америку. Гротти вошёл в офис этой компании и стал расспрашивать о покупке билетов с датой отплытия корабля во второй половине 7 мая. Он узнал, что некий Эмиль Брюкнер (Emil Bruckner) приобрёл 2 билета — для себя и супруги — на следовавшее в Гамбург судно «Palatia». Женщина, которую Брюкнер представлял как свою жену, удивительно напоминала Луизу Лютгерт.

Отдавая себе отчёт в том, что является важным свидетелем, Гротти обратился к полиции Нью-Йорка с заявлением об имевшей место встрече.

Капитан Шюттлер, выслушав это в высшей степени необычное повествование, предпринял кое-какие меры по проверке услышанного. Прежде всего он побеседовал с Шалховым и Шинцки, которые якобы являлись свидетелями встречи Гротти с пропавшей женщиной, и продемонстрировал обоим её фотографию. И Шалхов, и Шинцки подтвердили тот факт, что утром 7 мая неподалёку от отеля «Бродвей централ» Гротти действительно заговорил с некими женщинами, одну из которых назвал своей давней знакомой. Далее воспоминания свидетелей вступали в радикальное противоречие. Шалхов после предъявления ему фотографии пропавшей женщины опознал в собеседнице своего товарища Луизу Лютгерт. А вот Шинцки — нет! Он заявил, что Гротти разговаривал с некоей пышнотелой молодой женщиной, чей возраст Шинцки определил в 23 года. Она была брюнеткой с большой грудью и бёдрами и мало походила на худощавую Луизу Лютгерт. Кроме того, Шинцки заявил, будто после окончания разговора Гротти со смехом сказал ему, что эта пышнотелая дама ранее являлась его любовницей. В этом месте следует сразу же внести ясность — Шалхов подобных слов Гротти не запомнил.

Капитан Шюттлер вместе с сопровождавшим его детективом нью-йоркской полиции направил свои стопы в отель «Оксидентал», где по прибытии из Чикаго якобы остановилась Луиза. Опрос персонала показал, что в период с 1 по 10 мая Луиза Лютгерт в отеле не появлялась. Также стало ясно, что женщину, чьи приметы соответствовали бы её приметам, в «Оксидентале» никто не видел. Поиски горничной, у которой якобы наводил справки Александер Гротти, успехом не увенчались — таковой среди персонала гостиницы не оказалось.

Заинтересовала Шюттлера и личность самого Гротти. Наведя необходимые справки, он выяснил, что в свидетельстве о его браке, выданном в 1894 году, датой рождения указан… 1863 год! Поскольку Луиза Бикнезе бракосочеталась с Адольфом Лютгертом в 1878 году, то получалось, что Гротти на момент их свадьбы было всего-то 15 лет. Другими словами, он был на 6 лет младше Луизы. Мог ли такой мужчина представлять интерес для женщины? Для последней четверти XIX столетия это выглядело не очень достоверно!

И наконец, капитан узнал ещё кое-что, что посчитал в той обстановке весьма важным. Коллеги из нью-йоркской полиции рассказали ему, что Гротти ранее уже попадал в аналогичную историю, то есть, он заявлял о том, будто видел человека, объявленного в розыск, но последующие события доказали лживость его утверждений.

Это была довольно примечательная история, хотя и лишённая какой-либо криминальной подоплёки. Вкратце суть её сводилась к следующему. Некий полковник Роуз, один из совладельцев компании по производству виски, отправился в срочную командировку, не заехав предварительно домой и не известив лично о предстоящем отъезде членов семьи. Он отправил телеграмму с вокзала, в которой сообщил об отъезде, и на том успокоился. Телеграмма же не дошла до получателей, в результате чего встревоженные члены семьи обратились в полицию. В Нью-Йорке начались розыски Роуза, и тут через пару дней появился Гротти, рассказавший, будто он повстречал полковника. По его словам, они были знакомы ранее и при встрече сразу же узнали друг друга. Встреча произошла в поезде, следовавшем в Баффало, штат Нью-Йорк, при этом Роуз находился в обществе некоей весьма привлекательной дамы.

Рассказ Гротти вызвал живейший интерес и даже попал в нью-йоркские газеты. Однако рассказчик наслаждался славой недолго. Буквально через 3 дня Роуз возвратился из командировки, и всё встало на свои места. Члены семьи полковника даже собирались судиться с газетами за диффамацию, но в конечном итоге обошлось без этого ввиду досудебного урегулирования претензий.

В общем, по словам нью-йоркских полицейских, Гротти имел репутацию болтуна и мифомана, готового ради нескольких минут славы [или невеликую мзду!] выдумать любую, даже самую вздорную чепуху. Мол, верить этому человеку не следует, и проверка его говорильни — это время, потраченное напрасно.

Луиза Лютгерт (в девичестве Бикнезе). Фотография относится к первой половине 1880-х гг., известно, что впоследствии [после 4-х родов!] женщина заметно располнела.

Капитан Шюттлер посчитал, что узнал в Нью-Йорке всё, что ему требовалось для дальнейшего расследования. 14 мая он возвратился в Чикаго, абсолютно уверенный в том, что Луиза Лютгерт в Нью-Йорке не появлялась и вообще вряд ли покидала пределы ближайших к колбасной фабрике кварталов.

Однако, забегая немного вперёд, следует обратить внимание читателя на то, что Гротти со своим необычным рассказом из настоящего повествования не исчезает. Нам ещё придётся говорить и об этом человеке, и о его показаниях, но для того, чтобы лучше понимать внутреннюю логику последующих событий, следует сделать акцент на выводах проведённой Шюттлером проверки.

Дело в том, что выводы капитана-детектива могут быть если не опровергнуты безоговорочно, то, выражаясь корректнее, обоснованно поставлены под сомнение. Пойдём по порядку:

1) Рудольф Шинцки заявил, будто встреченная Гротти женщина была молода, пышнотела и мало походила на Луизу Лютгерт. Однако видел он фотографию молодой Луизы, ту самую, что приведена в этом очерке выше. В девичестве она действительно была стройна и худощава — настоящая тростинка! — однако после 19 лет замужества и 4-х родов фигура её заметно изменилась. Что не должно удивлять… В 1897 году Луиза была, что называется, женщиной в теле, поэтому прямого опровержения сказанному Гротти в словах Шинцки нет. Что же касается оценки возраста [якобы 23 года, по мнению Рудольфа], то к подобного рода суждениям надо относиться очень осторожно — они крайне субъективны. Есть мужчины, которые испытывают сильные затруднения при оценке женского возраста «на глаз», кроме того, разного рода женские ухищрения [косынки на шее, перчатки, искусная косметика, причёска и тому подобное] способны успешно дезориентировать мужчин. Рудольф Шинцки очень не хотел попасть в «полицейскую историю», и беседа с капитаном Шюттлером его явно напугала. Свидетель постарался максимально дистанцироваться от Гротти и, кстати, по этой причине нельзя исключать того, что Шинцки попросту выдумал слова Гротти о «встреченной любовнице». Тем более что Ричард Шалхоф не подтверждал подобных заявлений Гротти. Хотя на первый взгляд кажется, будто Шинцки опровергнул выдумку своего младшего товарища, при внимательном анализе становится ясно, что непримиримого противоречия между их рассказами о встрече на Бродвее нет.

2) То, что в отеле «Оксидентал» никто не вспомнил Луизу Лютгерт, и в книге регистраций постояльцев не оказалось её фамилии, отнюдь не исключало возможность появления женщины в Нью-Йорке. Во-первых, она могла поселиться под вымышленным именем и фамилией, что кажется вполне логичным для человека, сбежавшего из дома и не желающего, чтобы его отыскали. Во-вторых, она могла изменить свою внешность и стала мало походить на собственное изображение на фотографии. Что, кстати, также представляется весьма логичным. Наконец, в-третьих, Луиза Лютгерт могла остановиться в другой гостинице, и «Оксидентал» она назвала своему бывшему приятелю умышленно, чтобы направить его [и полицию] по ложному следу.

3) Несовпадение возрастов Гротти и Луизы Лютгерт может быть кажущимся, иначе говоря, мужчина мог быть старше, нежели это решил капитан-детектив, исходя из записи в свидетельстве о браке. Во время бракосочетания в 1894 году Гротти по каким-то причинам мог умышленно занизить свой возраст. В США в ту пору не существовало системы паспортного учёта и контроля даже в том весьма условном и упрощённом виде, в котором такого рода контроль имел место в странах Европы. Персональные данные в подавляющем большинстве случаев — при устройстве на работу, поселении в гостинице, обращении в банк или страховую компанию и тому подобном — регистрировались со слов обратившегося лица. Замечательным образчиком того, как на практике работала такая система «доверия слову джентльмена», являются похождения американского серийного убийца Маджета-Холмса. В моём очерке «1895 год. Дом смерти на 63-й улице»[3] можно найти весьма любопытные примеры того, как люди выдавали себя за тех, кем не являются и, используя присвоенные или выдуманные биографии, вступали в брак, заключали договора страхования жизни, покупали и продавали недвижимость и тому подобное. По этой причине ссылка на свидетельство о браке ни в коем случае не может признаваться однозначным свидетельством того, что Гротти родился именно в 1863 году, а не, скажем, десятью годами ранее. Кстати говоря, и описку в рукописном документе [с последующим исправлением или без оного] исключать нельзя — для документов того времени это вполне обычное дело.

4) Что же касается предупреждения о склонности Гротти к разного рода выдумкам и мифотворчеству, которое капитан Шюттлер получил (или якобы получил) от своих нью-йоркских коллег, то этот аспект представляется вообще недоказуемым. В своём месте мы увидим, как капитан-детектив попробует использовать этот аргумент и что из этого получится, так что не станем забегать вперёд.

Подводя итог поездке Шюттлера в Нью-Йорк, можно сказать так: капитан Шюттлер посчитал, что обоснованно опровергнул предположение о появлении там Луизы Лютгерт, однако этот вывод оказался преждевременен, и начальник детективов явно поспешил, сбрасывая со счетов Гротти.

Итак, детектив-капитан возвратился 14 мая в Чикаго. Там его ждали до некоторой степени неожиданные новости. Оказалось, что в полицейское управление Северного Чикаго (так называемого «Норт-сайда» (North side)) 13 мая явился Адольф Лютгерт. В довольно резкой и даже бескомпромиссной форме он сделал заявление, в котором потребовал от местного полицейского руководства сообщить средствам массовой информации, что его никто не подозревает в причастности к исчезновению жены. И что таковое исчезновение вообще не имеет никакой криминальной подоплёки. Согласитесь, довольно неожиданное заявление от человека, подозрения с которого отнюдь не сняты, и более того, с каждым днём эти самые подозрения укрепляются!

Выяснилось, что в некоей местной газете 12 или 13 мая появилось лаконичное сообщение, извещавшее читателей о розыскной операции, проводимой полицией в районе колбасной фабрики мистера Лютгерта на Диверси-стрит. Автор должен признаться, что заметку эту обнаружить не смог, и потому её тон и точное содержание остались неизвестны [первая заметка в газетах, которая мне известна, относится к 19 мая 1897 года]. Но насколько можно судить по пересказам этой истории полицейскими чинами, упомянутая заметка была весьма лаконична и ни в чём Лютгерта не обвиняла. По этой причине реакция мужа пропавшей женщины представлялась до некоторой степени неадекватной. Имелась и другая странность, связанная с визитом «колбасного магната» в здание полиции. Полицейские, беседовавшие с Адольфом Лютгертом, обратили внимание на то, что мужчина ни в какой форме не обсуждал факт отсутствия жены — его данное обстоятельство вообще не беспокоило. Его главной заботой являлась газетная заметка и то, как она может повредить его репутации.

Что же касается фактической стороны проводимых полицией розысков, то размер осматриваемой территории увеличивался с каждым днём. 13 и 14 мая полицейские уже принялись осматривать берега реки Чикаго, разделившей две части города — Норт-сайд и Вест-сайд — а также прилегающие к ней пока ещё не застроенные участки земли. Все эти усилия положительного результата не имели в том смысле, что следов Луизы Лютгерт обнаружить не удалось.

Капитан Шюттлер решил, что пришло время лично познакомиться с мужем пропавшей женщины. Тем более что и повод подходящий уже представился [имеется в виду появление Адольфа Лютгерта в здании полиции во время отъезда Шюттлера из города]. 15 мая капитан в обществе своего подчинённого лейтенанта Хатчинсона прибыл в офис колбасной фабрики, находившийся на 1-м этаже главного производственного здания на Диверси-стрит, где впервые встретился с владельцем предприятия Адольфом Лютгертом. Нам известно содержание этого разговора, корректного по форме и конструктивного по содержанию. Капитан сообщил, что полиция хотела бы осмотреть принадлежащую Лютгерту территорию — как самой фабрики, так и особняка, и парка. Адольф дал согласие на проведение необходимых мероприятий, не настаивая на предъявлении ордера [которым полиция не располагала]. Лютгерт ответил на несколько вопросов, связанных с отсутствующей женой. Он, в частности, заявил, что видел её в последний раз вечером 1 мая в районе 21 часа или чуть позже.

Также Адольф пояснил, почему не обращался в полицию с заявлением об исчезновении жены и не пытался вести её розыски самостоятельно. Из его слов следовало, что Луиза с некоторых пор стала демонстрировать признаки душевного заболевания, что не стало для него — Адольфа Лютгерта — новостью, поскольку в роду его жены такие случаи прежде уже отмечались. В этой связи его гораздо больше беспокоила не болезнь жены, а угроза передачи этого недуга детям. Своё нежелание заниматься розысками Адольф объяснил тем, что испытывал сильный стыд от сложившейся ситуации и боялся разглашения происходящего. Сейчас все силы были брошены на решение проблем, связанных с запуском производства, поскольку фабрика не работает с 1 января, а потому он несёт ежедневные убытки из-за её простоя, ввиду чего сил на то, чтобы одновременно с этим лично заниматься розыском жены, у него просто не остаётся.

По мнению Лютгерта, крайне неприятная ситуация должна будет разрешиться сама собой — жена послоняется по окрестностям, потратит все деньги да и вернётся домой.

Рассуждения мужа выглядели хотя и цинично, но довольно прагматично. По-своему он был логичен и говорил, казалось, искренне. Однако капитан Шюттлер обратил внимание на мелочь, которую сам Адольф Лютгерт, судя по всему, не заметил. Во время своего разговора с Бикнезе и Миллером он заявил, что его жена ему изменяла и бежала с любовником… Теперь же в качестве объяснения её отсутствия прозвучал совсем иной тезис, а именно — душевная болезнь, которая обострилась в последние месяцы. Сложно сказать, существовало ли это противоречие объективно и насколько точно Дидрих Бикнезе передал слова зятя полицейским. Но если он не клеветал на Адольфа Лютгерта, то последний и впрямь видоизменил свою версию событий.

Итак, начиная с 15 мая большая группа полицейских — более 15 человек — приступила к систематическому осмотру территории и построек, принадлежавших «колбасному королю». Однако прежде чем перейти к рассмотрению результатов этих осмотров по существу, необходимо сказать несколько слов о событии, произошедшем 16 мая, то есть на следующий день после беседы капитана Шюттлера и лейтенанта Хатчинсона с Адольфом Лютгертом. В тот день Шюттлер вновь появился на пороге офиса последнего, но на этот раз рядом с ним стоял капитан Майкл Шаак. Последний являлся начальником Шюттлера [хотя формально они имели равные звания «капитана полиции»]. Между полицейскими и «колбасным магнатом» состоялся ещё один разговор, о котором нам известно лишь то, что он произошёл. Детали этой беседы никогда никем из её участников не разглашались.

По мнению автора, это был очень интересный разговор, детали которого и результат непосредственно повлияли на весь ход последующих событий. Иначе говоря, сложись разговор немного иначе, чем это произошло в действительности, и мы бы увидели совсем другую историю. Во время этого важного [и даже судьбоносного!] разговора два капитана — Шаак и Шюттлер — попытались запугать Адольфа Лютгерта и сделали ему некое предложение. В своём месте автор попытается обосновать собственную убеждённость в сказанном.

На данном же этапе повествования следует сделать отступление и сказать несколько слов об обоих упомянутых выше капитанах полиции. Это важно по двум несхожим причинам. Во-первых, такой рассказ позволит наглядно продемонстрировать приёмы и методы полицейской работы в конце XIX столетия, которые, скажем прямо, весьма далеки от современных требований к законности оперативно-розыскной деятельности. А во-вторых, осведомлённость о личных качествах руководящих полицейских кадров поможет лучше понять многие аспекты и нюансы этого расследования. Без такого рассказа читатель просто не поймёт, почему участники истории, ставшей сюжетом настоящего очерка, поступали так, а не иначе, почему они говорили то, что говорили, и как внутренняя логика событий предопределяла повороты сюжета, казавшиеся на первый взгляд случайными.

Главным полицейским начальником в чикагском Норт-сайде являлся упомянутый чуть выше капитан Майкл Джон Шаак (Michael John Schaack), человек необычной судьбы и весьма неординарного характера. Родился он в апреле 1843 года в Люксембурге, и на описываемый момент времени ему уже исполнилось 54 года. Семья Шааков эмигрировала в США в 1853 году, и мальчик, не имевший возможности учиться, рано познал тяжесть подневольного труда. За 3 доллара в неделю он работал учеником мастера на мебельной фабрике, потом ушёл на пивоварню, а в возрасте 18 лет устроился юнгой на шхуну, совершавшую каботажные плавания по Великим озёрам. Именно в бытность Шаака моряком проявилась удивительная — прямо-таки невероятная! — везучесть этого человека. Несколько кораблей, в составе экипажей которых он числился, утонули, но с головы Шаака волос не упал. Он то увольнялся перед последним плаванием, то попадал в больницу, то задерживался на берегу, и корабль уходил в последний рейс без него… В общем, все вокруг гибли, а молодой Майкл Шаак оставался цел и невредим! Эта удивительная везучесть неоднократно проявлялась и во время полицейской службы Шаака, о чём ниже ещё будет сказано.

В полицию Майкл попал в возрасте 26 лет (летом 1869 года) и уже в самом начале полицейской карьеры продемонстрировал свои лучшие качества — бесстрашие и верность долгу. Так, однажды во время ночного патрулирования Шаак с напарником обнаружили следы взлома окна богатого особняка и предположили, что преступники находятся внутри здания. Пара полицейских проникла в дом, не зная, что преступников четверо, и они уже заложили взрывчатку под сейф, который предполагали вскрыть. В момент задержания преступников произошла отчаянная схватка, один из грабителей бросился на Шаака с ножом, а другой выстрелил в него из револьвера. Апофеозом сражения стал взрыв пороховой шашки… Шаак стрелял в противника, но его пистолет дал осечку, а потому обезоруживать нападавшего пришлось врукопашную. Двое грабителей бежали, но двоих Шаак и его напарник приволокли в полицейский участок.

Майкла Шаак.

Таких историй за время продолжительной службы Майкла было множество. В 1874 году Шаак, ставший к тому времени сержантом, был переведён в детективы и в период с 1874 года по 1879 произвёл задержания 865 преступников. Многие его расследования были связаны с непосредственной угрозой жизни. Так, например, однажды Шаак, преследовавший убегавшего вора-«домушника» Чарльза МакКарти (Charles McCarthy), застрял на пиках высокой ограды — то ли штаны зацепились, то ли длинное пальто… Убегавший преступник, увидев, что его преследователь оказался в беспомощном положении, решил поглумиться над ним и принялся расстреливать неподвижную «мишень» из револьвера. История эта могла бы иметь для Шаака самый печальный исход, но напарник Майкла по фамилии Долан подоспел своевременно и обезоружил стрелявшего. Другая поразительная история приключилась в 1877 году при задержании убийцы Томми Эллиса (Tommy Ellis), хвалившегося, что он не сдастся полиции живым. Эллис практически в упор дважды выстрелил в Шаака и… не попал! Так что преступнику пришлось прогуляться в застенок помимо собственной воли.

В августе 1879 года Майкл был произведён в лейтенанты. К этому времени он стал уже широко известен, и его карьеру можно было безо всяких оговорок считать удачной. Однако в первой половине 1880-х годов появились первые признаки неблагополучия и того, что мы назвали бы сейчас «профессиональной деформацией». Стали появляться сообщения о практикуемых Шааком незаконных методах ведения следствия — пытках, угрозах в отношении свидетелей и подозреваемых, участии в разного рода коррупционных схемах и даже их целенаправленной организации. Сами по себе обвинения такого рода не являются чем-то необычным — это, скорее, норма для хорошего детектива, поскольку каждый первый арестованный уголовник будет рад оговорить его, но… Но обвинения Шаака в многочисленных правонарушениях и даже прямых преступлениях были не беспочвенны. В какой-то момент ситуация стала до такой степени нетерпимой, что один из судей отказался рассматривать дела, расследованием которых занимался Майкл Шаак. Автор должен признать, что это единственный известный ему случай такого рода!

Чтобы «не выносить сор из избы» и поскорее погасить возникший конфликт, полицейское руководство переместило лейтенанта Шаака на север Чикаго в другой судебный округ. И присвоило ему звание капитана, очевидно, в порядке компенсации за доставленное неудобство.

Капитаном Шаак стал в августе 1885 года, а менее чем через год — 4 мая 1886 года — произошло одно из самых громких преступлений в истории Чикаго XIX-го столетия. Речь идёт о так называемом «взрыве на Хеймаркет-сквер». Майкл Шаак, командовавший тогда «летучим отрядом по борьбе с анархизмом», отметился в этом довольно мутном и совершенно бестолковом криминальном сюжете сверх всякой меры. Спустя несколько лет [в 1889 году] он даже написал книгу «Анархия и анархисты», в которой весьма выспренно и пафосно постарался разъяснить читателям, какой он молодец и как ловко защищает Закон и Порядок в американском обществе.

Однако историческая правда груба и имеет мало общего с той версией событий, на которой настаивал в своей книге капитан полиции. В 1880-х годах начало мая в Чикаго традиционно отмечалось всевозможными стачками и забастовками. Кстати сказать, современный праздник 1 мая — пресловутый «День международной солидарности трудящихся» — апеллирует как раз к той идущей из Чикаго традиции. 4 мая 1886 года на площади Хеймаркет-сквер собралась большая демонстрация, перед участниками которой выступил ряд ораторов, придерживавшихся преимущественно анархистско-социалистической идеологии. Кто-то из них говорил о необходимости устранения государства, ставшего инструментом порабощения, кто-то напирал на экономические аспекты классовой борьбы и призывал бороться за 8-часовой рабочий день… Ораторы, закончив выступление, спускались с повозки и смешивались с толпой, по крайней мере один из них вообще покинул площадь [эта деталь имеет значение].

В общем, митинг благополучно близился к концу, чему, кстати, способствовал начавшийся сильный дождь, но именно в самом конце мероприятия и произошла трагедия. В какой-то момент на площадь вышла колонна из 170 полицейских, которая после недолгих переговоров приступила к разгону митинга. В полицейских была брошена ручная граната, после взрыва которой «законники» открыли беспорядочную стрельбу из табельного оружия. В конечном итоге погибли 7 полицейских: 1 от взрыва гранаты и 6 — от «дружественного огня» других полицейских. Количество убитых и раненых митингующих никогда не разглашалось — хотя таковых было, безусловно, много больше! — но все они были признаны неизбежным сопутствующим ущербом.

Самое интересное последовало далее. Властям надо было на кого-то списать произошедшее. Ну, в самом деле, нельзя же сказать, что бравые полицейские перестреляли самоё себя?! Проблема заключалась в том, что личность бросившего гранату установить не удалось. Этот пустяк, однако, не остановил капитана Шаака. С его подачи в случившемся были обвинены… ораторы. Их обвинили в подстрекательстве к убийству, что с юридической точки зрения было некорректно, поскольку никто из выступавших на митинге не говорил о необходимости убивать полицейских или бросать в них бомбы. Кроме того, следствие не смогло доказать осведомлённость подсудимых о подготовке теракта. Обвинение звучало совершенно несуразно ещё и потому, что один из обвиняемых [по фамилии Парсонс] явился на демонстрацию с женой и дочерью, сложно было поверить в то, что он знал о наличии гранаты и умышленно подверг опасности жизни близких ему людей. Кроме того, этот же самый подсудимый покинул митинг задолго до появления на площади полиции и в момент взрыва находился в другом месте. Alibi Парсонса было подтверждено с абсолютной надёжностью, что, однако, не привело к снятию обвинений.

Упомянутый Парсонс после всех этих событий уехал из Иллинойса и перешёл на нелегальное положение. Он был недосягаем для чикагских «законников», но, узнав о подготовке судебного процесса, принял решение вернуться в Чикаго, рассчитывая на полное оправдание в результате честного и беспристрастного разбирательства. Наивный!

Судебный процесс, проходивший в июле-августе 1886 года под председательством судьи Джозефа Истона Гэри (Joseph Easton Gary), оставил массу вопросов. Хотя в целом общественные настроения можно было охарактеризовать как «антианархические», тем не менее грубые огрехи обвинения способствовали нарастанию критики как полицейской работы, так и судебной системы в целом. Судья Гэри несправедливо приговорил к смертной казни 7-х из 8-х подсудимых — это был явный перебор, принимая во внимание, что бросавшего гранату на скамье подсудимых не было вообще!

После того, как один из осуждённых покончил с собой, взорвав во рту капсюль-детонатор, губернатор Иллинойса заменил 2-м осуждённым смертную казнь пожизненным заключением. В отношении остальных 4-х человек приговор был оставлен без изменений, и 11 ноября 1887 года они были повешены. Был повешен, кстати, и упоминавшийся выше Парсонс, который с женой и дочерью находился более чем за километр от места взрыва и спустя пару месяцев добровольно прибыл в Чикаго, рассчитывая на беспристрастность чикагского Правосудия. Похороны повешенных собрали около 200 тысяч человек — к тому моменту уже всем стало ясно, что правовая система дала чудовищный сбой, и потому произошедшая трагедии никого не могла оставить равнодушным. Власти опасались массовых беспорядков и даже революции, потому в день похорон повешенных анархистов на улицы Чикаго были выведены части Национальной гвардии.

Остаётся добавить, что спустя немногим более 5 лет — в июне 1893 года — губернатор Иллинойса помиловал 2-х оставшихся в живых осуждённых, и те вышли на свободу. Разного рода русофобы, как, впрочем, и коммунисты-интернационалисты, любят рассказывать о «свинцовых мерзостях» российского Самодержавия и произволе отечественных держиморд в синих жандармских мундирах, причём в качестве примера «свинцовых мерзостей» и «произвола» обычно называется «дело Бейлиса». Но нельзя не признать того, что «дело Бейлиса» в сравнении с расследованием взрыва на Хеймаркет-сквер в Чикаго — это просто эталон юридической чистоты и объективности.

Как отмечалось выше, капитан Майкл Шаак не только принимал деятельнейшее участие в осуждении анархистов, но даже написал книгу об этом расследовании и своём участии в нём. Если бы он знал, что вся эта история через несколько лет приобретёт совсем иные коннотации, то не спешил бы гнаться за лаврами писателя-криминолога, обладание которыми очень скоро превратится в компрометирующий фактор.

В начале 1889 года капитан Шаак издал весьма объёмную книгу с говорящим названием «Анархизм и анархисты» (слева), в которой поведал о своей блестящей работе по разоблачению преступников, виновных в трагедии на Хеймаркет-сквер. Капитан поторопился и недооценил коварство Судьбы, ведь в скором времени выяснится, что «виновные в трагедии» на самом деле в ней не виновны, а сам Шаак лишится своего красивого капитанского мундира. На фотографии справа: литография Шаака на титульном листе книги и его подпись.

То, что последовало далее, можно без преувеличения назвать историческим примером мгновенной кармы. Буквально через 4 недели после выхода книги Шаака был убит доктор Кронин (Cronin), и капитан Шаак расследовал дело в присущей ему энергичной манере. Доктор был убит 4 мая 1889 года, 27 мая его труп был найден в канализационной трубе под улицей, а уже 29 числа капитан нашёл одного из причастных к преступлению. Тот дал признательные показания, газеты сообщили жителям Чикаго о блестящей — как обычно! — работе местной полиции, а потом… Потом оказалось, что вину в совершении преступления признал человек, совершенно к нему не причастный. И сделал это под грубым давлением полиции, иначе говоря, под пыткой…

История получилась крайне неприятная для имиджа полиции. Надо было как можно скорее изобразить исправление ошибок и перегибов. И поэтому уже 11 июня капитан полиции Шаак именовался газетчиками «бывшим капитаном полиции». Надо сказать, что капитан отделался малой кровью, один из его подчинённых — детектив Дэн Кофлин — был отдан под суд, признан виновным и отправился в тюрьму. Правда, затем последовал второй суд, оправдавший бедолагу детектива, на которого свалили чужие грехи, но из песни слов не выкинешь — Шаак не провёл за решёткой ни единого дня, хотя именно его и следовало отправить в застенок. Поскольку именно Шаак распорядился пытать невиновного и добиться от него признания вины!

Казалось бы, карьера коррумпированного бессовестного капитана должна была на этом увольнении и закончиться.

Но нет! На то она и коррупция, чтобы иметь длинные, цепкие и очень сильные щупальца. Три года бывший капитан полиции Майкл Шаак маялся без служебного жетона, револьвера и 14-дюймовой дубинки из светлого американского дуба. Вы представляете, как ему было тяжело?! Может показаться невероятным, но — факт! — он восстановился на службе в 1892 году. Неоднократно скомпрометированный, безусловно, коррумпированный старший офицер полиции вернулся на службу…

В штатном расписании чикагской полиции для него не было места — все руководящие позиции были заняты [что неудивительно]. Для Майкла Шаака создали новую должность, которую назвали странно и неопределённо «инспектор Северного района» (то есть Норт-сайда). При этом инспекторов южного, восточного и западного районов так и не появилось. Загадка? Или, напротив, всё ясно без слов?

С этого времени — то есть с 1892 года — Майкл Шаак сделался начальником полиции северной части Чикаго. Формально он считался начальником «4-го дивизиона», но свой нос совал во всё, что казалось ему интересным. Он имел очень весомую поддержку на уровне региональных политических деятелей, в том числе из ближайших помощников губернатора штата.

Достойно упоминания и то обстоятельство, что буквально в те самые дни, о которых ведётся повествование — то есть в начале мая 1897 года — вокруг Шаака разгорался очередной скандал. Он был связан с незаконными методами ведения следствия при расследовании убийства, в результате чего обвиняемый Томас О'Мэлли был оправдан судом. Дабы не перегружать повествование излишними деталями [коих и без того много!], отметим, что скандал вышел на уровень мэра Чикаго, к которому обратилась группа влиятельных граждан с требованием убрать Шаака из городской полиции. Мэр Картер Харрисон-третий некоторое время колебался, но по здравому размышлению решил, что заслуги и достоинства столь опытного полицейского как Майкл Шаак перевешивают отдельные просчёты, допускаемые им в работе… В конце концов, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, верно?! Придя к этому глубокомысленному выводу, мэр оставил капитана Шаака на прежней должности.

Капитан Майкл Шаак являлся одним из самых коррумпированных старших офицеров полиции Чикаго за всё время существования этого ведомства. Человек жестокий, склонный к волюнтаризму и равнодушный к страданиям других, он был чужд каких-либо этических ограничений в работе и всегда был готов выполнить политический заказ. Поэтому он оставался непотопляем при любом губернаторе штата и любм мэре Чикаго.

Сейчас мы можем открытым текстом сказать, что Майкл Шаак являлся одним из самых отвратительных, коррумпированных и подлых сотрудников полиции Чикаго за всё время её существования. Это не подлежит сомнению, как таблица Пифагора. Через год после описываемых событий Майкл Джон Шаак умер, и величина его состояния на момент смерти превысила 500 тыс.$. Эту сумму можно по-разному пересчитывать в современный денежный эквивалент, но она огромна в любом случае — это что-то от 20 млн. до 50 млн. нынешних долларов США. Капитан полиции Чикаго не мог законно заработать такие деньги, даже если бы всю жизнь не пил, не ел и ходил босиком без одежды. Для того, чтобы читатель лучше ориентировался в зарплатной шкале того времени, можно заметить, что детектив-сержант получал около 1,5 тыс.$ в год [с учётом оплаты сверхурочных], а окружной прокурор — 3,2–3,5 тыс.$ в зависимости от округа и штата. Чтобы накопить полмиллиона долларов, капитану Шааку потребовалось бы откладывать деньги более 200 лет!

Женился Шаак в молодости на необеспеченной малограмотной женщине, и этот брак не позволил бы капитану разбогатеть. В браке были рождены трое детей — два мальчика и девочка — и чтобы поставить их на ноги и вывести в люди, также были потребны немалые деньги. Шаак не только нашёл деньги на всё, но ещё и оставил приличное состояние в банковских депозитах, драгоценностях и объектах недвижимости. Источник благосостояния высокопоставленного полицейского кроется, безусловно, во всевозможных прегрешениях по службе — это и банальное получение взяток, и хищения ценных улик и вещдоков, поступавших в полицию на хранение, и хищение имущества потерпевших после того, как воры покинули место совершения преступления. А также самая отвратительная форма коррупции в правоохранительных органах — автор имеет в виду непосредственную смычку с профессиональным криминалитетом по схеме «вы крадёте, сколько надо, а мы смотрим в другую сторону, после чего мы вас не находим, а вы заносите нам назначенную долю».

Однако помимо капитана-«инспектора Северного района» в дом Адольфа Лютгерта прибыл и капитан Герман Шюттлер (Herman Schuettler). Этот человек представляет для нас интерес даже в большей степени, чем Шаак. Причина этого интереса станет в своём месте понятна.

Родившийся в июле 1861 года Герман Шюттлер был на 18 лет младше Майкла Шаака. Кроме того, в отличие от последнего он являлся уроженцем Чикаго, коренным американцем, Свой трудовой путь Герман начал кондуктором «конки», прообраза трамвая на конной тяге. В июне 1882 года Шюттлер вступил в ряды чикагской полиции, начинал патрульным, но довольно быстро попал в дивизион детективов (уголовный розыск). Этому способствовали некоторые личные качества молодого полицейского — знание города, языка и обычаев жителей, предприимчивость, физическая сила и энергия. В течение ряда лет Шюттлеру удавалось демонстрировать весьма похвальную результативность в работе — он отправил за решётку нескольких воров, считавшихся неуловимыми.

Кроме того, Шюттлер поймал Луиса Лингга, того самого анархиста, который, согласно официальной версии следствия, изготовил гранату, брошенную 4 мая на Хеймаркет-сквер в ряды полиции. Лингг при аресте оказал сопротивление, в результате чего Шюттлер… откусил ему палец. Объясняя собственные действия, полицейский заявил, что анархист пытался в него выстрелить. Непонятно, как угроза оружием привела к перегрызанию пальца, но история эта не имела неприятных для Шюттлера последствий. Остаётся добавить, что Луис Лингг явился тем самым анархистом, приговорённым к казни за взрыв на Хеймаркет-сквер, который сумел покончить с собой за несколько дней до повешения. Товарищи «с воли» передали ему в камеру капсюль-детонатор, который он и разгрыз.

В 1888 году 27-летний Герман попал в «летучий отряд по борьбе с анархизмом», которым командовал Майкл Шаак — так состоялось близкое знакомство полицейских. Шюттлер чем-то очень понравился Шааку — чем именно, мы можем только гадать! — но в дальнейшем они служили вместе и всегда с полным взаимопониманием.

В 1888 году Герман стал сержантом, в том же году Шаак «выбил» для него звание лейтенанта, что, кстати, следует признать крайне нетипичным для того времени карьерным скачком. Всё-таки Герман служил в полиции всего 6 лет. Шаак явно ему очень благоволил, хотя не вполне ясно, чем эта милость объяснялась. В 1889 году свежеиспечённый детектив-лейтенант поучаствовал в том самом «деле Кронина», из-за которого капитан Шаак оказался изгнан из рядов полиции на 3 года, но для Германа история эта закончилась на удивление благополучно. Шюттлер продолжил службу в полиции, а вот его напарник Дэн Кофлин, как было сказано выше, отправился под суд и далее в тюрьму.

В самом начале следующего 1890 года — а именно 21 января — Шюттлер получил звёздочки капитана [и это на 8-м году службы!]. Буквально через несколько дней — 29 января 1890 г. — он оказался в ситуации, которая едва не стоила ему карьеры и самой жизни. В ходе конфликта с тремя этническими ирландцами, недовольными произволом полиции в «деле Кронина», Герман пустил в ход револьвер и убил одного из них — Роберта Гиббонса. Молодой капитан — Шюттлеру ещё не исполнилось и 29 лет! — был отдан под суд, но оправдан. Его действия были сочтены необходимой обороной.

Герман Шюттлер, капитан полиции Чикаго, в 1897 году.

Остаётся добавить, что Герман Шюттлер, как и большинство руководящих офицеров чикагской полиции, не избежал обвинений в мздоимстве и коррупционных связях с лидерами преступного мира. Такого рода подозрения преследовали его практически на всём протяжении полицейской карьеры, но особенно усилились после 1904 года, когда Шюттлер занял должность заместителя начальника Департамента полиции Чикаго.

Можно много рассказывать об уголовных делах, которые Герман Шюттлер успешно расследовал, о пойманных им опасных преступниках и значительных успехах полиции Чикаго в борьбе с уголовной преступностью, что имели место не без его участия. Такой рассказ наверняка показался бы кому-то занимательным, но он очень сильно увёл бы настоящее повествование в сторону. Между тем для характеристики этого человека гораздо важнее перечислить не пойманных им преступников, а обрисовать особенности его личности.

Человек, безусловно, умный, знающий людей и жизнь, высокоорганизованный и при этом предельно циничный, Герман Шюттлер отличался жестокостью и полным безразличием к своим противникам. Известны воспоминания о нём, рисующие образ этого полицейского с весьма неожиданной [мягко говоря!] стороны. Журналист Хехт в книге своих воспоминаний, изданной в 1963 году, рассказал, что лично слышал, как Шюттлер пообещал изувечить известного убийцу Тедди Шедда (Teddy Shedd) при задержании. Он даже пояснил, что именно сделает с преступником — сломает челюсть и отрежет ухо. Согласитесь, довольно странно слышать угрозу подобного самосуда от должностного лица, призванного защищать Закон и Порядок. Подобное заявление выглядит стократ опаснее, если принять во внимание примитивный уровень развития тогдашней криминалистики, коррумпированность полиции и склонность «законников» той поры фабриковать дела и улики. Обычный гражданин, попавший по ошибке или несчастному стечению обстоятельств в руки такому держиморде, рисковал выйти из полиции изувеченным либо не выйти вовсе.

Герман Шюттлер в 1910-х годах.

Помимо присущей Шюттлеру склонности к жестокости и даже садизму, следует указать и на то, что он страдал некими «нервными срывами», которые делали его совершенно недееспособным. Сейчас нам очень сложно сказать, какая именно патология скрывается за странным эвфемизмом «нервный срыв». Автор подозревает, что этим словосочетанием коллеги капитана и его родственники маскировали одно из двух: либо попытку самоубийства, либо некие эксцессы на почве алкоголизма [как вариант, наркомании, поскольку конец XIX-го — начало XX-го столетий являлись эпохой расцвета опийной и морфиновой наркомании, вещества этой группы спокойно продавались в аптеках без рецептов]. Впрочем, суицидальные инциденты также могли иметь место по причине пьянства, так что указанные обстоятельства не противоречат другу друга, а скорее дополняют.

Первый «нервный срыв», который не удалось скрыть от окружающих, произошёл с Шюттлером осенью 1913 года прямо на рабочем месте. Ему тут же предоставили оплачиваемый отпуск и отправили в санаторий во Флориду. Ему тогда было 52 года — по нынешним меркам капитан был ещё достаточно молод для того, чтобы заканчивать службу в полиции. Однако состояние его в последующие годы быстро ухудшалось, в последние месяцы жизни он уже был нетрудоспособен, хотя со службы его не увольняли. Умер он в августе 1918 года, едва пережив 57-летний порог. Принимая во внимание то, как вопрос его здоровья обходили современники и даже некрологи эту тему затрагивали кратко и неопределённо, ухудшение здоровья сильно компрометировало капитана полиции в глазах окружающих.

Сейчас важно отметить, что к маю 1897 года капитаны Шаак и Шюттлер были не только хорошо знакомы, но и имели за плечами богатый опыт совместной работы. Работа эта не всегда была законна, и не подлежит сомнению, что оба капитана полиции систематически выходили за пределы отмеренных законом полномочий. Именно вольное отношение к уголовно-процессуальным нормам и объясняло в значительной степени эффективность их работы.

Итак, что же увидели и услышали полицейские, появившись на Эрмитаж-авеню?

Резиденция Лютгеров и колбасное производство, принадлежавшее компании «AL Luetgert Sausage & Packing Co.», имели разные адреса. Семья фабриканта проживала в доме № 1501 по Эрмитаж-авеню, а фабрика располагалась в комплексе зданий под №№ 601–629 по бульвару Диверси (Diversey boulevard). Правда, бульвар этот часто именовали улицей, т. е. стрит, по-видимому, современники не видели особой разницы между тем и другим, а потому допускались оба названия. Несмотря на несовпадение адресов, резиденция семьи Лютгер находилась в непосредственной близости от фабрики. Чтобы лучше представить устройство производства и взаимное расположение объектов, имеет смысл рассмотреть схему, приведённую ниже.

Жилой дом отделяли от производственной территории сад и ограда. Через калитку в ограде можно было пройти на территорию фабрики, не выходя на улицу. Именно этим путём и ходил Адольф Лютгерт. Данная деталь имела значение, поскольку жители окрестных домов и случайные прохожие, находившиеся на тротуаре Эрмитаж-авеню, не могли видеть калитку и, соответственно, не могли заметить движение из дома на территорию фабрики и обратно.

Сама же фабрика состояла из 2-х больших зданий, 2-х зданий поменьше (электроподстанции и насосной станции) и двора. Северо-восточный угол фабричного двора был огорожен внутренним забором — эту территорию занимал курятник. Проход на территорию фабрики был возможен с трёх сторон — с севера через основное здание (позиция 2 на схеме), с юга — через через калитку в изгороди (позиция 1) и с запада — через пропускной пункт для железнодорожных вагонов (позиция 4). Основные фабричные корпуса соединялись на уровне 2-го этажа надземным переходом. В здания можно было войти с противоположных сторон — с севера (упомянутый выше вход с Диверси стрит) и с юга — через ангар для разгрузки фургонов со скотом (позиция 3).

Схема колбасной фабрики и резиденции семьи Лютгерт.

Компания «AL Luetgert Sausage & Packing Co.», принадлежавшая Адольфу Лютгерту, была зарегистрирована менее года назад, но это вовсе не означало, что предприниматель занялся колбасным бизнесом только тогда. На самом деле созданная в 1896 году компания выросла из другого предприятия Лютгерта, так что последний отнюдь не являлся новичком в данном виде предпринимательской деятельности. О специфике бизнеса Лютгерта будет в своём месте сказано особо, пока же отметим, что комплекс зданий №№ 601–629 по бульвару Диверси приобретался специально под новую компанию. Лютгерт как бы начинал с «чистого листа» — формально новая компания, новый бренд, новое производство, новые работники, новая вилла для проживания семьи. Судя по тому, что нам известно о нём, Адольф являлся перфекционистом, то есть человеком, стремящимся делать всё, за что он берётся, наилучшим образом.

Комплекс зданий на бульваре Диверси после его приобретения фирмой Лютгерта подвергся переустройству, связанному со спецификой производства. Фабрика закупала живой скот — это гарантировало свежесть мяса и надлежащий санитарный контроль на входе. Объёмы закупок были очень велики и достигали 500 голов скота — лошадей, коров и свиней — в сутки. Скот поступал как по железной дороге, так и доставлялся местными фермерами в фургонах. После разгрузки фургонов и ветеринарного осмотра производился забой животных и их свежевание. В этом здании также находился большой участок по переработке костей. Следует иметь в виду, что до появления пластмасс и их широкого внедрения в обиход кости животных [прежде всего рога и копыта] являлись ценнейшим материалом для изготовления всевозможных бытовых мелочей — расчёсок, шкатулок, оправ для очков, всевозможных элементов декора и тому подобного. Кроме того, костная мука рассматривалось как важное сырьё для химической промышленности [для производства удобрений, клея и тому подобного]. Костная мука также производилась в этом здании.

Подготовленные к выделке шкуры (отмытые и стриженые) поступали в основной 5-этажные корпус. Там осуществлялся полный цикл их обработки и превращения в кожу. Надо сказать, что Адольф Лютгерт значительную часть своей жизни работал на кожевенном производстве, более того — выделка кож являлась наследственным промыслом его семьи на протяжении чуть ли не 300 лет. То есть Адольф являлся не столько даже мастером изготовления колбас, рулек и сосисок, сколько специалистом по выделке кож. В подвале упомянутого здания находился участок по очистке, дублению и сушке шкур. Значительную часть здания занимал большой холодильник для заморозки свежего мяса (оно шло в продажу). На 1-м этаже располагался магазин с отдельным входом с Диверси стрит, позади магазина — большая кладовая.

Производство мясной продукции было сосредоточено на верхних этажах этого здания. Там находились многочисленные участки по приготовлению фарша, набивке колбас, а также коптильни [каждая под свой температурный режим]. В этом же здании разместились правление, помещения для персонала, прачечная и бойлерная [для стирки и сушки рабочей одежды].

Вверху: рекламный плакат, призывающий приобретать продукцию фабрики Адольфа Лютгерта. Надпись гласит: «Производство всевозможных германских, итальянских и французских колбас». Рядом адрес и телефонный номер «Лэйк-вью 217». На плакате изображено главное 5-этажное производственное здание, выходившее на бульвар Диверси. Внизу: то же самое здание, нарисованное газетным художником.

До этого другая компания Адольфа Лютгерта, именовавшаяся «Summer sausage works», занимала два здания — № 69 и № 71 по Норт-авеню (North avenue). Большее из этих зданий имело 4 производственных этажа площадью 18 м * 21,5 м каждый. Даже простейшее сравнение размеров производственных помещений убеждает в том, что Лютгерт, переведя производство на бульвар Диверси, масштабировал его кратно. Возможно даже на порядок [то есть в 10 раз].

Компания Адольфа Лютгерта вела обширную торговлю мясными продуктами на протяжении всего 1896 года. По оценкам некоторых специалистов, ставших известными журналистам, Адольф Лютгерт в тот год заработал более 1 млн.$ — это были колоссальные деньги для того времени. Бизнес его был на подъёме и, казалось, успеху «мясного короля» Чикаго никто и ничто ему не могло угрожать. Однако 1 января 1897 года производство было остановлено. Что послужило тому причиной владелец никому никогда не объяснял, среди друзей и деловых партнёров распространялись слухи о масштабном ремонте и больших планах на будущее, однако параллельно с этим циркулировали разговоры о финансовых затруднениях Лютгерта и даже о его намерении продать бизнес.

Привлечённые к расследованию полицейские припомнили, что несколькими неделями ранее — в последней декаде марта — они уже сталкивались с Адольфом Лютгертом по весьма малоприятному поводу. У владельца колбасной фабрики пропали 2 английских дога, и он обратился в полицию с требованием организовать расследование случившегося. В полиции ему вполне ожидаемо ответили, что исчезновения собак и вообще происшествия с животными, если только случившееся не затрагивает жизнь и здоровье людей, к компетенции полиции не относятся. Соответственно, никто ничего расследовать не будет и тратить время на розыск собак не станет. Лютгерт возмутился подобной реакцией и принялся доказывать, что пропавшие собаки являлись не элементом декора, а использовались для охраны фабрики, их исчезновение связано с преступлением либо уже совершённым, либо подготавливаемым. Аргументация эта на полицейских впечатления не произвела, но Лютгерт тем не менее неоднократно появлялся в здании центральной полицейской станции Северного округа Чикаго, настаивая на том, что полиция должна провести полноценное расследование.

Его активность в конце марта и начале апреля сильно контрастировала с тем безразличием к исчезновению жены, которое он продемонстрировал в мае. Получалось, что судьбой пропавших собак мясной магнат был обеспокоен больше, чем судьбой жены, матери его детей! Это, вообще, нормально для мужчины?!

Другим интересным моментом, связанным с поведением Адольфа Лютгерта, стал скандал, связанный с публикацией в местной прессе сообщений о проводимом в Северном Чикаго розыске пропавшей женщины. При этом упоминалось, что первая жена Адольфа умерла при не вполне ясных обстоятельствах. Предприниматель страшно возмутился, он явился в штаб-квартиру полиции в Норт-Энде (то есть в Северном Чикаго), сунул дежурному офицеру под нос газету и потребовал, чтобы представители полиции дезавуировали этот пасквиль. Офицер попытался его успокоить и постарался объяснить, что полиция не имеет ни малейшего отношения к появляющимся в газетах сообщениям, но миролюбивый тон «законника» как будто бы только разжёг антагонизм Лютгерта. Тот кричал около 20 минут и всё никак не мог угомониться. При этом все полицейские, ставшие свидетелями этой некрасивой сцены, отметили тот любопытный факт, что Адольф не выразил ни малейшего интереса к результатам розысков его жены. Между тем задать соответствующие вопросы в ту минуту было бы вполне уместно. Но — нет! — Адольфа Лютгерта такие пустяки, по-видимому, совершенно не интересовали…

Ветераны полиции припомнили и кое-что ещё, связанное с Лютгертом, помимо пропавших в марте 1897 года собак. Примерно 20 годами ранее имела место какая-то мутная история, связанная с тяжкими обвинениями в адрес Адольфа. Никто из ныне служивших полицейских деталей уже не помнил, поэтому около недели ушло на розыск тех, кто мог бы внести ясность. К счастью, удалось отыскать нескольких полицейских на пенсии, которые припомнили нужные детали, а от них ниточка потянулась к участникам событий. В самом общем виде история выглядела следующим образом: 9 сентября 1879 года некий Хьюг МакГоуэн (Hugh McGowan) был убит Адольфом Лютгертом после ссоры с последним. Хьюг вместе с группой наёмных рабочих трудился в сарае, принадлежавшем Лютгерту. Им надлежало переставить тяжёлые ящики с грузом и расчистить часть помещения для приёма нового груза. По окончании работы Адольф отказался заплатить и для получения денег предложил выполнить дополнительное поручение. Сейчас подобное поведение называют «кидаловом», но в Чикаго того времени особого термина для его обозначения не существовало. Хьюг отказался выполнять дополнительную работу, возникла перебранка, которая быстро переросла в потасовку. В результате Хьюг скончался прямо в сарае, где работал.

Сын убитого — Джеймс МакГоуэн (James McGowan) — в мае 1897 года сообщил полицейским, что видел тело отца сразу после случившегося. По его словам, в сарае произошло не убийство по неосторожности или несчастный случай, а целенаправленная расправа с элементами мучительства и издевательствами. В горло отцу затолкали пачку жевательного табака, а голова его была расколота мощными ударами топора или лопаты. Джеймс заявил, что сквозь разошедшиеся кости черепа видел мозг. Рабочие, присутствовавшие при расправе, рассказали Джеймсу, как погиб его отец, однако никто из них не пожелал повторить сказанное полиции или коронеру — все они заявили, что находились вне сарая, когда Хьюг упал, подавившись табаком. Эта версия вполне устроила коронера, который постановил, что МакГоуэн умер от апоплексического удара, и травма его головы появилась ввиду неконтролируемого падения на землю.

Так обстояла ситуация в середине мая 1897 года, когда капитаны Шаак и Шюттлер явились к «мясному магнату» и провели некие переговоры за закрытыми дверями. Остаётся добавить, что в период с 7 мая [когда полиция приняла в работу заявление об исчезновении Луизы] и до 15 мая интерес полиции был сосредоточен в основном на районах и кварталах, расположенных окрест колбасной фабрики. Теперь же было решено сосредоточиться на самом предприятии и жилом доме семьи Лютгерт. Логика этого решения выглядит довольно странной, поскольку именно с жилого дома и следовало начинать поиск. Если говорить начистоту, то автор склонен думать, что именно так оно и было в действительности — то есть дом и фабрика осматривались с самого начала — но в силу неких причин этот осмотр либо не был доведён до конца, либо… появились некие предпосылки для проведения повторного осмотра.

Во всяком случае, на эту странность следует сейчас обратить внимание — она отнюдь не единственная в этом деле. В своём месте нам ещё придётся хорошенько проанализировать действия полиции в этом расследовании и те результаты, которыми эти действия увенчались.

Предполагая, что если с Луизой что-то и произошло, то на пути из спальни Льюса к её собственной спальне, полицейские тщательно осмотрели эту часть особняка Лютгертов. В результате были обнаружены бурые пятна на дверной панели со стороны спальни Луизы. Пятна эти были сочтены каплями человеческой крови, но в этом месте необходимо отметить, что развитие судебной медицины того времени не позволяло идентифицировать человеческую кровь[4]. Пятна на дверной панели были распределены так, как будто они падали с некоего предмета, проносимого мимо двери. Этот вывод следует признать очень лукавым, и довольно сложно понять, как же именно они выглядели. У нас нет точного описания этих «кровавых следов» — мы не знаем их количества, размера, формы, точного расположения на дверном полотне [высота от пола, расстояние от петель]. Тем не менее полицейские посчитали, что капли попали на дверь с головы женщины, которую выносили из спальни на руках. Этот вывод, сам по себе довольно спорный, вызвал воодушевление детективов, которые решили, что идут в верном направлении, и продолжили осмотр дома с максимальной тщательностью.

Рвение их оказалось вознаграждено! На кухне был найден пестик, покрытый бурыми пятнами, которые полицейские также сочли человеческой кровью.

Таким образом, получалось, что убийство [или по крайней мере тяжёлое ранение] Луизы Лютгерт имело место в доме. В этой связи интересной представлялась деталь, на которую полицейские обратили внимание в первый же день обследования колбасной фабрики [точнее вечер 15 мая]. Они попросили показать им помещения заводоуправления. Осматривая их, они отметили необычную чистоту пола в кабинетах, что сильно контрастировало с общей неряшливостью обстановки. Капитан Шаак, узнав о необычной чистоте пола в заводоуправлении, глубокомысленно предположил, что преступник попытался играть с полицией. Лютгерт умышленно приказал самым тщательным образом вымыть пол в офисных помещениях, рассчитывая, что это отвлечёт внимание детективов от настоящего места совершения преступления — спальни Луизы.

Производственные помещения колбасной фабрики Адольфа Лютгерта на бульваре Диверси. Рисунки сделаны по фотографиям с целью удобства их воспроизведения в газетах.

Полицейские не могли не допросить людей, работавших на фабрике. Процесс производства колбасных изделий ещё не был запущен, поскольку в помещениях фабрики продолжался монтаж оборудования, но некоторое количество рабочих являлось на фабрику на протяжении всего апреля практически ежедневно. Они занимались уборкой территории и помещений, а также тем, что мы сейчас называем пуско-наладочными работами. Их опросы ничего ценного полиции не дали — рабочие сообщали, что Адольф Лютгерт принимал самое деятельное участие в подготовке фабрики к запуску и появлялся практически ежедневно.

Намного более интересными оказались показания некоего Фрэнка Бялка (Frank Bialk), крупного мрачного мужчины, исполнявшего обязанности ночного сторожа. Кроме него в фабричном штате имелся и второй сторож — Фрэнк Одоровски (Frank Odorofsky) — но именно Бялк, дежуривший в ночь с 30 апреля на 1 мая, сообщил полицейским то, что они хотели услышать. По его словам, Адольф Лютгерт, не доверяя сторожам, частенько обходил территорию фабрики в тёмное время суток лично, проверяя целостность решёток на окнах и замков на дверях. Обычно он это делал с парой огромных английских догов, но собаки пропали в последней декаде марта, о чём в своём месте уже упоминалось.

В последние дни апреля Лютгерт отдал Бялку несколько довольно странных распоряжений, которые тот и выполнил. Первое распоряжение было связано с переноской в подвал 2-х бочек с неким сыпучим материалом, которые были привезены ещё в марте предшествующего года [то есть 1896 года] и до того стояли без надзора на 3-м этаже здания. В бочках хранился какой-то очень мелкий порошок, похожий на цемент, только розового цвета. Бялк являлся этническим немцем в возрасте 64 лет, не очень хорошо владевшим английским языком, и потому впоследствии его допрашивали на родном ему немецком языке. Во время первого допроса свидетель не смог объяснить, что за вещество находилось в бочках, но, по его словам, оно было очень активно и жгло глаза и кожу. Поскольку бочки с розовым порошком были тяжелы — вес каждой превышал 100 фунтов, то есть достигал 45–50 кг — в одиночку с их переносом справиться было сложно. Адольф Лютгерт распорядился, чтобы Фрэнк Одоровски, упоминавшийся выше второй сторож, помог Бялку. Следует заметить, что во время последующих допросов Бялк несколько видоизменил эту часть показаний и стал утверждать, будто в переноске бочек с 3-го этажа в подвал участвовал лично Адольф Лютгерт, но в первоначальной версии этим занимались только Бялк и Одоровски. Сложно сказать, чем объясняется такое изменение показаний, возможно, свидетелю и впрямь было сложно говорить по-английски, а слушателям, соответственно, непросто его понять. Но возможно и иное объяснение — детективы подсказали Фрэнку Бялку, что следует немного подкорректировать повествование и тот благоразумно не стал с этим спорить.

Итак, что же последовало далее? Бялк и Одоровски перенесли обе бочки с третьего этажа в подвал [на обобщенной схеме колбасной фабрики, приведенной на стр. 307 этот подвал находится под кладовой магазина]. После этого Лютгерт отдал другой приказ — пересыпать розовый порошок из бочек в средний из 3-х чанов, стоявших в подвале. Однако от длительного хранения порошок слежался, и извлечь его из бочек оказалось делом совсем непростым. Тут-то Бялк на собственной шкуре — в буквальном значении этого словосочетания! — испытал, до какой же степени едким был порошок, принесённый в подвал. При попытке раздробить слежавшиеся куски порошок мелкой пылью поднимался в воздух и, попадая на кожу, обжигал, точно язык пламени или кислота! Дышать воздухом, в котором находилась взвесь этого порошка, было невозможно — слизистые носа и рта начинали гореть, словно их натёрли красным перцем. Чтобы обезопасить себя от едкой розовой дряни, Бялк надел толстые перчатки и замотал голову тряпьём. Одоровски оказался не столь предусмотрителен — рот и нос он закрыл, а вот руками пренебрёг — в результате чего порошок попал на кожу его рук и вызвал сильные ожоги. Бедолага страдал от них до сих пор, то есть спустя 2 недели! Сразу уточним, что полицейские проверили слова Бялка и попросили Одоровски показать руки — кожа на них хотя и поджила, но носила совершенно явные следы химического ожога. Рассказ Одоровски о том, как он получил этот ожог, в точности соответствовал тому, что поведал полицейским Бялк.

Итак, разбив слежавшийся порошок на куски, мужчины перегрузили его из бочек в средний чан. Общий вес едкого вещества Бялк определил в 200 фунтов [90 кг], но следует иметь в виду, что оценка эта была сделана свидетелем на глаз, и сколько именно розового порошка было помещено в чан, не знал никто.

Ни Бялк, ни Одоровски не могли припомнить точную дату своей работы по переноске бочек и перегрузке порошка в чан, но, по их мнению, им пришлось этим заниматься незадолго до 1 мая. Что же последовало далее?

Вид подвала под главным зданием колбасной фабрики. Можно видеть 2 из 3 больших чанов, использовавшихся для вымачивания и дубления кож, а также двери больших коптильных печей. По словам Бялка, владелец фабрики на время проведения своих химических опытов снял эти двери и накрыл ими среднюю из ёмкостей.

Явившись на работу в 6 часов утра 1 мая, Бялк заглянул в подвал и с удивлением обнаружил там некоторую перемену. В средний чан — тот самый, куда был загружен розовый порошок — были подведены медные трубы, подключённые к одному из 2-х котлов, питавших систему парового отопления. Котёл был разогрет и заполнен водой, в нём уже было выработано некоторое количество пара. Остаётся добавить, что чан, в который был высыпан розовый порошок и в который опускались трубы от котла, оказался накрыт прочными, обшитыми железом щитами [в роли таковых были использованы массивные двери коптильных печей].

Вскоре появился Адольф Лютгерт. Он отдал распоряжение Бялку в течение дня следить за паровым котлом и поддерживать в нём давление, объяснив это тем, что ночью ему понадобится пар. После этого владелец фабрики ушёл, а Бялк провёл весь день, контролируя огонь в топке и давление пара. В 21:15 возвратился Адольф Лютгерт, проверил давление пара в котле и сразу же отправил Бялка в аптеку за лекарством, вручив тому рецепт. Название лекарства сторож спустя 2 недели припомнить уже не мог, но, по его мнению, оно было «от нервов». Перед уходом Фрэнка владелец фабрики особо предупредил, чтобы тот по возвращении не спускался в подвал, а подошёл к воротам, ведущим к колбасному участку, и постучал в них, объяснив это тем, что услышит стук и подойдёт к этим же воротам с другой стороны. Необходимо уточнить, что так называемый «колбасный участок» или, точнее, участок набивки колбас, находился в том же подвале, что и дубильная мастерская, только в другом его конце. Между этими участками находилось пустое помещение.

Бялк выполнил данное ему поручение в точности, на что потребовалось немногим более получаса. Примерно в 22 часа он возвратился на фабрику и постучал в ворота перед колбасным участком. Через минуту или две появился Адольф Лютгерт, не открывая ворот, вернее, едва их приоткрыв, взял бутылку с «лекарством от нервов» и… тут же дал новое поручение.

Теперь Бялку надлежало отправиться в ту же самую аптеку за бутылкой минеральной воды. При этом Лютгерт дал немного другое распоряжение относительно того, как Бялк должен будет передать ему покупку. На этот раз сторожу надлежало пройти через ворота, спуститься в помещение участка набивки колбас и, находясь там, постучать в дверь, ведущую в пустое помещение между дубильней и колбасным цехом.

Что оставалось делать сторожу? Беспрекословно выполнять новое поручение!

Вторая поездка потребовала больших затрат времени, нежели первая, но в конечном итоге всё у Фрэнка Бялка получилось как надо. Он привёз бутылку минеральной воды, спустился в подвал [в помещение колбасного участка] и громко постучал в запертую дверь. Через некоторое время загремел засов, и Адольф Лютгерт приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было просунуть руку. Бялк отдал владельцу фабрики покупку. За ту секунду, что дверь оставалась приоткрытой, сторож успел заметить, что дверь за спиной Лютгерта была плотно прикрыта. Дверь эта вела в помещение дубильного участка.

Владелец фабрики был явно озабочен тем, чтобы ночной сторож не увидел лишнего!

Что же последовало далее? После передачи бутылки минеральной воды — а произошло это около 23 часов или чуть ранее — Бялк вернулся к исполнению своих обязанностей сторожа. Он видел, что Лютгерт покинул подвал примерно в 3 часа пополуночи [т. е. уже 2 мая].

Перед уходом с работы в конце смены Бялк заглянул в заводскую контору. Там он увидел Адольфа Лютгерта, расслабленно сидевшего в кресле за столом и положившего на стол ноги. Казалось, он дремал. Сторож, стараясь не разбудить начальника, тихонько вышел.

Следующая смена Бялка приходилась на вечер 2 мая. Он заглянул в подвал, стараясь понять, что же там происходило ранее. Картину он увидел довольно необычную. Три массивных двери от коптилен, которыми прежде был накрыт средний чан, теперь были подняты и стояли у стены. Неподалёку от чана находился стул, явно принесённый из офиса — прежде его тут не было! Медные трубы, проведённые ранее от парового котла к среднему чану, отсутствовали, и ничто не указывало на то, что такая система подвода пара существовала прежде. Зато в средний чан был опущен рукав пожарного шланга, протянутый от водопроводной магистрали. По шлангу поступала холодная вода, которая уже переполнила чан и теперь проливалась на пол.

На полу в непосредственной близости от среднего чана была вывалена горкой некая вязкая субстанция, похожая на глину. Прежде Бялк не видел ничего похожего. По общему состоянию обстановки в подвале можно было решить, что некто убрал с чана закрывавшие его щиты [двери коптилен], разобрал паропровод от печи, вычистил чан и решил его отмыть, пустив воду из водопроводной магистрали.

В этом месте следует сделать важную ремарку: в первоначальных показаниях Бялка сообщалось, что странная вязкая субстанция, которую прежде свидетель никогда не видел, находилась возле среднего из чанов. Из этого можно было сделать вывод, что именно из него она и была извлечена. Впоследствии рассказ о местоположении подозрительной субстанции изменился — по словам свидетеля, субстанция была вывалена на пол перед одной из печей. Насколько мы можем сейчас судить, точка расположения субстанции переместилась на 8—10 метров.

Это довольно подозрительное изменение показаний детективы объясняли тем, что при первой беседе Бялк говорил на английском языке, который знал не очень хорошо. Именно проблемы с пониманием свидетелем задаваемых вопросов и сложности с корректной формулировкой ответов привели к тому, что полицейские поняли его слова неверно. В действительности же подозрительная субстанция находилась именно возле печи, о чём Бялк вполне определённо сообщил в ходе детального допроса, проведённого на немецком языке с использованием переводчика.

Фрэнк Бялк, лысый, непропорционально сложённый выходец из Силезии, говорил по-английски с сильным акцентом и имел довольно отталкивающую внешность. Его косноязычный и оттого казавшийся совершенно безыскусным рассказ о событиях ночи с 1 на 2 мая производил пугающее впечатление, благодаря чему Фрэнк сразу сделался одним из ценнейших свидетелей правоохранительных органов. Правда, впоследствии рассказ ночного сторожа претерпит кое-какие существенные изменения и дополнения, отчего возникнут обоснованные вопросы, связанные с тем, насколько внимательно полицейские его слушали и что понимали из сказанного.

Сообщение ночного сторожа сразу же привлекло внимание полицейских к упомянутому подвалу под коптильным цехом. В ходе его тщательного осмотра были сделаны в высшей степени любопытные открытия. В подвале цеха выделки кож были установлены три больших прямоугольных чана [ванны] рабочим объёмом примерно по 3,5 кубических метра каждый (этот подвал можно видеть на нижней иллюстрации, приведённой на стр. 316, также он изображен на другой иллюстрации, размещенной на стр. 320). Две ёмкости получили условные названия «восточная» и «западная» соответственно тому, к какой из стен подвала они стояли ближе. Третья ёмкость, расположенная между ними, получила название «центральная» [или средняя].

«Восточная» и «западная» ёмкости были чисты и сухи, а вот в «центральной» находились остатки некоего едкого вещества. Кроме того, следы этого же вещества можно было видеть на полу возле ёмкости и возле одной из больших печей на удалении 6–7 метров. После полного осушения на дне «центрального» чана были обнаружены весьма любопытные артефакты.

Во-первых, были найдены 2 золотых кольца. Одно — высокой пробы и хорошей сохранности — имело вес 3,6 грамма [18 карат], а на его внутренней стороне присутствовала хорошо заметная гравировка «LL». Второе кольцо имело меньший размер, содержало меньше золота, и потому сильнее пострадало от воздействия активного реагента, содержавшегося в чане. Оба кольца вечером 16 мая обнаружил детектив Дин, тот самый сотрудник полиции, что работал по этому делу буквально с первого дня расследования. Детектив обратил внимание на то, что кольца были плотно прижаты друг к другу и как бы образовывали единое целое, лишь после приложения некоторого усилия их удалось разъединить. Раздумывая над этим необычным наблюдением, Дин заподозрил, что кольца всё время находились плотно прижатыми друг к другу на одном пальце и в чан они попали именно вместе с пальцем, а не поодиночке. Другими словами, кольца не соскользнули с руки — они оказались на дне ёмкости вместе с рукой! Как мы увидим из дальнейшего хода событий, найденные в чане кольца будут вскоре сочтены важнейшими уликами, но об этом в своём месте будет сказано особо.

Золотые кольца, найденные детективом Дином в «центральной» ёмкости в подвале одного из зданий колбасной фабрики. Более массивное кольцо [весом 3,6 грамма] имело на внутренней стороне гравировку в виде букв «LL». Меньшее кольцо имело худшую сохранность и было лишено каких-либо индивидуальных особенностей, способных помочь определению его принадлежности.

Во-вторых, в том же самом чане [ванной] было найдено большое количество костных фрагментов, которые полицейские идентифицировать не могли. Но, по мнению тех, кто видел эти кусочки, они могли быть частицами человеческого черепа. Разумеется, это предположение требовало проверки специалистами по остеологии[5] и антропологии в целом.

В том же подвале находились 3 большие печи, так называемые «коптильные», основной функцией которых являлась выработка большого количества горячего воздуха. Воздух этот по специальным воздуховодам подавался в помещения на 2-м и 3-м этажах здания, где попадал в специальные герметичные камеры-коптильни, в которых отдавал своё тепло сырым колбасам и сосискам, развешенным в этих самых коптильнях. На 2-м этаже находились коптильни «горячего» копчения, туда поступал дым из коптильной печи, имевший температуру более 50 °C, пройдя через них он охлаждался и поднимался выше — в камеры «холодного» копчения на 2-м этаже. В нём продукты обдувались дымом, имевшим температуру ниже 30 °C. Конструктивно коптильные печи в подвале представляли собой скорее огромные камины, нежели печи в привычном понимании. Это были большие камеры, в которые человек мог войти, не пригибаясь. Топились они не углём, а дровами и специальной древесной щепой (сосновой, кипарисовой и прочими) для придания дыму специфического аромата. Печи были устроены так, чтобы обеспечивать циркуляцию через внутреннее пространство печи больших объёмов воздуха, ведь производство больших объёмов дыма являлось главной задачей этих конструкций. Для быстрого охлаждения дыма, имевшего на выходе из печи температуру 750 °C и выше, внутри здания была устроена протяжённая система дымоходов.

На дощатом полу перед одной из коптильных печей полицейские обнаружили следы воздействия некоего активного вещества, по-видимому, той самой «вязкой субстанции», о наличии которой в подвале рассказывал Бялк. Проводившие осмотр чины полиции посчитали, что эти следы указывают на переноску в коптильную печь чего-то, что изначально помещалось в центральном чане.

Это предположение побудило полицейских осмотреть коптильные печи и… бинго! В одной из них были найдены обугленные костные фрагменты. Это было нечто, похожее то ли на расколовшиеся зубы, то ли на кусочки раздробленных костей… Первым столь важную находку сделал патрульный Барни Прюз (Barney Pruese). После его доклада на осмотр печей были направлены 6 полицейских, которые тщательно просеяли огромное количество золы, извлечённой из печей. В результате было найдено около 20 неких твёрдых фрагментов, которые в первом приближении можно было считать частицами костей. Принадлежность этих «условно костных» частиц полицейские самостоятельно определить не могли. Но в данном случае большое значение имел сам факт подобных находок, поскольку в коптильной печи никаких костей не могло быть по определению. Коптильная печь — не крематорий!

Прежде чем продолжить повествование, автор считает необходимым сделать небольшое пояснение относительно того, какие именно иллюстрации и почему использованы в оформлении настоящего очерка. Здесь не так много фотографий и карт, но гораздо больше карандашных зарисовок, имеющих довольно любопытную историю. До 1895 года газеты издавались с минимумом графических изображений — в основном это была реклама, клише которой было однажды изготовлено и далее повторялось из номера в номер. Не существовало технологий воспроизведения в газетной печати фотоизображений, а между тем отчётливый запрос на иллюстративный материал существовал.

Прорыв произошёл в 1895 году, когда газета «Chicago daily news» поместила первые рисунки Джона Фрэнсиса Хольма (John Francis «Frank» Holme). Карандашные наброски оказалось довольно просто воспроизводить типографским гравёрам благодаря использованию техники проецирования изображения на медную пластинку. Благодаря этому стало возможным иллюстрировать наиболее интересные статьи рисунками, выполненными художником, ставшим свидетелем описываемого события. С этого времени главной проблемой стало не воспроизведение рисунка, а мастерство художника, предоставляющего редакции оригинал рисунка.

В упомянутой газете «Chicago daily news», ставшей фактически пионером в области иллюстративной периодической печати, в 1897 году работали аж 3 замечательных художника — Джон Хольм, Джон МакКатчен (John T. McCutcheon) и Уилльям Шмедтген (William Schmedtgen). Именно им принадлежат зарисовки, использованные в качестве иллюстраций к этому очерку (автором большинства из них является Джон Хольм). Некоторые из них выполнены на высоком художественном уровне и весьма выразительны, причём это понимали современники описываемых событий. По этой причине в период с 16 по 26 декабря 1897 года в «Институте искусств Чикаго» («The Art Institute of Chicago») была устроена выставка-продажа тех графических работ этих художников, что были использованы для иллюстраций газетных публикаций по «делу Лютгерта». Цена рисунка колебалась в диапазоне 5—10$, что весьма немало в ценах того времени.

Впрочем, заговорив о декабре 1897 года, автор забежал далеко вперёд. Вернёмся к изложению событий в их хронологической последовательности.

Итак, 16 мая два капитана — Шаак и Шюттлер — посетили Адольфа Лютгерта и провели с ним некие переговоры. Не прошло и суток, как начались первые находки в подвале — таковыми оказались 2 золотых кольца и некие костные фрагменты.

Однако события того дня на этом не закончились. Вечером 16 мая Адольф Лютгерт неожиданно появился на пороге небольшой квартирки, арендуемой Фрэнком Бялком и его семейством. Визит оказался совершенно неожиданным для последнего. Ну, в самом деле, крупный предприниматель, миллионер, приходит в дом своего работника, причём самого низового звена… Бялк затрепетал, заволновался, провёл важного гостя в небольшую гостиную, выгнав при этом из квартиры всех членов семьи. Но… если кто-то подумал, что подобное суетливое заискивание явилось следствием рабского низкопоклонства, то поспешим внести ясность — Бялк вовсе не заискивал, он готовил для своего работодателя ловушку и обдумывал, как лучше провести довольно щекотливую комбинацию.

Дело заключалось в том, что с 1 мая Фрэнк Бялк сдал одну из небольших комнат молодому полицейскому по фамилии Клингер (Klinger). Несколько раз они коротали вечерок за рюмкой виски и, разумеется, обсуждали разнообразные всевозможные городские происшествия и новости. Бялк рассказывал арендатору о событиях на фабрике, поэтому Клингер имел общее представление о действующих лицах [хотя сам никакого отношения к расследованию капитана Шюттлера не имел]. И вот теперь Фрэнк Бялк, заглянув в комнату полицейского, в нескольких торопливых фразах объяснил, что в его гостиной сидит тот самый Адольф Лютгерт, жену которого полиция ищет уже 2 недели, а для чего явился — неизвестно…

Предупредив Клингера о появлении нежданного гостя, Бялк возвратился в гостиную, но… предусмотрительно неплотно прикрыл дверь. Благодаря этому Клингер получил возможность подслушать разговор владельца фабрики с ночным сторожем. Сразу внесём ясность — сам по себе этот разговор ничего криминального не содержал. Лютгерт несколько раз с искренней тревогой в голосе спросил Бялка о том, что полиции удалось отыскать на фабрике. Бялк в ответ клятвенно уверял почтенного гостя, что насколько ему известно, обыск фабрики оказался совершенно безрезультатен, да и что такого криминального там вообще можно отыскать…

В данном случае имело значение не то, что именно говорилось в ходе этого непродолжительного разговора, а сам факт подобной беседы. Лютгерт явно был чем-то встревожен, и надёжный свидетель — полицейский Клингер — мог это подтвердить.

Однако это был ещё не конец вечера! Полицейский решил посмотреть, куда именно направится фабрикант после того, как покинет квартиру Бялка. Пользуясь тем, что Лютгерт не знает, кто он, Клингер проследил за «колбасным магнатом», и слежка эта дала результат весьма неожиданный. Проехав на трамвае, Лютгерт вошёл в парк и встретился там… с женщиной! После непродолжительного разговора Адольф передал ей складной нож.

После того, как Лютгерт и неизвестная женщина расстались, полицейский, крайне заинтригованный увиденным, проследовал за дамой. Клингеру было необходимо установить личность таинственной незнакомки, причём таким образом, чтобы не вызвать её подозрений. Благодаря удачному стечению обстоятельств сделать это удалось в высшей степени изящно. Клингер увидел знакомого полицейского в форме и, лаконично объяснив ситуацию, попросил помочь. Была разыграна незатейливая комбинация — Клингер, обгоняя неизвестную женщину, небрежно её задел, а его знакомый полицейский тут же остановил его. Полицейский заявил неизвестной дамочке, что обогнавший её мужчина [то есть Клингер] является карманным вором и, возможно, он только что у неё что-то похитил. Женщина проверила свои кольца, серёжки и заколки, заглянула в сумочку и заверила, что все её вещи при ней. Клингер при этом настаивал на том, что произошла досадная ошибка и господин полицейский его с кем-то перепутал.

В ходе оживлённого разговора патрульный заявил, что доставит Клингера в участок для установления личности и, вытащив из кармана оперативный блокнот, попросил женщину назвать себя. Дескать, ежели задержанный вздумает заявить жалобу, то могут понадобиться её показания об обстоятельствах задержания. Дамочка назвалась Кристиной Фелдт (Christina Feldt), после чего полицейский поблагодарил её за сотрудничество и повёл Клингера в ближайший полицейский участок.

Не прошло и часа, как обо всех этих событиях капитан Шюттлер получил исчерпывающий доклад. По наведённым справкам было установлено, что Кристина Фелдт является очень богатой вдовой, и в последние месяцы её часто видели в обществе «колбасного магната» Лютгерта. По мнению Шюттлера, эта женщина являлась последним элементом пазла, который складывала уголовная полиция, и с её появлением всё вставало на свои места. Капитан посчитал, что пришёл подходящий момент для ареста Адольфа Лютгерта — тот уже напуган и явно паникует, а значит, заключение под стражу сможет подтолкнуть его к признанию вины.

Утром следующего дня — 17 мая — в офисе окружного прокурора Чарльза Динана (Charles S. Deneen) прошло совещание, посвящённое ходу расследования. Обсудив состояние дел с капитанами Шааком и Шюттлером, окружной прокурор согласился с выводом о своевременности ареста колбасного фабриканта. Многие детали дела оставались покуда неясны, в частности, определённые вопросы вызывали мотив преступника и технология уничтожения трупа, но общая совокупность данных вполне определённо указывала на то, что исчезновение Луизы Лютгерт не связано с действиями постороннего лица, тайком проникшего в дом. А из близкого окружения пропавшей женщины только муж мог напасть на Луизу в её спальне, убить там, перенести тело в подвал коптильного цеха и уничтожить, практически не оставив следов.

В момент ареста, произведённого незадолго до 11 часов утра 17 мая, Адольф Лютгерт громогласно закричал: «Я совершенно невиновен! Моя жена не в своём уме, она явно куда-то забрела, но возвратится» («I am entirely innocent! My wife was not in her right mind and she wandered off somewhere, but will come back»). Несмотря на демонстрацию гнева и возмущения, Лютгерт, по мнению производивших арест детективов, хорошо собою владел, и арест не явился для него неожиданностью.

Адольф отыграл роль возмущённого человека сообразно своему пониманию того, как должен был вести себя в минуту ареста невиновный, после чего… быстро взял себя в руки и перешёл к решению практических задач. Он сразу же озаботился не только поиском адвоката, что следует признать ожидаемым и понятным, но и решением иных насущных для тюремного сидельца проблем — заказом еды из ресторана за свой счёт, стрижкой и бритьём, возможностью стирки белья и одежды и даже — не надо смеяться! — возможностью массажа стоп и услугами мозольного мастера!

Отклоняясь немного от основной канвы событий, заметим, что все свои бытовые проблемы Адольф Лютгерт решил. Разумеется, в той степени, в какой решение таковых проблем возможно в тюремных условиях. Он договорился с тюремной администрацией о допуске в его камеру мозольного мастера, которому надлежало делать тёплые ванны с солью для его ног и массажировать стопы. Ну, и попутно стачивать мозоли и остригать ногти на ногах, ибо в хорошей модельной обуви так быстро нарастают мозоли!

Да, в американских тюрьмах в конце XIX столетия богатые люди могли договориться с администрацией о разного рода мелких поблажках и привилегиях…

После 17 мая в газетах стали появляться многочисленные сообщения о странном исчезновении жены состоятельного предпринимателя и необычных обстоятельствах расследования — многодневных обысках его жилища и принадлежащей ему фабрики, пугающих находках и версиях правоохранительных органов [одна страшнее другой!]. В течение нескольких дней история «колбасного короля», вернее, связанных с ним подозрениях, сделалась одной из доминирующих тем местной прессы. Впрочем, мрачная история вскоре вышла далеко за границы Чикаго и штата Иллинойс, превратившись в сенсацию федерального масштаба. На протяжении первых недель со времени ареста Лютгерта полиция очень скупо делилась информацией с газетчиками, но недостаток сведений журналисты с лихвой компенсировали богатым воображением и собственной аналитикой, имевшей, впрочем, весьма малое отношение к реальности.

Одна из первых публикаций, посвящённых детальному обзору «дела Лютгерта», появилась уже 19 мая 1897 года в газете «Marietta daily leader». Её заголовок настраивал читателя на встречу с душераздирающей тайной: «Подробности ужасной смерти миссис Лютгерт из Чикаго. Её мёртвое тело размолото в колбасной мясорубке и сожжено». Хотя представители правоохранительных органов никогда ничего не говорили об использовании преступником мясорубки, воображение газетчиков дополнило картину. Ну, в самом деле, если у убийцы имеется мясорубка, то логично измельчить тело жертвы именно в мясорубке, не так ли? Справа: рисунок, изображавший ту самую мясорубку, в которой якобы производилось измельчение в фарш трупа несчастной Луизы Лютгерт.

Разумеется, всеобщий интерес вызывала личность предполагаемого преступника. Каким надо быть человеком, чтобы убить и уничтожить без следа собственную жену, мать твоих детей? Судя по тому, как искусно «мясной король» избавился от трупа, он обдумывал свои действия заблаговременно и совершал убийство вполне хладнокровно. И явно он имел веский мотив, некую скабрёзную тайну… А ведь ничто так не греет сердце обывателя и не будоражит его воображение, как чужие романтические похождения и скабрёзные тайны!

Надо сказать, что Адольф Лютгерт был хорошо известен жителям Чикаго, и словосочетания «мясной король» или «колбасный магнат» не являются авторскими метафорами. Можно по-разному относиться к этому человеку, но нельзя не признавать того, что он прошёл большой путь из самых низов общества в первые ряды тогдашней бизнес-элиты и по праву может считаться предпринимателем, сделавшим себя сам.

Адольф Лютгерт. Очень выразительный рисунок, которым хочется предварить рассказ о характере и жизненном пути этого необычного человека.

Родился Адольф Лютгерт 27 декабря 1845 года в один день с братом-близнецом Хейнрихом Фридрихом (Heinrich Friedrich) в небольшом городке Гётерсло (Gutersloh) в германской земле Северная Рейн-Вестфалия. Обширный род Лютгертов занимался винокуренным промыслом и выделкой кож на протяжении по меньшей мере двух с половиной столетий. Достаточно сказать, что родственникам Адольфа принадлежала старейшая винокурня на территории германских земель, непрерывно работавшая с самого начала XVII столетия. Некоторые члены весьма разветвлённого клана пренебрегали традиционным семейным бизнесом и пробовали себя в иных направлениях деятельности. Так, например, было известно, что в XIX веке Лютгерты пытались заниматься переработкой и покраской шерсти, а один из членов семьи даже пошёл учиться в университет, стал юристом и впоследствии занял должность судьи в городе Бреслау [этот Лютгерт умер в 1842 году и к настоящему повествованию никакого отношения не имеет]. Но такие примеры следует признать нехарактерными для весьма обширного рода, подавляющее число членов которого занималось перегонкой спирта и дублением кож и, судя по всему, оставалось довольно своей жизнью.

Итак, Адольф имел брата-близнеца, а такие родственники обычно демонстрируют очень сильную привязанность друг к другу. Однако в данном случае формированию подобной психоэмоциональной связи помешало то обстоятельство, что в возрасте 7 лет Адольф был удалён из семьи. В качестве подмастерья он был передан Фердинанду Кнабелю (Ferdinand Knabel), владевшему дубильной мастерской, и стал жить в его семье. Вообще же, семья Лютгертов была довольно велика — помимо родителей, она включала в себя 14 детей (12 мальчиков и 2 девочек) — но Адольф ввиду удаления из семьи быстро потерял психоэмоциональную связь с родственниками. Традиция отдавать детей в подмастерья восходит к европейскому Средневековью, но даже в середине XIX столетия, как видим, она оставалась вполне актуальной по крайней мере для части немецких семейств.

В возрасте 20 или 21 года — в точности этого не помнил уже никто, даже сам Адольф — он перебрался в Соединённые Штаты Америки, где только-только закончилась кровопролитная Гражданская война. В те годы прямиком из германских земель в Северную Америку попасть было практически невозможно, поэтому Адольфу пришлось сначала переехать в Великобританию и уже оттуда отправиться через океан. В Нью-Йорк он приплыл в 1865 или 1866 году всего с 30$ в кармане, что лучше, чем ничего, но маловато для нормального обустройства даже в одиночку. Помыкавшись немного в Нью-Йорке, Адольф направил свои стопы в город Квинси, штат Иллинойс, где проживали друзья его старшего брата Генри, прибывшие в Соединённые Штаты несколькими годами ранее. Прожив у них около 4 месяцев, Адольф принял решение отправиться в Чикаго, расположенный примерно в 300 км северо-восточнее. Это был второй по величине город США [порядка 300 тыс. жителей], воплощавший самые передовые концепции тогдашнего урбанизма — по улицам передвигались движимые лошадьми пассажирские вагоны («конка»), предвестники будущих трамваев, активно развивалась первая на континенте централизованная система канализации и водоснабжения, велась масштабная застройка капитальными зданиями.

Адольф Лютгерт устроился работать на фабрику производства кож фирмы «Union Hide and Leather Company». Этот промысел был хорошо ему знаком, поскольку являлся в каком-то смысле семейным ремеслом. Попутно сильный и энергичный эмигрант подрабатывал грузчиком в небольшой компании по доставке грузов.

В 1867 году Адольф устроился на кожевенную фабрику, принадлежавшую компании «Engle, Crossley & Co.» Через год он поменял место работы и перешёл на фабрику фирмы «Craig, Clark & Company», где продолжал заниматься выделкой кожи. Однако работодатель не выполнил принятых на себя условий и не повысил Адольфа до бригадира, и потому тот в 1870 году принял решение вернуться на производство «Engle, Crossley & Co.». Там он оставался до 1872 года.

В том году Адольф Лютгерт женился на 20-летней Каролине Рёпке (Caroline Roepke), девушке не очень привлекательной, но из зажиточной немецкой семьи. В браке родился мальчик, которого назвали Максимилианом, но прожил он недолго. Макс скончался 29 июля 1875 года в возрасте 2,5 лет. Второй сын получил имя Арнольд (Arnold), он родился в том же 1875 году. Каролина, по-видимому, не отличалась крепким здоровьем, поскольку детей у супругов более не было, да и сама она прожила недолго. Она умерла 17 ноября 1877 года в возрасте 25 лет. После ареста Лютгерта смерть его первой жены привлекла пристальное внимание как правоохранительных органов, так и газетчиков — было бы очень соблазнительно связать случившееся со злонамеренными действиями мужа, однако следует сразу внести ясность в этот вопрос [дабы не возвращаться к нему в последующем]. Свидетели тех событий оставались живы и смогли дать необходимые разъяснения, кроме того, тело умершей подверглось патологоанатомическому исследованию, в результате чего причиной смерти был признан перитонит, то есть острое воспаление брюшины, последовавшее из-за разрыва аппендикса. Сама Каролина, остававшаяся в сознании на этапе обострения заболевания, никаких жалоб на действия мужа, которые могли бы спровоцировать разрыв аппендицита, вроде ударов в живот, сдавления и прочего не заявляла. По-видимому, смерть женщины последовала в силу естественных причин и неспособности тогдашней медицины оказать квалифицированную помощь.

Адольф грустил недолго. Ровно через 2 месяца — 18 января 1878 года, — он отвёл под венец Луизу Бикнезе (Louise Bicknese). Девушка была очень красива, но происходила из бедной семьи. Она имела 3-х старших братьев — Фридриха (Fredrich, родился в 1847 году), Людвига (Ludwig, 1851 года рождения) и Хейнриха (Heinrich, 1853 года рождения) — старшую сестру Вильгельмину (Wilhelmina, родилась в 1849 году) и младшего брата Дидриха (Diedrich, 1857 года рождения).

Во втором браке родились 4 ребёнка. Первая девочка — Луиза (Louise) прожила немногим менее 11 месяцев и 8 июля 1881 года умерла от холеры. Второй ребёнок — Луис (Louis) — появился на свет только через 4 года, в июне 1885. Третьим вновь стала девочка Элси (Elsie), появившаяся на свет в июле 1888 года. Она прожила 13 месяцев и 28 августа 1889 года умерла от холеры [как и первая дочь Адольфа и Луизы]. Наконец в марте 1892 года родился ещё один мальчик — Элмер (Elmer) — которому ко времени описываемых событий уже исполнилось 5 лет.

Луис (слева) и Элмер Лютгерты.

С дочерьми Адольфу Лютгерту явно не везло, а вот сыновья выросли вполне здоровыми, и каждый прожил жизнь долгую и насыщенную. В момент исчезновения Луизы все 3 сына проживали в особняке при колбасном заводе.

К концу 1870-х годов Адольф продолжал работать на различных кожевенных предприятиях в качестве наёмного рабочего. Поскольку он отлично разбирался в выделке кож, а кроме того, являлся мужчиной сильным, работящим и исполнительным, его назначили бригадиром, надзирающим за работой других работников. Убийство Хьюга МакГоуэна, которое, по словам сына последнего, произошло в 1879 году, Адольф Лютгерт совершил именно в качестве бригадира. Все подчинённые Лютгерту рабочие, по-видимому, опасаясь лишиться источника дохода, дали показания, из которых следовало, что смерть МакГоуэна явилась следствием несчастного случая. Фактически они покрыли преступление бригадира, и, возможно, это было не единственное его преступление такого рода.

Будучи человеком рачительным и не склонным разбрасываться деньгами, Адольф Лютгерт постоянно копил деньги и в какой-то момент почувствовал в себе силы заняться бизнесом самостоятельно. Начал он с небольшой мастерской по выделке кожи, поскольку хорошо знал этот промысел и мог лично контролировать качество работы. Уже в 1884 году Адольф успешно произвёл и продал первые партии кожи собственного изготовления. Размышляя о возможностях расширения бизнеса, Лютгерт принял решение, которое напрямую повлияло на всю его последующую жизнь. Он решил дополнить бизнес по выделке кожи производством мясной продукции. Это выглядело вполне логичным — привозится живая скотина, забивается, свежуется, шкуры отправляются на выделку, а мясо — перерабатывается в фарш и продаётся в качестве полуфабриката либо используется для самостоятельного изготовления колбас и сосисок. И даже рога и копыта продаются производителям изделий из кости. Получается почти что безотходное производство!

Работа с мясом была для Лютгерта внове. И вот тут следует отдать должное ему как предпринимателю — он добросовестнейшим образом изучил все тонкости этого производства, причём не только с точки зрения использования кустарных приёмов, но и понимания сути процессов с точки зрения фундаментальной науки. Адольф являлся мужчиной — признаем это прямо! — малообразованным, даже не закончившим школу, однако в 1880-х годах он брал уроки химии у принятых на работу специалистов, делал конспекты и в интересующей его области хорошо освоил эту науку.

Стремясь как можно больше расширить своё производство и тем самым добиться максимально возможной прибыли, Адольф Лютгерт решился на внедрение довольно смелой бизнес-модели. Он стал позиционировать свою мясную продукцию как лучшую в Чикаго и притом всегда гарантированного качества. В те времена в обиходе горожан не существовало холодильников, и по этой причине срок хранения мясо-молочных продуктов был крайне ограничен. Мясные продукты скоро портились и служили потенциальным источником пищевых отравлений разной степени тяжести. Производители сосисок и колбас частенько закладывали в фарш несвежее мясо, а для сокрытия запаха и вкуса тухлятины злоупотребляли всевозможными приправами, прежде всего перцем. От них не отставали и продавцы колбас в розницу, которые, пытаясь сбыть лежалый товар, также пускались на всевозможные уловки вроде обтирания уксусом и чесноком. При этом никого не волновало то обстоятельство, что некачественные продукты могут нанести серьёзный ущерб здоровью покупателей.

Адольф Лютгерт постарался сделать так, чтобы его колбасы и сосиски стали эталоном качества. Для этого он использовал при их производстве только мясо, которое поступало с его собственной бойни, при этом скот, приобретавшийся для забоя, проходил обязательный ветеринарный контроль. Заготовленное мясо полностью шло в работу и не оставлялось на следующий день. Если по каким-то причинам мясо не уходило полностью в «закладки», его выбрасывали. Лютгерт категорически настаивал на том, чтобы его производство работало по принципу «для свежей колбасы только свежее мясо».

Помимо неустанной борьбы за качество своей продукции, успеху предприятия Лютгерта способствовала и разработанная им самим новая технология набивки колбас и сосисок в оболочку. В те годы не существовало пищевкусовой промышленности, способной производить искусственные оболочки для мясных продуктов. По этой причине использовались кишки животных, для чего требовалось сначала тщательно их очистить от естественного содержимого, промыть, а затем аккуратно набить фаршем, не допуская проколов или порезов. Это была операция крайне неэффективная с точки зрения затрат времени и сил персонала, она требовала от работников определённой сноровки и тщательности, а кроме того, являлась постоянным источником брака — при набивке фарша в кишках оставались пустоты, при ненадлежащей промывке в полостях оставались очаги гниения и тому подобное. В общем, подобный способ, придуманный ещё во времена Древнего мира, плохо подходил для крупного промышленного производства.

Адольф Лютгерт от этой технологии отказался, причём не совсем понятно, что же именно он придумал взамен, поскольку своё «know how» он не патентовал, опасаясь кражи патента. Или, выражаясь мягче, несанкционированного заимствования. Но фактом является то, что Лютгерт радикально изменил принятую до него технологию подготовки оболочки, в результате чего не только избавился от значительных трудозатрат, но и значительно ускорил процесс получения готового изделия.

Таким образом, Адольф не только «выбросил» на рынок очень качественный для своего времени продукт, но — и это оказалось даже важнее! — он мог предлагать этого продукта много и по весьма конкурентным ценам. Разработанные им технологии оказались легко масштабируемы, то есть Лютгерт мог без особого напряжения производить как 2 тонны продукции в день, так и 20 тонн — главное, чтобы поставщики привезли нужное количество скота для забоя, а покупатели забрали произведённую продукцию.

Не будет ошибкой назвать Адольфа Лютгерта перфекционистом — он стремился сделать всё, за что брался, наилучшим образом. Причём спуску не давал ни себе, ни своим подчинённым. Неукоснительное соблюдение того стандарта качества, который он сам же и выработал, со временем принесло Лютгерту и его производству славу лучшего производителя колбас и сосисок в Чикаго. Произошло это, разумеется, на сразу, но к 1890 году небольшой колбасный цех превратился в полноценную фабрику, работавшую 24 часа в сутки без выходных и контролировавшую заметную часть мясного рынка Чикаго. Именно тогда упоминавшаяся выше Фрида Миллер и пришла работать бухгалтером в заводоуправление. В ту пору для бизнеса Лютгерта было характерно экстенсивное расширение и энергичная борьба за рынок. Дабы вытеснить конкурентов, Адольф активно привлекал к работе розничных торговцев и нещадно демпинговал. В денежном выражении производство и сбыт колбасной продукции в десятки раз превысило доход от производства и выделки кож, однако Адольф Лютгерт от этого бизнеса не отказался и всячески его поддерживал.

За последующие 5 лет Лютгерт кратно нарастил собственное присутствие на высоко конкурентном чикагском рынке колбасных изделий. Именно тогда — в первой половине 1890-х годов — он и получил вполне заслуженно, кстати, прозвище «колбасного короля» Чикаго. Зарегистрированная Лютгертом в 1896 году компания «AL Luetgert Sausage & Packing Co.» контролировала более 3/4 чикагского рынка колбас и сосисок; из города торговая экспансия пошла в глубинные районы штата Иллинойс и даже за его пределы.

Планы владельца бизнеса, связанные с расширением географии сбыта продукции, побудили Адольфа приобрести комплекс зданий на пересечении улицы Диверси и Эрмитаж-авеню. Сложно сказать, насколько эта инвестиция оказалась хорошо продумана — Адольф вложил значительную сумму в ремонт зданий и установку оборудования. Кроме того, обустройство особняка и парка вокруг него также привело к серьёзным издержкам. Фабрика, проработавшая около 8 месяцев, была остановлена в ночь на 1 января 1897 года якобы для проведения ремонта. Что послужило причиной остановки было не совсем понятно, владелец компании отказывался давать объяснения на сей счёт даже ближайшим партнёрам. Фактически последние месяцы Лютгерт только тратил накопленную в предыдущие годы денежную «подушку» и после его ареста выяснилось, что даже резиденция заложена в банке. То, что владелец компании оказался в тюрьме ставило под большой вопрос возможность реанимации производства.

В день ареста Адольфа Лютгерта детективы ещё раз побеседовали с Фредерикой Миллер, той самой племянницей пропавшей женщины, чья неумеренная болтливость привела к разглашению тайны проводимого расследования. Фриде объяснили, что её рассказы о плохих отношениях супругов Лютгерт очень ценны, и потому она будет вызвана для дачи показаний перед Большим жюри. Кроме того, ей предстоит появиться в суде, дабы свидетельствовать в интересах обвинения.

Услышанное повергло Фриду в состояние близкое к обморочному. В какой-то момент ей стало дурно, и разговор пришлось прервать, дабы женщина могла выпить воды и немного прийти в себя. Фрида не хотела появляться на публике с рассказами о жизни любимой тётушки, она боялась неизбежного перекрёстного допроса и была готова бежать из Чикаго, лишь бы только уклониться от неприятной обязанности. В то время Фриде уже исполнилось 27 лет, ей нужно было выходить замуж, она находилась в поисках мужа, и появление в суде в качестве важного свидетеля обвинения могло поставить жирную кляксу на её репутации добропорядочной невесты. Видимо, лишь в тот день она стала понимать, что в весёлую игру под названием «расскажу миру всю подноготную» можно играть вдвоём. Одно дело рассказывать журналистам всякого рода семейные тайны [причём чужой семьи!], и совсем другое — выйти на свидетельское место и повторить всё то же самое после присяги и под угрозой наказания за лжесвидетельство.

Хотя Фредерика Миллер просила полицейских не включать её в список важных свидетелей и не вызывать для дачи показаний, те остались глухи к этим мольбам. Ей официально запретили покидать Чикаго и обязали явиться по повестке на заседание Большого жюри.

После ареста полиция продолжала сбор всевозможных свидетельств, которые могли бы подкрепить линию обвинения. Прежде всего интерес вызвала личность той самой Кристины Фелдт, с которой Адольф Лютгерт встретился накануне ареста и отдал нож.

Кристина Фелдт. Эта женщина была назначена окружным прокурором на роль любовницы или, как вариант, возможной любовницы Адольфа Лютгерта. Именно ради отношений с нею «колбасный магнат» по мнению обвинения решился на убийство законной жены.

Эта женщина отлично подходила на роль злокозненной искусительницы, побудившей Адольфа Лютгерта расправиться с законной женой. Фелдт являлась вдовой, унаследовавшей от умершего 4 года назад мужа огромное состояние, и именно её материальный достаток мог питать интерес Адольфа Лютгерта. По крайней мере так считала окружная прокуратура. Адольф был знаком с Кристиной несколько лет, однако именно в последние полгода их отношения стали очень короткими, как было принято говорить в те годы.

Они стали настолько близки, что после исчезновения своей жены Адольф оформил на Фелдт доверенность на распоряжение собственным банковским счётом! По результатам официальных запросов, направленных окружным прокурором в коммерческие банки, в которых Лютгерт держал деньги, выяснилось, что в период с 1 по 16 мая Кристина сняла c одного из банковских счетов Лютгерта в несколько приёмов в общей сложности 4 тыс.$.

Женщина, разумеется, была допрошена и в ходе допроса отвергла любые подозрения, связанные с возможной интимной связью с Адольфом Лютгертом. Она признала факты неоднократного снятия денег со счёта «колбасного короля», но довольно убедительно объяснила цель этих операций. По её словам, Адольф верил в её честность и бескорыстие и потому попросил опекать детей в случае его ареста. Опасаясь ареста банковских счетов в случае взятия под стражу, он предложил Кристине снять столько денег, сколько она посчитает нужным для обеспечения 2-х младших мальчиков всем необходимым на протяжении полугода. Что Кристина и проделала, разумеется, оповестив Лютгерта о предпринятых действиях.

Полицейские предложили Фелдт выдать вещь, полученную от Лютгерта накануне ареста последнего. Причём сама вещь не была названа — это был своеобразный тест на честность женщины. Кристина не стала прикидываться, будто не понимает, о чём ведётся речь, и разъяснила, что действительно получила из рук Адольфа складной нож, и объяснила, где именно в её доме полицейские смогут эту вещь отыскать. Посланный наряд обнаружил нож и передал его в распоряжение следствия.

Работа полиции по осмотру территории колбасной фабрики не останавливалась вплоть до конца мая, то есть продолжалась и после ареста её владельца. В результате в помещении участка выделки кож в подвале было найдено несколько десятков фрагментов чего-то, что казалось похожим на кусочки костей. Самый большой из таких фрагментов, имевший длину около 10 см, и в самом деле походил на часть крупной человеческой кости, возможно, бедренной. Другие же были гораздо меньше человеческого ногтя, и для определения их происхождения требовалось заключение специалиста.

25 мая полиция организовала «утечку информации» в газеты, из которой следовало, что в том же подвале, где располагались металлические чаны, но в соседнем отсеке были найдены разнообразные предметы одежды, как мужской, так и женской. При этом на мужской одежде имелись следы крови… Одежда находилась на удалении около 30 футов [немногим более 9 метров] от того чана, где, по мнению «законников», осуществлялось уничтожение человеческого тела неким активным веществом. Почему на обнаружение одежды — даже в случае её маскировки! — потребовалось 8–9 или даже 10 дней с момента первых подозрительных находок в подвале, никто ответить не мог. Точнее говоря, никто этим вопросом не задавался.

Но «утечка информации» отнюдь не ограничивалась рассказом о находке одежды! При всей занимательности этого повествования имелось кое-что ещё, не менее забористое…

Колонка в газете «Bridgeton pioneer» в номере от 27 мая 1897 года была посвящена допущенной полицией «утечке информации» и сообщала читателям о находках в помещениях колбасной фабрики, последовавших спустя неделю со времени ареста её владельца. Заказной характер статьи, целиком инспирированной правоохранительными органами, сомнений не вызывал, но этот пустяк никого в Чикаго тогда не волновал — публика жаждала сенсаций, и она их получала!

Неизвестный информатор из числа полицейских сообщил газетчикам о появлении некоего важного свидетеля, который на первых порах именовался Джоном О'Коннеллом (John O’Connell), а затем плавно превратился в Джона О'Доннелла (John O’Donnell). Этот человек в ночь предполагаемого исчезновения (убийства) Луизы Лютгерт возвращался домой в интервале между 2 или 3 часами ночи. В это время он услышал страшный женский крик, который привлёк его внимание. Он приблизился к кварталу, занятому фабричными корпусами, и обратил внимание на дым, выходящий из одной из труб в дальней части предприятия. О'Коннелл (он же О'Доннелл) заглянул в подвальные окна главного корпуса из красного кирпича, выходившего фасадом на Диверси-стрит.

Не удовлетворившись этим, свидетель поднялся на крыльцо, ведущее к двери в заводоуправление, и принялся заглядывать в окна 1-го этажа. Выше уже отмечалось, что район Диверси-стрит, как и вообще Северный Чикаго вдоль течения одноимённой реки, в те годы являлся местом весьма опасным. Заглядывать в окна заводоуправления в 2 часа пополуночи — это, мягко выражаясь, поведение весьма неосторожное, поскольку бдительный сторож, подозревая злой умысел, мог спустить сторожевого пса, а мог пальнуть из дробовика… В общем, О'Коннелл (он же О'Доннелл) повёл себя в те минуты крайне неосторожно, но речь сейчас даже не об этом!

Свидетель якобы сообщил на допросе в полиции, что в те самые минуты увидел Адольфа Лютгерта, перемещавшегося по территории фабрики. И репортёры об этом, разумеется, поспешили сообщить своим читателям.

Заказной характер публикаций, связанных с пресловутой «утечкой информации», совершенно очевиден и вряд ли нуждается в особом доказывании. Правоохранительные органы умышленно вбрасывали избыточную информацию перед предстоящим открытием работы Большого жюри. Цель этой незатейливой «информационной игры» вполне прозрачна — она заключалась в том, чтобы перегрузить защиту Лютгерта избыточной информацией и не позволить ей сосредоточиться на тех аспектах, которые будут действительно нужны для противодействия обвинению.

Однако история, связанная с появлением пресловутого О'Коннелла — или всё же О'Доннелла? — представляется не лишённой интереса и важна для дальнейшего повествования. Почему? Потому, во-первых, что такой человек, безусловно, существовал, и что-то такое нелепое он полиции в 20-х числах мая 1897 года действительно рассказывал. Во-вторых, потому, что его показания вступали в явное противоречие с той версией событий, которой придерживались окружная прокуратура и полиция Чикаго в конце мая. Напомним, что основная версия сводилась к тому, что убийство Луизы произошло в её спальне в особняке, где были найдены следы крови, причём преступление это произошло довольно рано, ещё до того, как женщина легла спать. Однако из рассказа О'Коннелла (он же О'Доннелл) следовало, что убийство произошло не тогда и не там! Запомним сейчас это небезынтересное противоречие — оно ещё проявит себя, и нам придётся о нём вспомнить.

Возвращаемся, впрочем, к фабуле повествования.

Поиск подходящих экспертов стал одной из первоочередных задач окружного прокурора Чарльза Сэмюэла Динана (Charles Samuel Deneen), лично возглавившего следствие по делу Адольфа Лютгерта. Этот сравнительно молодой функционер Республиканской партии — ему только-только исполнилось 34 года — делал вполне успешную политическую карьеру и был избран на должность окружного прокурора менее чем за год до описываемых событий. Прежде Динан работал клерком в окружном суде, занимался юридической практикой, заседал в городском санитарном совете и никаких впечатляющих успехов за плечами не имел. Юридическая фирма, которую Динан учредил вместе с таким же точно, как и он сам, начинающим адвокатом по фамилии МакИвен (McEwen) никаких выдающихся результатов не демонстрировала и заметных денег своим создателям не принесла. В этом месте можно отметить, что Динан познакомился с упомянутым МакИвеном в 1885 году, то есть за 12 лет до описываемых событий. По странной иронии судьбы они оба в один день приехали в Чикаго и в один день устроились на работу помощниками судьи Бута (Booth). Впоследствии их жизненные пути не расходились. После того, как Динан занял в 1896 году должность окружного прокурора, он моментально закрыл фирму, а дружка и делового партнёра МакИвена оформил в штат окружной прокуратуры на должность помощника прокурора. В «деле Лютгерта» МакИвен принял самое деятельное участие, являясь фактически двойником прокурора и принимая на себя его функции в тех случаях, когда сам Динан в силу каких-либо причин не мог этого делать.

Именно ввиду отсутствия каких-либо крупных успехов на профессиональном поприще Чарльзу Динану требовалось участие в сенсационном деле, эдакое впечатляющее, а главное быстрое, разоблачение серьёзного преступника. Нужен был успех, который всерьёз и надолго обеспечил бы ему симпатии электората!

Чарльз Сэмюэл Динан. Прокурор округа Кук отнёсся к расследованию исчезновения Луизы Лютгерт очень ответственно, он явно хотел продемонстрировать жителям округа Кук, что материальный достаток и влиятельность подозреваемого не имеют для него — окружного прокурора — ни малейшего значения.

Мы вряд ли ошибёмся, сказав, что свою дальнейшую политическую карьеру Динан связывал с убедительным разоблачением Адольфа Лютгерта. Дело явно обещало быть сенсационным, и тут осечки нельзя было допустить. Уже в последней декаде мая 1897 года окружной прокурор озаботился подбором представительной команды экспертов, способной не только справиться с идентификацией костей, но и грамотно представить результаты своей работы в суде.

В ходе переписки и личных переговоров, растянувшихся почти на месяц, обвинение подобрало довольно внушительную группу специалистов, в которую вошли 2 профессора Медицинского колледжа Раша (Rush Medical college) — Уолтер Хейнс (Walter S. Haines) и Марк Белафонтейн (Mark Belafontaine) — а также заведующий кафедрой отоларингологии этого же самого колледжа Норвал Пирс (Norval H. Pierce). К ним присоединился практикующий доктор Гибсон (Dr. Gibson) и сравнительно молодой [всего 29 лет!] доктор философии Джордж Амос Дорси (George Amos Dorsey). Группа экспертов получилась довольно любопытной и заслуживающей того, чтобы о некоторых её членах сказать несколько слов особо.

Начать, пожалуй, следует с последнего из упомянутых — Джорджа Дорси. Это был человек разносторонних интересов, умудрившийся проявить себя на нескольких весьма несхожих жизненных и научных поприщах, что, вообще говоря, удаётся немногим людям. Сначала Дорси изучал в Гарвардском университете археологию, затем переключился на антропологию, после чего увлёкся этнографией, изучил юриспруденцию и в 1909 году умудрился стать доктором юридических наук, но в 1920-х годах решил, что ему следует сосредоточиться на литературной деятельности, ушёл из семьи и… стал сочинять романы. Нельзя не отметить и того, что Дорси на протяжении многих лет был связан с военной разведкой США, что привело его на должность заместителя военно-морского атташе в Лиссабоне [он находился на этом посту в 1919–1921 годах]. Достойно упоминания и то обстоятельство, что Джордж Дорси входил в группу экспертов американской делегации, участвовавшей по окончании Первой Мировой войны в мирных переговорах в Париже. Мы вряд ли сильно ошибёмся, сказав, что научная деятельность и авторитет в научном мире являлись своего рода прикрытием разведывательной работы Дорси в разных странах, которой он посвятил немалую часть своей жизни.

Безусловно склонный к авантюризму Дорси принял участие в нескольких довольно опасных экспедициях. В ходе одной из них, предпринятой в 1891–1892 гг., он в составе небольшого научного десанта высадился на необитаемом острове в устье Ла-Платы, где обнаружил ряд древних захоронений южноамериканских индейцев. Также на протяжении многих лет Дорси исследовал индейские захоронения на территории США. В ходе научных командировок он посещал многие страны во всех концах света — Индию, Шри-Ланку, Египет, Японию и другие. В ходе поездок Дорси занимался не только антропологическими исследованиями, но и этнографическими, издал сборник индейских сказок и оставил после себя большой фольклорный архив, так толком и не разобранный.

В интересующее нас время — то есть в середине 1897 года — Джордж Дорси занимал должность помощника хранителя антропологического фонда Музея Филда в Чикаго (Field Columbian Museum), сейчас это учреждение называется Музей естественной истории имени Филда (The Field Museum of Natural History). Летом того года Дорси собирался в экспедицию на Западное побережье США, где намеревался раскапывать древние индейские захоронения, но, получив приглашение окружного прокурора провести экспертизу, принял его не раздумывая. Причём в августе 1897 года он отправился-таки в эту поездку, но затем прервал её и возвратился в Чикаго.

Следующим любопытным участником экспертной группы следует упомянуть Норвала Пирса. Областью его научных интересов являлась отоларингология — раздел медицины, связанный с изучением, диагностикой и лечением болезней уха, горла и носа. Инициатором приглашения в состав экспертной группы Пирса стал упомянутый выше Джордж Дорси. Логика такого решения представлялась довольно простой. Человеческий череп является наиболее трудноуничтожимой частью тела ввиду большой массы и наличия значительного количества практически неразрушимых элементов, прежде всего зубов и массивных костей. Толщина свода черепа может достигать 13–15 мм и даже более в зависимости от пола человека, возраста, питания, особенностей развития и тому подобного. Если от трупа остались некие костные фрагменты, то с большой вероятностью они могут происходить именно от черепа, а не от пальцев рук или ног, которые довольно просто уничтожить без остатка. Причём в человеческом черепе присутствуют как очень толстые и массивные кости, так и очень тонкие, и притом сложной геометрии. Строение человеческого черепа напрямую относится к области научных интересов врачей-отоларингологов, и потому именно специалист в этой области мог лучше других распознать фрагменты разрушенного черепа.

Норвал Пирс был хорошо известен профессиональному сообществу — он организовывал тематические конференции, издавал научные труды, организовал продуктивное взаимодействие учёных из 5 медицинских колледжей США и в целом много сделал для развития национальной школы отоларингологии. Норвал Пирс оставался во главе кафедры до 1924 года. В середине XX века была учреждена ежегодная премия, носившая его имя, её вручали врачам-отоларингологам за значимый вклад в развитие науки.

Наконец, нельзя пройти мимо ещё одного довольно эпичного участника экспертной группы. Автор имеет в виду Уолтера Хейнса, имевшего докторскую степень по химии и являвшегося врачом по своему базовому образованию. Родился этот человек с серебряной ложечкой во рту — отец принадлежал к политической элите штата Иллинойс и дважды избирался на должность мэра Чикаго. А потому не следует удивляться тому, что уже в возрасте 22 лет он занял профессорскую кафедру в Чикагском медицинском колледже (Chicago Medical College), а через 4 года получил аналогичную должность в более престижном Медицинском колледже Раша (Rush Medical College). Воистину все научные работники равны, но есть те, кто ровнее! Помимо химии, Хейнс преподавал лечебное дело и токсикологию. Уже в начале XX столетия он подготовил внушительный [в 2-х томах!] учебник по токсикологии, который выдержал несколько изданий. Хейнс являлся членом различных научных обществ и на протяжении 20 лет входил в состав комиссии федерального правительства, занимавшейся выработкой стандартов аптечного дела и фармакопеи и выпустившей первый национальный справочник лекарственных препаратов. Остаётся добавить, что на протяжении многих десятилетий Уолтер Хейнс активно сотрудничал с правоохранительными органами самых разных юрисдикций [не только Чикаго и Иллинойса], выполняя всевозможные судебно-химические исследования в интересах проводимых уголовных расследований. Кроме того, Хейнс нередко выступал в судах в качестве эксперта в химии и токсикологии и в роли такового обычно бывал очень хорош. Современники отмечали его выдержку, корректность предлагаемых им формулировок и умение вести полемику — в общем, это был опасный для противостоящей стороны свидетель, которого было невозможно поймать на оговорках, небрежности и поспешности умозаключений.

Это, так сказать, краткое изложение его официальной биографии, а если точнее, то её «лакированного» варианта. Всё из перечисленного выше можно прочесть в многочисленных биографиях Уолтера Хейнса, доступных в самых разных источниках, в том числе и в «Википедии». Публикации эти имеют тон весьма комплиментарный и всячески превозносят заслуги Хейнса во всех делах, за которые он брался. Однако помимо этого блестящего фасада, личность крупного учёного Уолтера Хейнса имела и свою тёмную сторону, о которой сейчас вряд ли кто-то помнит.

А между тем помнить о ней следует, поскольку она имеет прямое отношение к теме настоящего повествования. В моём очерке «Персональная бактериологическая война доктора Хайда»[6], продемонстрирована весьма своеобразная работа профессора Хейнса при проведении токсикологической экспертизы при расследовании серии загадочных заболеваний и смертей родственников полковника Своупа, одного из богатейших жителей штата Канзас. События, описанные в упомянутом очерке, относятся к 1909–1910 годам, то есть они последовали приблизительно через 12 лет после исчезновения Луизы Лютгерт.

Эксперты обвинения (слева направо): Джордж Дорси, Норвал Пирс, Уолтер Хейнс.

Детали этой истории пересказать здесь нет никакой возможности ввиду их запутанности и взаимной обусловленности. Чтобы понять, почему автор пришёл к тем выводам, к каковым пришёл, следует прочесть очерк, поэтому мотивировочную базу сейчас следует опустить, но вывод имеет смысл повторить. По моему мнению, эксперты обвинения — главным из которых явился Уолтер Хейнс — бесцеремонно фальсифицировали результаты судебно-химических экспертиз. И сделано это было, разумеется, в интересах стороны обвинения, пригласившей этих самых экспертов. Разумеется, сейчас [спустя более века!] доказать это невозможно, но огромное количество ляпов, нестыковок и явных нарушений принятых в те годы правил весьма убедительно указывают на недобросовестность Уолтера Хейнса. Назовём сейчас навскидку несколько примечательных моментов, поясняющих это предположение.

— Судебно-химическая экспертиза обнаружила в эксгумированных трупах 2 быстро действующих яда — стрихнин и некий яд циановой группы, предположительно цианистый калий. Специфика действий этих ядов такова, что они не могут быть приняты человеком один за другим. Оба этих яда судебная медицина того времени относила к категории ядов судорожного действия, и после начала их растворения в желудке человек уже не мог ни пить, ни глотать. Кроме того, обнаружение цианового яда спустя несколько месяцев после предполагаемого отравления представляется практически невозможным при тогдашнем техническом оснащении судебно-химических лабораторий.

— Контрольные фрагменты печени эксгумированных трупов хранились не в своём естественном виде, а были измельчены, причём никто так и не смог объяснить, кем и с какой целью это было проделано. По мнению автора, измельчение контрольных фрагментов печени преследовало единственную цель — ввести в орган умершего человека яд, которого там изначально не было, то есть фактически фальсифицировать экспертизу. Кроме того, контрольные фрагменты хранились в ненадлежащих условиях и заплесневели.

— Уолтер Хейнс препятствовал проведению независимой судебно-химической экспертизы, призванной проверить полученный им результат, и не выдал контрольные образцы печени, когда к нему обратились с подобным требованием. Более того, он даже не выполнил соответствующий судебный приказ, аргументируя это тем, что он и его лаборатория в Чикаго находятся вне юрисдикции канзасского правосудия.

В общем, работа Уолтера Хейнса по упомянутому делу — надо сказать, по-настоящему сенсационному! — оказалась далеко не идеальна и породила массу вопросов, связанных с научной честностью и человеческой порядочностью господина профессора. Казалось бы, случившееся тогда можно списать на неудачное стечение обстоятельств и случайный эксцесс, от которого никто не застрахован, но… подобный «прокол» в биографии маститого эксперта приключался отнюдь не единожды.

Буквально в то самое время, когда разворачивались события настоящего очерка — то есть весной — летом 1897 года — уважаемый профессор химии и токсикологии отметился в другом весьма громком, хотя и позабытом ныне, уголовном деле. Речь идёт об обвинении доктора Сиднея Гудмансона (dr. J. Sidney Goodmanson) в отравлении 26 сентября 1894 года собственной жены. Эти весьма драматические события произошли в городе Пендере (Pender), штат Небраска. Жена на глазах свидетелей выпила стакан воды, находясь в кабинете мужа, и скончалась через 15 минут в сильных судорогах. Последнее обстоятельство навело правоохранительные органы на подозрение об отравлении стрихнином.

Для проведения судебно-химической экспертизы был приглашён из Иллинойса профессор Хейнс, который лично отправился за 800 км, чтобы изъять для исследования печень трупа. Проведя токсикологическую экспертизу, маститый токсиколог нашёл сверхдозу стрихнина, подтвердив тем самым предположение об отравлении. В общем, Гудмансон пошёл под суд, который несколько раз откладывался, но, в конце концов, состоялся-таки, и 6 мая 1897 года стоматолог был признан виновным в убийстве 1-й степени и приговорён к пожизненному заключению.

Этот приговор был оспорен ввиду предвзятости суда, что подкреплялось большим количеством убедительных доказательств. Верховный суд штата назначил новый суд в другом округе и постановил провести новое судебно-химическое исследование. В ходе нового судебного процесса выяснилось много интересного, не звучавшего ранее. Оказалось, что умершая женщина имела врождённое заболевание сердца и ещё за 8 дней до смерти обращалась к врачу с жалобами на самочувствие. Никакой сверхдозы стрихнина повторная экспертиза не обнаружила. Наличие же этого яда в следовых количествах объяснялось тем, что женщина принимала его в составе стимулирующих таблеток [в те годы стрихнин в небольших дозах назначался при сердечно-сосудистых и лёгочных заболеваниях в качестве эффективного стимулятора]. Назначение этого лекарства было подтверждено лечащим врачом. То, что женщине стало плохо во время стоматологических манипуляций, удивлять, в общем-то, не должно — такое происходит и сейчас, несмотря на наличие весьма эффективных обезболивающих средств. Судороги, замеченные свидетелями, не соответствовали симптоматике действия «судорожного яда», и объяснялись они отнюдь не приёмом стрихнина, а агонией…

Газетные публикации, посвящённые суду над Сиднеем Гудмансоном.

Уже в июле 1897 года, в ходе 2-го судебного процесса, доктор Гудмансон был полностью оправдан и вышел на свободу. История эта широко освещалась прессой и стала довольно известна. Однако на репутации Уолтера Хейнса, едва не отправившего невиновного человека на пожизненное заключение, она не сказалась — профессор признавался компетентным экспертом по широкому кругу медицинских вопросов, токсикологии и химии в целом.

А если в этом месте добавить, что профессор Хейнс отметился и в деле, связанном с расследованием взрыва на площади Хеймаркет, о котором в своём месте уже упоминалось, то картина получится ещё более наглядной. Как нетрудно догадаться, уважаемый эксперт в этом деле работал в интересах стороны обвинения и в своём экспертном заключении подтвердил всё то, о чём его просили заказчики экспертизы. По прошествии нескольких лет результаты этого расследования были поставлены под сомнение, и выводы экспертизы Уолтера Хейнса также оспаривались, но для казнённых это уже не имело значения.

Кстати, тут нельзя не упомянуть того, что в расследовании взрыва на площади Хеймаркет мы находим фамилии тех же самых полицейских, что и в деле Лютгерта [речь идёт о Шааке и Шюттлере]. Складывается ощущение, что профессор Хейнс прекрасно с ними ладил и члены этой милой компании понимали друг друга с полуслова. То есть полицейские давали профессору установку, или, выражаясь мягче, ориентировали его надлежащим образом, а тот подводил под версию полиции нужную научную базу. Эдакий эксперт из категории «чего изволите?», очень удобный для тех, кто заказывает экспертизу.

Следует ясно понимать, что по традиции тех лет экспертизы весьма щедро оплачивались, поскольку являлись своего рода экзотикой. Забегая немного вперёд, можно сказать, что поименованные выше 5 экспертов обвинения получили от окружной прокуратуры в общей сложности 5 тыс.$ гонорара, что следует признать весьма щедрой оплатой в реалиях того времени [ставка профессора даже в самых престижных ВУЗах страны тогда не превышала 1,5 тыс.$ в год]. Уолтер Хейнс зарабатывал своими «независимыми» экспертизами кратно больше того, что мог бы получить от чтения лекций студентам — именно по этой причине он на данной стезе был чрезвычайно активен и при обещании щедрой оплаты был согласен ехать за тысячи километров от Чикаго.

Кстати, он занимался не только судебно-химическими экспертизами, но и вполне безобидными проверками новых веществ, красок, лаков, добавок, присадок и тому подобного, которых в конце XIX столетия становилось всё больше. Это направление деятельности Хейнса можно сравнить с современной сертификацией товаров. В тексте приведена реклама разрыхлителя теста, в качестве которой цитируется фрагмент заключения Хейнса, проверявшего качество этого разрыхлителя в марте 1887 года.

Реклама разрыхлителя теста, представляющая собой фрагмент заключения, подписанного Уолтером Хейнсом 1 марта 1887 года.

Такого рода проверочные экспертизы новых веществ также проводились за плату и приносили профессору немалые деньги. Вообще же, чем больше неизвестной ранее информации об Уолтер Хейнсе всплывает, тем крепче становится убеждённость автора в том, что этот человек являлся не столько учёным, сколько дельцом от науки. Хотя самого себя он, разумеется, позиционировал как эдакого «профессора Паганеля», озабоченного лишь чистой наукой и постижением новых знаний.

Впрочем, после этого подзатянувшегося отступления вернёмся к «делу Адольфа Лютгерта».

Поименованным выше экспертам было предложено высказаться о природе обнаруженных в среднем чане и внутри коптильной печи костных фрагментов, а также реконструировать технологию, которой воспользовался Адольф Лютгерт для уничтожения трупа своей жены. Кроме того, экспертам был представлен нож, переданный Лютгертом накануне собственного ареста Кристине Фелдт, и поставлен вопрос о возможном использовании этого ножа для убийства и последующего расчленения трупа Луизы Лютгерт. Дабы в последующем не отклоняться от основной линии повествования, скажем несколько слов о результатах работы экспертов [но следует иметь в виду, что результаты эти появились не одномоментно, а поступали постепенно на протяжении июня и июля 1897 года].

Итак, эксперты сошлись в том, что хотя большая часть обнаруженных полицией при обыске колбасной фабрики костных фрагментов принадлежит животным, среди них есть некоторое количество фрагментов, происходивших от человека.

А именно:

— 2 фрагмента пястных костей с наибольшими длинами 7 и 8 мм;

— 2 фрагмента 2-х разных головок рёбер (головка ребра — это та его часть, которой ребро крепится к позвоночнику). Один из фрагментов имеет наибольший размер 7 мм, другой — 5 мм;

— 2 фрагмента разных фаланг пальцев рук, один из фрагментов имел наибольший размер 6 мм, другой — 5 мм;

— 3 сесамовидные кости, происходящие из 2-х человеческих ступней. Сесамовидные кости — это небольшие кости, располагающиеся возле суставов в толще сухожилий, они играют важную роль в эргономике живого организма, увеличивая плечо силы, воздействующей на сустав через сухожилие. В человеческой ступне находится 2 сесамовидных кости, обе они располагаются рядом с большим пальцем ноги; таким образом, обнаружение 3-х таких костей свидетельствовало об их происхождении от 2 стоп. Иллюстрация, приведённая в тексте, позволит читателю лучше представить форму этих костей и место их крепления возле сустава;

Иллюстрация в газете «Chicago daily journal», наглядно разъяснявшая читателям, что такое сесамовидные кости и где именно они находятся в человеческой стопе. Эта наглядная схема может быть полезна и современному читателю.

— фрагмент кости клиновидной формы и наибольшей длиной 18–19 мм, происходивший из плечевой кости человека;

— верхняя часть бедренной кости человека без головки и обоих вертелов (большого и малого). Фактически это была гладкая кость, от которой были отколоты выступающие части. Длина данного артефакта достигала 10 см, фактически это был самый большой костный фрагмент, имевшийся в распоряжении обвинения;

— фрагмент лицевого нерва человека толщиной 1 мм и длиной 25 мм, обнаруженный в рассыпавшемся костном фрагменте височной кости.

Все описанные выше фрагменты, по мнению экспертов, указывали на уничтожение в подвале колбасной фабрики человеческого тела. О половой принадлежности и возрасте уничтоженного тела на основании найденных фрагментов сделать вывод не представлялось возможным.

Эта иллюстрация фрагментов костей, найденных в подвале фабрики Адольфа Лютгерта, может показаться избыточной для настоящего повествования, поскольку их описание присутствует в тексте. Однако такой рисунок позволяет получить наглядное представление о том, что же именно представляли из себя вещественные улики по «делу Лютгерта». Полиция не фотографировала эти улики и не позволяла их фотографировать посторонним, во всяком случае их фотографии сейчас неизвестны, между тем качественные изображения фрагментов костей могли бы иметь большую ценность для исследования и правильного понимания всех обстоятельств этой весьма неоднозначной истории.

При изучении складного ножа, переданного Лютгертом накануне собственного ареста Кристине Фелдт, в пазу для лезвия была обнаружена засохшая масса, состоявшая из небольших частиц кожи и крови. Мы ещё будем в своём месте говорить о достоверности выводов экспертов обвинения, но сейчас отметим, что в 1897 году судебная медицина не располагала знаниями и технологиями определения видовой принадлежности крови. Лишь через 4 года после описываемых событий — в 1901 году — наука получила в своё распоряжение точную и чувствительную методику, позволявшую определять происхождение следов крови не только от человека, но и от живых организмов других видов [птиц, рыб, млекопитающих]. Поэтому заключение экспертов о неких «следах крови» и «частицах кожи» на ноже имеет ценность околонулевую.

Но особую ценность для обвинения представляла реконструкция того, как именно Адольф Лютгерт мог уничтожить тело своей жены, практически не оставив следов содеянного и останков. Использование чана, в который подавался пар из котла, указывало на процесс растворения, а использование коптильной печи — на сожжение жертвы, но… чем именно он растворял человеческое тело?

Вопрос о принципиальной возможности уничтожения человеческого тела безо всякого остатка имел для судебной медицины фундаментальное значение. В этом месте внимательные читатели наверняка припомнят мой очерк, посвящённый убийству и уничтожению трупа крупного бостонского ростовщика Джорджа Паркмена в 1849 году[7]. При расследовании этого интригующего преступления перед властями также встал вопрос о принципиальной возможности полного уничтожения человеческого тела. Одному из экспертов для проведения натурного эксперимента был выдан труп повешенного по приговору суда пирата, эксперт расчленил тело и поместил его в печь на 10 часов. В результате он выяснил, что сжечь труп без остатка нельзя и, кстати, немало этому удивился, поскольку первоначально полагал, что полное сожжение вполне возможно. Другой эксперт в рамках того же расследования исследовал возможность уничтожения костей и плоти в сильных кислотах. Напомним, что подозреваемый в убийстве ростовщика являлся профессором химии и имел в своей лаборатории не только тигельную печь с большим запасом древесного угля и кокса, но и 2 галлона азотной кислоты. В принципе, эксперт нашёл ответ на поставленный перед ним вопрос и дал суду ответ о том, как именно надлежит растворять человеческую плоть в сильных кислотах, какую надлежит составить из них смесь и какое количество кислот для этого будет потребно.

Однако события, описанные в очерке «1849 год. Таинственное исчезновение Джорджа Паркмена», произошли почти за полвека до интересующего нас 1897 года. Понятно, что прошедшие десятилетия обогатили естественные науки как новыми знаниями, так и новыми технологиями и оборудованием. Ответы, полученные при расследовании исчезновения Джорджа Паркмена, не годились для «дела Адольфа Лютгерта» хотя бы потому, что в распоряжении последнего не было ни азотной кислоты, ни серной, ни соляной, да и тигельной печи у него не имелось! Что же он сделал с трупом жены?

Ответ на этот вопрос надлежало найти Уолтеру Хейнсу как лучшему специалисту по химии. Изучив остатки розового порошка, найденные на дне бочек, которые Бялк и Одоровски переместили в подвал, Хейнс установил, что это поташ — карбонат калия (К₂СО₃) — используемый со времён Древнего мира для изготовлении мыла, пороха, стекла. Поташ являлся продуктом взаимодействия калия и угольной кислоты — ни сами эти реагенты, ни их производные не являлись чем-то диковинным, их свойства были давно и хорошо изучены. Одоровски при работе с поташем получил довольно сильные химические ожоги открытых частей рук и лица, но от химических ожогов до полного растворения волос и больших костей настоящая пропасть.

Хейнс здраво допустил возможное усиление активности поташа неким веществом-присадкой и посредством использования пара, который при конденсации должен был создавать водную среду и одновременно с этим разогревать получавшийся раствор, усиливая его химическую активность. Он обратился к окружному прокурору с просьбой организовать передачу ему трупа для проведения исследований, объясняя это тем, что туши крупного скота — лошадей, коров или свиней — не годятся ввиду наличия в них толстых костей [аналогов которым в человеческом теле нет]. После 2-недельных переговоров ведомство коронера передало эксперту бесхозное тело, принадлежавшее скончавшемуся в больнице безымянному нищему. На протяжении июня и июля Уолтер Хейнс ставил эксперименты по растворению крупных фрагментов человеческой плоти смесями активных веществ на основе поташа. В конце концов, Хейнс посчитал, что нужный результат получен и он готов объяснить, как именно уничтожалось тело Луизы Лютгерт, и даже продемонстрировать это посредством натурного эксперимента.

Впрочем, тут мы немного забежали вперёд, поскольку об упомянутом натурном эксперименте будет ещё сказано особо, пока же лишь отметим, что располагая вполне правдоподобной версией случившегося и группой компетентных экспертов, готовых эту версию подтвердить, сторона обвинения в конце мая 1897 года вышла в Большое жюри округа Кук. Окружная прокуратура ставила перед собой двоякую задачу — с одной стороны, необходимо было добиться вердикта жюри о признании факта убийства Луизы Лютгерт, а с другой — подтверждения обоснованности подозрений в отношении Адольфа Лютгерта и необходимости содержания его под стражей для последующего предания в руки окружного суда.

Ну, а что же защита «мясного короля» Чикаго? И существовала ли таковая вообще? Да, существовала, и нам, безусловно, имеет смысл посмотреть на расследование её глазами.

В качестве адвоката Лютгерт пригласил человека довольно интересного, безусловно, заслуживающего того, чтобы сказать о нём несколько слов. Уилльям Александер Винсент (William Alexander Vincent) являлся антиподом окружного прокурора Динана не только по отведённой ему роли в уголовном судопроизводстве, но и по фундаментальным жизненным установкам. Окружной прокурор ставил перед собой задачу сделать политическую карьеру и своё прокурорское поприще рассматривал в качестве рычага, призванного обеспечить карьерный толчок. Адвокат же, напротив, отказался от блестящей политической карьеры для того, чтобы заниматься любимым делом, то есть юридической практикой. Примечательно, кстати, и то, что адвокат и прокурор принадлежали к партиям-антагонистам — первый являлся демократом, а второй — республиканцем.

Родился Уилльям Винсент в январе 1857 года, и на описываемый момент времени ему уже исполнилось 40 лет. За плечами он имел довольно богатое прошлое, которое во многом определялось тем фактом, что отец Винсента являлся мэром города Спрингфилда и крупным функционером Демократической партии. Жизненный старт Уилльяма можно признать весьма и весьма благоприятным — получив юридическое образование в Огайо, он переехал в штат Нью-Мексико, где сначала устроился в правление железной дороги, а затем занялся адвокатской практикой. От регионального руководства Демпартии Винсент получил предложение баллотироваться в Конгресс США, но перспектива стать депутатом федерального парламента его не заинтересовала, и он продолжил адвокатскую практику. В 1888 году — то есть в возрасте всего-то 31 года! — Винсент стал Председателем Верховного суда штата Нью-Мексико, и такое назначение, как нетрудно догадаться, было бы совершенно невозможно без крепкого политического лоббирования. Буквально на следующий год Винсент ушёл в отставку и сразу же получил назначение на должность Председателя Верховного суда штата Монтана.

Конечно же, Нью-Мексико и Монтана в те временя являлись штатами сравнительно молодыми и ещё малонаселёнными, но это не отменяет того факта, что молодой юрист имел блестящие перспективы в качестве политика федерального уровня. Он обладал серьёзными связями в руководстве Демократической партии и рассматривался в роли политика с большой будущностью. Однако сам Винсент не хотел для себя такой карьеры и с политикой себя не связывал. Когда на следующий год ему предложили отправиться в Юту, чтобы возглавить Верховный суд этого штата, Уилльям это лестное предложение отклонил. Вместо Юты он направил свои стопы в Иллинойс и поселился в Чикаго.

Уилльям Винсент. Летом 1897 года адвокату шёл 41-й год, его карьера находилась на взлёте, сенсационное дело «колбасного короля» Чикаго могло отлично подкрепить и без того отличную деловую репутацию юриста. Винсент взялся за защиту Лютгерта с азартом опытного игрока в покер, то есть человека, способного просчитывать чужие ходы и при необходимости блефовать. Привлечение к делу опытного юриста с большим политическим весом сулило принципиальное противостояние, в котором ни одна из сторон не согласилась бы признать собственное поражение.

Получив аккредитацию адвокатской палаты штата, он стал партнёром юридической фирмы, учреждённой бывшими судьями Коллинзом и Гудричем. На протяжении почти 3-х последующих десятилетий Винсент деятельно занимался адвокатской практикой, полностью отбросив какие-либо политические амбиции. Не подлежит сомнению тот факт, что к 1897 году Уилльям Винсент являлся адвокатом высокооплачиваемым, уважаемым и притом с большим весом в деловых и политических кругах. В этой связи достаточно упомянуть о том, что он входил в попечительский совет Всемирной выставки 1893 года в Чикаго, одной из самых известных и высокобюджетных в числе прочих мероприятий такого рода.

То, что Адольфу Лютгерту удалось заручиться поддержкой юриста такого уровня, как Уилльям Винсент, явилось несомненной удачей «колбасного короля». Винсент отличался выдержкой и холодной трезвостью ума, он не стремился проводить внешне эффектные демарши и не делал громких заявлений. Как мы увидим из последующего хода событий, адвокат действовал рассудочно и в высшей степени рационально. Судя по всему, Винсент по своему темпераменту и образу мышления отличался не только от окружного прокурора Динана, о чём было сказано чуть выше, но и от подзащитного. В отличие от горячившегося Лютгерта, склонного говорить быстро, много и зло, адвокат был склонен выражаться корректно, кратко и по существу. А потому слова его всегда звучали весомо.

То, что Винсент доставит проблемы стороне обвинения, стало ясно уже по ходу рассмотрения дела Большим жюри округа Кук. Следует понимать, что Большое жюри — это не суд и не орган следствия, это особая инстанция, призванная оценить весомость собранных правоохранительными органами улик и перспективы судебного преследования обвиняемого. Большое жюри не может осудить арестованного, но может полностью его оправдать, закрыв расследование как не имеющее судебной перспективы.

После взятия Адольфа Лютгерта под стражу сначала местная пресса [а затем и федеральная!] принялась весьма деятельно рассказывать читателям об ужасном нраве Адольфа Лютгерта, склонного к тирании и семейному насилию. Все эти рассказы основывались на информации, сообщаемой родственниками пропавшей женщины и представителями правоохранительных органов, сам же Лютгерт и его сторонники голоса не имели. Дело казалось настолько ясным и однозначным, что единственный вопрос, которым задавался в те дни обыватель, сводился к следующему: почему окружной прокурор медлит с судом?

Однако Большое жюри, собравшееся на заседание по «делу Адольфа Лютгерта» 1 июня, высветило историю исчезновения Луизы Лютгерт с неожиданной стороны. Точнее говоря, не Большое жюри как таковое, а заявления адвоката Винсента, прозвучавшие в ходе заседаний.

Прежде всего Винсент попросил окружную прокуратуру… привести на заседание Большого жюри Хейнриха Бикнезе (Heinrich Bicknese), или Генри Бикнезе, как его называли на «энглизированный» манер. Поскольку присутствующие не поняли, о ком ведётся речь, адвокат пояснил, что Хейнрих Бикнезе является одним из братьев пропавшей Луизы, он родился в 1853 году, то есть был на 2 года старше неё. Продолжая свой рассказ, адвокат сообщил присяжным, что Хейнрих-Генри является признанным душевнобольным, и одним из проявлений его заболевания стала дромомания (тяга к перемене мест, бродяжничество). Хейнрих неоднократно уходил из дома, порой отсутствовал несколько лет, его пытались лечить, но без особого результата. В 1873 году этот человек ушёл из дома в очередной раз, и след его надолго затерялся. Впоследствии, спустя несколько лет после описываемых событий, его жизненный путь удалось частично восстановить. В частности, стало известно, что перемещаясь по стране, он пользовался именами «Герман» и «Фред» — а такая смена имен и фамилии весьма характерна для склонных к дромомании лиц — а в 1888 году он был помещён в приют для душевнобольных в городке Пуэбло, штат Колорадо. После прохождения курса лечения его выпустили из лечебницы, и Хейнрих-Генри остался жить в Пуэбло. Скончался он в 1899 году, то есть спустя 2 года после описываемых событий. Но ещё раз подчеркнём, что эти детали стали известны много позже после описываемых событий.

Если бы Хейнриха-Генри удалось отыскать летом 1897 года и представить правоохранительным органам, то история исчезновения Луизы Лютгерт могла бы повернуться в самом неожиданном направлении. Но в тот момент никто не знал, какова судьба исчезнувшего много лет назад родного брата Луизы. Тем не менее утверждение адвоката Винсента о душевной болезни младшего брата пропавшей без вести женщины заслуживало самого серьёзного внимания. Утверждения Адольфа Лютгерта о развитии у Луизы на протяжении последних лет душевной болезни теперь выглядели совсем иначе, нежели прежде. По мнению адвоката, эти данные требовали соответствующей проверки, однако окружная прокуратура проигнорировала это направление расследования, отдав предпочтение версии о криминальной причине исчезновения Луизы.

Комментируя далее сообщение окружного прокурора о подозрительных манипуляциях обвиняемого с одним из чанов в подвале, оборудовании паропровода и его последующей разборке, а также переносе в подвал двух бочек поташа, адвокат отметил то весьма важное обстоятельство, что Адольф Лютгерт на протяжении многих лет интересовался химией и много экспериментировал с новыми веществами. Успехом в бизнесе он не в последнюю очередь обязан собственной технологии, работе над которой уделял много времени и сил. Его эксперименты с поташем объясняются тем, что в последнее время Лютгерт был занят разработкой новой рецептуры мыла, а поташ, как известно, является самым главным «моющим компонентом» всякого мыла.

Надо сказать, что довод, согласно которому Лютгерт занимался разработкой собственной рецептуры мыла, был очень хорош. В те времена не существовало общепринятых стандартов качества моющих средств, при этом представления о чистоте и личной гигиене широко внедрялись в массовое сознание. В газетах тех лет можно видеть рекламу самых разных товаров бытовой химии — ваксы для обуви, красителей ткани, зубных порошков, мыла, средств борьбы со всевозможными паразитами и тому подобного. Товаров такого рода появлялось множество, и с их рецептурой экспериментировали многие. Серийный убийца Джон Маджет (он же Холмс)[8], активно действовавший в Чикаго в первой половине 1890-х гг., также упражнялся в разработке собственной технологии изготовления мыла. И, кстати, не только мыла. Такого рода увлечения материально обеспеченных людей являлись для конца XIX столетия скорее нормой, нежели диковинной забавой.

Кроме того, адвокат довольно остроумно парировал довод обвинения о том, что 12-летний сын Луизы Лютгерт не слышал вечером 1 мая шагов матери, спускавшейся по лестнице. При этом шаги отца он слышал прекрасно и узнал без колебаний. Из этого рассказа мальчика окружной прокурор делал вывод, согласно которому Луиза не выходила из дома, а её — мёртвую или лишённую сознания — той ночью вынес Адольф Лютгерт. Винсент весьма здраво заметил, что из рассказа мальчика можно было сделать совсем другой вывод, кстати, более реалистичный — Луиза, стремясь сохранить свой уход из дома в тайне, вышла из дома посреди ночи беззвучно, возможно, даже разувшись!

Продолжая рассуждать об умышленном уходе Луизы под воздействием помешательства, адвокат обратил внимание на то, что окружная прокуратура не проявила заинтересованности в проверке многочисленных сообщений о том, будто пропавшую женщину видели в различных местах штата Иллинойс и даже на территории других штатов. Защита Лютгерта располагает информацией о нескольких таких сообщениях, но понятно, что основным получателем подобных сообщений является полиция Чикаго, которая явно не заинтересована в их проверке.

Адвокат во время своего выступления перед Большим жюри, а также многочисленных реплик во время заседаний неоднократно указывал на предвзятость полиции, которая демонстрирует обвинительный уклон, в то время как сам факт совершения преступления не только не доказан, но даже и не обоснован сколько-нибудь убедительно.

Хотя Большое жюри заседало за закрытыми дверями, тем не менее тезисы сторон стали известны репортёрам. Хладнокровие адвоката Винсента, уверенно отбивавшего основные тезисы окружной прокуратуры, произвели определённое впечатление — всем стало ясно, что дело не так однозначно и понятно, как об этом твердили родственники Луизы и представители обвинения в последнюю декаду мая. Да и обвинение объективно «провисало» по некоторым пунктам. Так, например, окружной прокурор пообещал представить заключения научных консультантов-экспертов позже, то есть во время судебного процесса. Тем самым он как бы попросил Большое жюри поверить ему на слово, что, разумеется, было против всех юридических правил. Открытым оставался вопрос о мотиве расправы обвиняемого — многие семейные пары живут не очень хорошо, но мало кто убивает жену и растворяет её тело в поташе… Обвинение не упоминало о Кристине Фелдт, по-видимому, не желая раньше времени раскрывать свои карты. По этой причине версия об адюльтере ни в каком виде не затрагивалась, что, разумеется, порождало ощущение неполноты обвинительного материала.

Лицевая часть вердикта Большого жюри округа Кук, штат Иллинойс, закончившего 3 июня 1897 года рассмотрение обвинительного материала в отношении Адольфа Лютгерта. Заслушанные свидетели поименованы, указаны места их проживания, внизу справа — подпись секретаря Эрнеста Мэйгерштадта.

Тем не менее Большое жюри вынесло 3 июня вердикт, согласно которому собранный окружной прокуратурой обвинительный материал признавался достоверным, убедительным и вполне достаточным для представления дела в окружном суде с участием присяжных заседателей. Таким образом статус Адольфа Лютгерта как лица, обвиняемого в убийстве 1-й степени [то есть по умыслу и с предварительной подготовкой] официально подтверждался, что практически исключало возможность освобождения под залог.

Хотя «колбасный король» содержался со всеми удобствами, которые только можно было приобрести в тюрьме за деньги, его морально-психологическое состояние нельзя было назвать удовлетворительным. В те летние дни и недели Адольф Лютгерт почти ежедневно писал письма Кристине Фелдт, которые без досмотра выносил из тюрьмы адвокат Винсент [его бумаги как официального защитника Лютгерта досмотру не подвергались ни на входе в тюрьму, ни на выходе из неё]. Дабы не вступать в личный контакт с этой женщиной, которой с большой вероятностью предстояло появиться в суде в статусе свидетеля, адвокат передавал письма старшему из сыновей своего клиента — 22-летнему Арнольду — который и встречался с Кристиной в приватной обстановке. В своём месте мы ещё скажем несколько слов об этой переписке, поскольку содержание писем Лютгерта было предано огласке. Не подлежит сомнению, что Кристина Фелдт также передавала через адвоката некие сообщения, но их содержание осталось неизвестно, поскольку Адольф, по-видимому, уничтожал их после прочтения.

10 июня 1897 года произошло событие, сильно уязвившее самолюбие Лютгерта, и притом не без оснований. В тот день в тюрьме был проведён торжественный бал, посвящённый вводу в строй нового корпуса окружной тюрьмы. На балу присутствовало городское руководство, командный состав полиции штата и города, службы шерифа, окружной прокуратуры и различных судебных инстанций, а также представители бизнес-сообщества, спонсировавшие строительство. Заключённые под руководством тюремной администрации подготовили развлекательную программу — пели песни, играли на различных инструментах, а карманники и карточные шулеры демонстрировали всевозможные фокусы.

Лютгерт должен был находиться среди гостей этого бала хотя бы по той причине, что он являлся весьма активным жертвователем на благотворительные нужды и, вполне возможно, что на постройку нового тюремного корпуса «колбасный магнат» также передавал некие суммы [хотя это в точности неизвестно, но кажется вполне возможным]. На этом балу в числе гостей присутствовали его деловые партнёры и хорошо знакомые лица из городской администрации. А Адольф в это время не только не присутствовал за столом в числе приглашённых гостей, но, что было гораздо постыднее, оказался в категории тех изгоев, для кого новый тюремный корпус и был построен! Насколько сейчас известно, Лютгерт не привлекался к обслуживанию бала, и никто из гостей его не видел, но это мало утешало его уязвлённое самолюбие.

Ирония судьбы состояла ещё и в том, что буквально на следующий день после прошедшего бала Адольфа переместили в новый корпус. Он представлял собою типичную американскую тюрьму, какой мы её знаем по голливудским фильмам. Все камеры имели стандартную величину — длина 3 метра, ширина — 1,5 метра, высота потолка — 2,1 метра. Торец камеры представлял собой решётку, выходившую в коридор, для входа и выхода часть решётки откатывалась вбок. С пульта охраны можно было открывать как решётки всех камер в коридоре, так и отдельных камер в произвольном порядке. Ширина коридора, разделявшего камеры, составляла 5,1 метра.

Довольно быстро Адольф Лютгерт завоевал симпатии тюремных сидельцев. Следует заметить, что в окружной тюрьме содержались как лица, находившиеся под следствием и не выпущенные под залог, так и уже приговорённые судом к лишению свободы, но не убывшие в тюрьмы штата. Контингент был весьма пёстрым и с большим процентом профессиональных преступников, совершивших тяжкие насильственные преступления. Богатый и успешный предприниматель среди этой публики смотрелся как нечто совершенно инородное. Однако Адольф Лютгерт неожиданно легко нашёл общий язык с представителями этого весьма специфического сообщества. По-видимому, сказалось его происхождение из простого сословия, энергия и харизма. Кроме того, часть тюремного сообщества видела в нём человека, пострадавшего от женской злокозненности, что вызывало определённое сочувствие и даже сострадание. В уголовной среде имеют широкое распространение предрассудки, награждающие образ матери всяческими добродетелями и одновременно с этим наделяющие всех прочих женщин самыми негативными чертами — лживостью, продажностью и тому подобным.

В общем, Адольф Лютгерт никаких проблем с окружающей его публикой не имел. Насколько мы можем сейчас судить, его пребывание в окружной тюрьме летом 1897 года оказалось максимально комфортным, разумеется, в той степени, в какой вообще возможно употреблять понятие комфорта к пребыванию в тюрьме.

В то самое время, пока эксперты обвинения деятельно работали над тем, чтобы выполнить данные им окружной прокуратурой поручения, сторона защиты проводила свою работу. Только в отличие от Динана, адвокат Винсент обделывал свои делишки в полной тишине и о планах никогда никому не говорил. Он тоже консультировался со специалистами по химии и медицине, но никаких фамилий не называл и о результатах консультаций не рассказывал.

На протяжении июня газеты Иллинойса и других штатов публиковали разнообразные материалы, посвящённые ходу расследования исчезновения Луизы Лютгерт, однако данных о движении дела ни от полиции, ни от окружной прокуратуры подсудимый не получал. Лютгерт содержался в тюрьме на основании вердикта Большого жюри, которое, напомним, во много было вынесено авансом. То есть многие важнейшие в процессуальном отношении документы — прежде всего свидетельство о смерти Луизы Лютгерт — не были представлены Большому жюри, и предполагалось, что они будут надлежащим образом оформлены и приобщены к следственным материалам в ближайшее время. Однако проходили неделя за неделей, а… ничего не менялось. Обвиняемого не вызывали на допросы, не предъявляли новых улик, и даже злосчастное свидетельство о смерти так и не было оформлено надлежащим образом. Картина получалась абсурдной — Лютгерта обвиняли в убийстве жены и уничтожении её тела, но при этом сам факт её смерти оставался не доказан учёными, не признан властными инстанциями и не зарегистрирован юридически.

Пользуясь этим довольно очевидным нарушением процессуальных норм, адвокат Винсент решился на шаг весьма полезный для его подзащитного. 30 июня он обратился к судье окружного суда по фамилии Гиббонс (Gibbons) с прошением о «хабеас корпус» («habeas corpus») для Адольфа Лютгерта и его освобождении под залог. Следует пояснить, что «хабеас корпус» представляет собой довольно любопытную норму англо-американского права, смысл которой заключается в ограждении интересов подозреваемого лица от своеволия правоохранительных органов и прежде всего в защите подозреваемого от необоснованного ареста.

Недобросовестный правоохранитель может взять под стражу человека без достаточных к тому оснований, обосновывая это тем, что считает того подозрительным. В этом случае помещение «под замок» превращается в инструмент запугивания человека и «выбивания» из него нужных показаний (или признаний) даже без формальных угроз или пыток. «Хабеас корпус» призван минимизировать своеволие должностного лица посредством привлечения к разбирательству третьей стороны — независимого судьи. Судья выступает в роли арбитра, чьё решение окажется обязательным для конфликтующих сторон.

Само же словосочетание «habeas corpus» восходит к закону, принятому в Великобритании в 1679 г., который обязывал судебную власть проверять правильность ареста по требованию заинтересованного лица. С течением времени норма эта несколько видоизменилась, но суть её осталась прежней: адвокат мог обратиться к судье с требованием проверки правильности ареста и помещения в тюрьму любого лица. Интересно то, что даже пребывание под стражей по приговору суда не исключает проверки законности лишения свободы на основании требования «хабеас корпус». Разумеется, подобная проверка возбуждается не на основании голословной просьбы, а при предъявлении свидетельств, позволяющих усомниться в справедливости заявленного подозрения, официально выдвинутого обвинения или вынесенного приговора. В каком-то смысле принцип «habeas corpus» аналогичен существующему в отечественной судебной практике понятию «возбуждение дела по вновь открывшимся обстоятельствам», хотя первый гораздо шире и может быть применим вообще к любым видам лишения человека свободы. Правда, в этом месте следует указать на то, что существуют определённые ограничения на применение «хабеас корпус», но для нас сейчас важно то, что к Адольфу Лютгерту они не имели отношения. А значит, данная норма могла быть к нему применена.

Как же реализуется «хабеас корпус» на практике? Адвокат является к дежурному судье и рассказывает тому о ненормальной ситуации с подзащитным, который лишён свободы без должных для того оснований, либо если основания эти неизвестны подзащитному и его адвокату. Судья, получив на руки от адвоката требование «хабеас корпус», немедленно вызывает должностное лицо, задержавшее подзащитного. Должностное лицо обязано появиться в суде и дать необходимые разъяснения, его неявка для ответа автоматически влечёт освобождение задержанного из-под стражи. Появившись в суде, должностное лицо должно в присутствии адвоката задержанного объяснить причины задержания и целесообразность именно этой меры пресечения. Объяснения эти должны быть полны, развёрнуты и точны, они должны убедить судью в правильности решения о лишении человека свободы. Если судья согласится с должностным лицом, то задержанный останется «под замком», если нет — то этот человек подлежит немедленному освобождению безо всяких оговорок.

Мера эта очень интересна и порой оказывается очень эффективной, поскольку «законники» не всегда хотят и не всегда могут раскрывать то «тело доказательств», на которое опираются. Часто бывает так, что обвинительный материал до поры до времени лучше не раскрывать, и вот именно в такой ситуации требование адвоката о «хабеас корпус» способно застать правоохранительные органы врасплох.

Итак, Уилльям Винсент, появившись 30 июня перед судьёй Гиббонсом, сообщил тому, что Адольф Лютгерт содержится под арестом по обвинению в убийстве 1-й степени, при этом факт убийства не подтверждён, и жертва юридически не признана умершей. Лютгерту приписана сложная схема «почти полного» уничтожения трупа, однако за 4 прошедшие недели со времени вынесения Большим жюри вердикта никаких доказательств возможности подобного уничтожения не представлено. Все обвинения окружной прокуратуры имеют умозрительный характер и, по сути, бездоказательны. По версии стороны обвинения Лютгерт действовал в одиночку и без свидетелей, а значит, его освобождение из-под стражи не позволит ему влиять на таковых. На основании этого адвокат просил судью аннулировать ордер на арест и освободить Лютгерта до суда под залог.

Формально Винсент был прав по всем пунктам. Даже с точки зрения формальной логики ситуация выглядела абсурдной — Луиза Лютгерт официально считалась живой, а её муж в это время находился в окружной тюрьме по обвинению в её убийстве!

В высшей степени интересна реакция судьи Гиббонса. Тот вызвал представителя окружной прокуратуры по фамилии МакИвен (McEwen) и капитана полиции Шюттлера, выслушал их разъяснения обстоятельств ареста Адольфа Лютгерта, после чего отказал в удовлетворении ходатайства Винсента и даже строго отчитал адвоката. В частности, он категорично заявил, будто Лютгерт пренебрёг возможностью разъяснить обстоятельства произошедшего, не боясь, что его слова будут обращены против него. Прямо скажем, это был очень странный упрёк, учитывая, что Лютгерт предложил свою версию событий — психическое заболевание жены и её бегство из дома — и ничего кроме этого разъяснять не должен был. Примечательна концовка монолога судьи, которую имеет смысл воспроизвести здесь дословно — это любопытный образчик юридической демагогии: «Имеется множество мелких деталей, придающих последовательность и убедительность основной версии (стороны обвинения), которые я даже не пытаюсь суммировать, и на основании всех известных обстоятельств я неизбежно прихожу к выводу, согласно которому проситель должен содержаться под стражей без залога. Если в конечном итоге выяснится, что просителю была нанесена непоправимая травма, то он не может винить в этом никого, кроме самого себя.»[9]

История с неудачной для Лютгерта подачей требования «хабеас корпус» весьма выразительно продемонстрировала предвзятое отношение к подсудимому в сообществе правоохранителей. Судья Гиббонс не был объективен, если говорить откровенно, то прошение Уилльяма Винсента было составлено очень ловко, а потому отклонить его по чисто юридическим основаниям было практически невозможно. Гиббонс не стал заморачиваться со сложной юридической аргументацией отказа — да он таковой, возможно, и не располагал в ту минуту! — а просто переложил вину с больной головы на здоровую, обвинив Лютгерта в том, что тот якобы не пожелал дать необходимые разъяснения детективам полиции. Утверждение это следует признать демагогическим и не соответствующим действительности, поскольку во время заседаний Большого жюри сторона защиты аргументированно парировала доводы обвинения и представила свою трактовку событий и ничего более ни от Лютгерта, ни от его защитников и требовать-то было нельзя!

Это был хороший урок для обвиняемого и его защитника, но случившееся отнюдь не означало, что дело «мясного короля» априори провалено. В начале июля Уилльям Винсент затеял очень интересную и даже остроумную игру с прокуратурой, участником которой стал упоминавшийся выше Александер Карл Гротти. Тот самый житель штата Нью-Йорк, что видел (или якобы видел) Луизу Лютгерт 7 мая на Манхэттене.

В начале месяца Гротти приехал в Чикаго и разместился в отеле в центре города, где жил тихо и не привлекал к себе лишнего внимания. Скорее всего, приехал он не сам по себе, а по приглашению адвоката Винсента, но в точности это неизвестно. Некоторое время никто из местных газетчиков не знал о появлении Гротти, но во второй декаде июля информация о присутствии в городе важного свидетеля стала достоянием гласности — очевидно, с подачи пригласившего его адвоката Винсента — и репортёры буквально устроили на него охоту. Разумеется, Гротти был быстро найден и без долгих препирательств дал несколько интервью, разумеется, не безвозмездно. Сначала его отыскал репортёр газеты «The world», и именно в этой газете уже 20 июля появилась первая развёрнутая статья, посвящённая рассказу Александера Гротти о встрече с пропавшей без вести женщиной. В последующие дни и в других печатных изданиях появились публикации схожей тематики.

Следует иметь в виду, что во время заседаний Большого жюри капитан Герман Шюттлер упоминал о своей поездке в Нью-Йорк и проверке сообщения Гротти. Капитан полиции кратко пересказал заявление свидетеля, и подытожил эту часть своих показаний утверждением, согласно которому проверка Гротти показала его ненадёжность. Деталей, однако, Шюттлер не сообщил, и хотя репортёрам фамилия Гротти была известна и рассказ его в общих чертах тайны не составлял, история о его встрече с пропавшей женщиной в Нью-Йорке представлялась в тот момент довольно тёмной и непонятной. Теперь же таинственный свидетель получил возможность высказаться, и не будет ошибкой сказать, что рассказ его произвёл эффект разорвавшейся бомбы!

Александер поведал репортёрам о том, как пытался разыскать Луизу Лютгерт в отеле «Оссидентал»… как обратился за справкой в агентство «Falk & company»… как узнал там о покупке билетов на рейс парохода «Палатиа» женщиной, отвечавшей приметам Луизы… что её сопровождал некий представительный джентльмен… что пара эта назвалась «мистер и миссис Эмиль Брюкнер» (Emil Bruckner) … и эта немецкая фамилия является явной аллюзией Бикнезе — девичьей фамилии Луизы!

Всё сошлось в этом сентиментально-драматическом сюжете — тайная любовь замужней женщины, бегство от постылого мужа-миллионера, отплытие на пароходе в сумрак безвестности — а ведь это именно то, что так любит обыватель, живущий монотонной суетной жизнью и скучающий по страстям и интригам! Рассказ Александера Гротти публиковался в чикагских газетах под заголовками «Лютгерт в безопасности», «Лютгерт спасён», «С Лютгерта снимаются подозрения» и тому подобными.

Заголовок статьи в номере газеты «The world» от 20 июля, посвящённой изложению рассказа Гротти, гласит: «Лютгерт спасён. Если эта история не жестокий романс. Предполагаемая мёртвая жена замечена живой». Чикагские газетчики приняли рассказ Александера Гротти, что называется, «на ура!» и, по всеобщему убеждению пишущей братии, появление столь ценного свидетеля полностью аннулировало все подозрения в отношении Адольфа Лютгерта. Общую тональность публикаций 20 июля и в последующие дни можно передать следующей фразой: Гротти спас «колбасного короля», и теперь прокурору придётся снять все обвинения!

История эта, разумеется, не могла понравиться ни окружному прокурору Динану, ни полицейским, расследовавшим под его чутким руководством предполагаемое убийство Луизы Лютгерт. От газетного вброса крепко попахивало манипуляцией общественным мнением, а представители власти очень не любят, когда подобными манипуляциями занимается кто-то, кроме них.

Что могли предпринять в сложившейся ситуации представители правоохранительных органов? Разумеется, надавить на Гротти и добиться того, чтобы тот прикрыл фонтан собственного красноречия. Этот выход представляется самым простым и удобным, дескать, ты развязал язык и поставил себя в двусмысленное положение, так вот теперь подумай, как из этого положения выходить, а не то… Один из подчинённых капитану Шюттлеру детективов — нам известно, что он носил фамилию О'Брайен (O’Brien) — встретился со свидетелем и допросил его. Формально допрос был посвящён уточнению деталей рассказа Гротти, однако на самом деле это была попытка убедить гостя города изменить свои показания и уехать из Чикаго подобру-поздорову.

Однако не вышло! Гротти явно имел далеко идущие планы, связанные с собственными показаниями, и насколько мы можем сейчас расценивать эту ситуацию, он рассчитывал продать свой голос тому, кто предложит лучшую цену. Если его рассказ нужен защите Лютгерта, то пусть заплатят как следует, а если сторона обвинения желает видоизменения рассказа о встрече, то — пусть заплатит больше. А вот запугивать его, Гротти, не надо, он не из пугливых.

В общем, разговор детектива О'Брайена с Александером Гротти не сложился. Последний без долгих колебаний передал газетчикам новость о проведённом допросе, то есть приватность своего общения с детективом Александер сохранить не пожелал. Эта вызывающая наглость незамедлительно спровоцировала острую реакцию представителей полиции.

В последние дни июля 1897 года капитан Герман Шюттлер повстречался с некоторыми репортёрами и, что называется, «слил» им информацию о Гротти. Рассказ капитана, не лишённый сарказма и раздражения, был призван высмеять Гротти и выставить его в самом нелепом свете. Всякий, имеющий опыт интернет-дискуссий, согласится с тем, что если в ходе полемики удастся продемонстрировать абсурдность утверждений оппонента — пусть даже кажущуюся абсурдность! — то спор можно триумфально заканчивать. Именно на этой ниве капитан и поупражнялся.

Детектив-капитан Герман Шюттлер.

Шюттлер довольно подробно рассказал газетчикам о своей поездке в Нью-Йорк и не отказал себе в удовольствии от души поиздеваться над Гротти. Капитан, в частности, подчеркнул, что уважаемый нью-йоркский торговец Рудольф Шинцки, в обществе которого находился так называемый «свидетель», не опознал во встреченной женщине Луизу Лютгерт. Полицейский сделал акцент на том, что Гротти в действительности проживал не в Нью-Йорке, а в городе Трой, штат Мичиган, в 800 км от Нью-Йорка, и по наведённым справкам имел там весьма дурную репутацию. Якобы Гротти был должен деньги многим тамошним торговцам и не имел возможности погасить долги. Далее Шюттлер сообщил, что когда Гротти были заданы вопросы о его пребывании в Чикаго и знакомстве с Луизой Лютгерт, тот заявил, будто останавливался в отеле «Савой», однако отказался сделать какие-либо уточнения о месте и времени. Продолжая свои рассуждения, капитан предложил подсчитать, каков же был возраст Гротти, когда тот якобы пытался ухаживать за Луизой Бикнезе. Поскольку он был младше последней, то получалось, что в период ухаживаний ему должно было быть 15 или 16 лет! Капитан не без сарказма назвал Александера Гротти «юным купидоном», и это прозвище моментально приклеилось к свидетелю.

Рассказ Шюттлера в целом звучал не просто убедительно, а по-настоящему убойно. Казалось, капитан полиции полностью разоблачил домыслы мистификатора Гротти и уничтожил его репутацию безоговорочно и навсегда.

Однако… Очень скоро выяснилось, что ситуация выглядит вовсе не так однозначно, как её преподносил уважаемый капитан полиции.

Репортёры обратились за комментариями к Уилльяму Винсенту, и тот придал всей этой истории довольно неожиданное направление. Прежде всего адвокат подчеркнул, что никогда не встречался с Гротти и не беседовал лично, исключив тем самым предположение о возможных переговорах по телефону. Далее Винсент сообщил репортёрам, что имеет на руках «стейтмент» Гротти. «Стейтмент» — это особый документ, представляющий собой заявление в произвольной форме, от начала до конца записанное нотариусом, который удостоверяет личность заявителя, а последний в свою очередь особо оговаривает добровольность и истинность собственных слов [соответствующая преамбула делалась в самом начале документа]. «Стейтменты» принимались американскими судами и по своей доказательной силе приравнивались к устным показаниям свидетеля перед судьёй. Откуда на руках Винсента появился «стейтмент» Гротти, не вполне понятно. Тут возможны два варианта — либо Гротти оформил этот документ и предоставил его адвокату в инициативном порядке, либо в контакт с Гротти вступил Альберт Фален (Albert Phalen), помощник адвоката, который и подсказал Гротти, как надлежит поступить. Как бы там ни было, адвокат Винсент имел на руках некий документ, суммировавший показания ценного свидетеля, причём никто в правоохранительных органах не знал, что именно в этом документе написано. Следует понимать, что Гротти мог видоизменить свой первоначальный рассказ — в этом не было ничего противозаконного, поскольку его общение с капитаном Шюттлером в мае носило характер сугубо неформальный, то есть без оформления протокола и приведения к присяге. Кроме того, сам Шюттлер мог неким образом видоизменить слова свидетеля, придав им желательный для полиции вид — возможность такой незатейливой манипуляции тоже не следовало сбрасывать со счёта.

В общем, сдержанное упоминание адвоката о том, что он располагает неким официальным документом, составленным от лица Александера Гротти, не могло не заинтриговать. Далее Винсент сообщил, что в имеющемся у него на руках «стейтменте» Гротти нет ни слова об ухаживаниях за Луизой Бикнезе до её замужества, но говорится, что Гротти познакомился с Луизой в 1890 году, то есть всего лишь 7-ю годами ранее. В это время он являлся уже вполне зрелым мужчиной, и шутки капитана Шюттлера по поводу юного возраста свидетеля выглядят неуместно.

Словно бы между делом адвокат заметил, что капитан Шюттлер прав, говоря о том, что Рудольф Шинцки не запомнил Луизу Лютгерт и не опознал её на предъявленной фотографии. Но при этом уважаемый капитан почему-то умалчивает о том факте, что Ричард Шалхов, второй спутник Александера Гротти, встреченную на Манхэттене женщину запомнил и опознал именно как Луизу.

Адвокат также прокомментировал проблему, связанную с проживанием либо непроживанием Гротти в отеле «Савой» в Чикаго. Винсент заметил, что родной брат упомянутого выше Ричарда Шалхова владеет баром в Чикаго и хорошо знаком с Александером Гротти. По этой причине у последнего нет никаких проблем с тем, чтобы найти крышу над головой в этом городе. Гротти вовсе не обязан был отвечать на вопросы о месте проживания в Чикаго, и его нежелание это делать вполне понятно, учитывая предвзятое отношение полицейских к свидетелю.

Уилльям Винсент очень удачно вбросил свои комментарии в информационное поле. Адвокат заставил думать всех, будто защита Лютгерта имеет серьёзные планы по использованию Александера Гротти в суде и намерена строить свою тактику, именно опираясь на показания этого свидетеля. В этом месте автор считает необходимым допустить небольшой спойлер и сразу же внести ясность — защита Лютгерта не намеревалась использовать Гротти в своих интересах, и этот свидетель в суде не появился вообще! Но этого в последние дни июля 1897 года ещё никто не знал — вполне возможно, что этого не знал и сам Винсент! Поэтому со стороны казалось, что на показаниях Гротти защита будет основывать версию бегства Луизы из дома.

По мнению автора, адвокат умышленно путал своих противников, побуждая готовиться к тем угрозам, которых в действительности не окажется. Вся совокупность известной ныне информации и дотошный ретроспективный анализ убеждают в этом. Автор надеется, что по прочтении очерка читатель полностью согласится с высказанной точкой зрения. И даже если автор ошибается и адвокат Винсент не имел далеко идущих планов по дезориентации стороны обвинения, тем не менее подобная дезориентация имела место, и проявилась она в целой серии довольно примечательных действий, предпринятых в те дни полицией и прокуратурой.

О чём идёт речь?

Прежде всего, следует отметить публикацию 6 августа 1897 года официальной версии убийства Адольфом Лютгертом собственной супруги. Это был весьма пространный документ — его объём приближался к 10 тысячам знаков — представлявший собой «выжимку» из обвинительного акта, с которым прокуратуре предстояло выходить в суд. Публикация такого рода документов для того времени являлась в Соединённых Штатах чем-то из ряда вон выходящим, если быть совсем точным, то это, пожалуй, единственный пример такого рода в XIX веке. То, что окружная прокуратура ещё до суда посчитала целесообразным передать в газеты основные тезисы обвинительного заключения, свидетельствовало, с одной стороны, о сенсационности предстоящего судебного процесса, а с другой — указывало на очевидное желание переключить внимание общественности с фигуры Александера Гротти и его показаний, столь неудобных и опасных для обвинения.

В опубликованной 6 августа версии убийства Луизы Лютгерт сообщалось о дурных отношениях между супругами и желании Адольфа Лютгерта избавиться от жены, дабы иметь возможность вступить в новый брак. Хотя о месте расправы над Луизой и способе её умерщвления прямо ничего не говорилось, тем не менее в опубликованном тексте сообщалось, что 11-летний Луис, чья спальня находилась рядом с лестницей, слышал шаги отца, но вот шагов матери — нет. Также сообщалось о следах крови, найденных в спальне Луизы, и заправленной кровати, в которую пропавшая женщина так и не легла. Из всего этого читатель должен был заключить, что Луиза не выходила из дома самостоятельно, местом убийства явилась её спальня, и труп женщины перенёс в подвал одного из корпусов колбасной фабрики Адольф Лютгерт. Время смерти определялось также со слов Луиса, который разговаривал с матерью примерно до 23 часов.

После убийства жены обвиняемый перенёс труп в фабричный подвал, где сначала растворил его в чане, заполненном 90 килограммами поташа. Для усиления активности вещества в чан подавался пар по специально смонтированному из медных труб паропроводу. Дабы исключить ненужное и прямо опасное любопытство со стороны ночного сторожа Бялка, преступник дважды удалял его с территории фабрики под надуманными предлогами. Процесс растворения занял от 2-х до 3-часов и в основном был закончен к 3 часам пополуночи. После этого Адольф Лютгерт извлёк оставшиеся на дне чана остатки крупных костей и одежды убитой женщины и поместил их в одну из печей, расположенных тут же в подвале. Во время переноски содержимого из чана в печь он оставил на полу довольно много следов едкого поташа, благодаря чему не составило труда понять, откуда и куда перемещалось содержимое чана.

Разведя огонь в печи, убийца покинул фабрику, предоставив огню доделать начатое им дело. Огонь горел 2 суток, но не уничтожил полностью останки, в результате чего правоохранительные органы получили в своё распоряжение некоторое количество костных фрагментов. Также уликами, доказывающими факт убийства и растворения тела Луизы Лютгерт в среднем из 3-х чанов, явились 2 золотых кольца (одно из них с инициалами «LL») и несколько стальных спиц от женского корсета, найденные в нём.

Появление в печати документа, живописно излагавшего цепочку волнующих и пугающих событий, привлекло внимание всей читающей и пишущей публики. «Дело Лютгерта», и без того ставшее уже сенсацией федерального масштаба, теперь волновало всех — многочисленные публикации о нём с начала августа стали появляться даже в местных газетах самых дальних регионов страны вроде Техаса или Аляски. Счёт этим статьям шёл на тысячи — и это не авторское преувеличение.

Однако публикации версии обвинения показалось окружному прокурору Динану недостаточно для надёжного отвлечения внимания публики от Александера Гротти. Прокурор считал, что необходимо подбросить ещё какой-либо волнующий рассказ, причём такой, который смог бы гарантированно скомпрометировать выдумщика из Нью-Йорка.

Каким должен был быть такой рассказ? Как его можно было написать? Что требовалось для гарантированной компрометации Гротти? Вопросы эти требовали скорейших ответов, и притом ответов убедительных. Для стороны обвинения было бы очень желательно показать связь между Адольфом Лютгертом и Александером Гротти, существование между ними сговора и оплату лжесвидетельства Гротти. Но никаких свидетельств того, что Лютгерт и Гротти когда-либо встречались, полиция отыскать не смогла. Существование какой-либо тайной связи между ними, скажем, почтовой или телеграфной переписки, телефонных звонков, наличие общих друзей или чего-то подобного также обнаружить не удалось.

И тогда правоохранительные органы решились на довольно гадкую провокацию. Автор позволит себе выразить уверенность в том, что эта провокация явилась отнюдь не первой в данном деле, но о прочих проделках полиции и прокуратуры говорить покуда рано — для такого разговора найдётся место и время поближе к концу повествования. А вот сказать несколько слов о провокации, затеянной стороной обвинения в июле 1897 года, момент как раз подходящий.

В тюрьме округа Кук, на территории которого находится город Чикаго, летом того года коротал свои деньки газетный репортёр Фред Хейнс (Fred Haines) [это однофамилец учёного-химика, выступавшего экспертом по «делу Лютгерта»; родственной связи между этими людьми не существовало]. Сейчас мы назвали бы его «фрилансером», человеком, который добывает где-либо какой-либо интересный материал и предлагает его кому-либо за выплату некоего гонорара. Если волка ноги кормят, то фрилансера не кормят даже они, поскольку по огромному городу можно бесцельно метаться целый день и ничего путного не увидеть и не узнать — только башмаки стоптать, да мозоли натереть. В общем, фрилансерство плохо наполняло кошелёк Фредерика Хейнса, а вот подделка чеков — тоже плохо, но получше!

Хейнс несколько раз рассчитался необеспеченными чеками и — что ещё хуже — по меньшей мере дважды подделал чеки на чужие фамилии. Возбуждение уголовного дела по такому составу преступления ставило крест на журналистской карьере Хейнса и гарантировало тюремную «посадку». Перспективы Фреда в конце июля выглядели весьма и весьма печально, но… неожиданно незадачливого фрилансера навестил в тюрьме один из детективов, производивший его задержание. Этот человек сделал Фреду Хейнсу предложение, от которого тот не смог отказаться. Он дал репортёру прочесть газету с изложением рассказа Александера Гротти и предложил ему подумать над тем, как рассказать миру о том, что именно он — Фред Хейнс — организовал появление этого «свидетеля». Дескать, ты журналист, ты придумай убедительную историю своего сговора с Гротти, а мы организуем её публикацию и закроем дело по обвинению в банковском мошенничестве. А потом ты выйдешь на свободу, и полиция Чикаго замолвит за тебя словечко в паре редакций, так что ещё и работа у тебя будет!

Хейнсу имело бы смысл насторожиться и отклонить предложение, ведь детектив предлагал ему оболгать 2-х человек, один из которых обвинялся в убийстве 1-й степени, а значит, в прямом смысле рисковал собственной шеей! Хейнс, однако, не справился с дьявольским искушением решить все свои проблемы одним махом и сделал то, что ему предложил детектив. В начале августа он заявил газетчикам, будто являлся посредником между Лютгертом и Гротти. Последний стал «говорящей головой», которой надлежало произносить текст, заготовленный Хейнсом по договоренности с Лютгертом.

По словам Хейнса, Лютгерт ранее уже занимался созданием «фальшивых свидетелей». Когда его деловой партнёр Карлайл Харрис, проживавший в Нью-Йорке, был обвинён в отравлении жены, Адольф Лютгерт нанял нескольких человек, которые заявили, будто умершая женщина в разное время и в разных местах говорила о том, что намерена покончить с собой, и имеет дома яд. Разумеется, Лютгерт не лично искал и вербовал «фальшивых свидетелей» — этим занималось частное сыскное агентство, но «колбасный король» оплатил все расходы, благодаря чему Харрис оказался оправдан.

Теперь же Лютгерт якобы просил Хейнса проделать ту же самую операцию для него. Хейнс не отказал и связался с Александером Гротти, объяснив, что следует говорить и делать, и, разумеется, пообещав щедрое вознаграждение. Всё прошло, как задумывалось, Александер Гротти великолепно сыграл свою роль и теперь вот прибыл в Чикаго явно для того, чтобы получить обещанную выплату, но тут Фред Хейнс якобы испытал прилив терзаний совести и решил сорвать дьявольский план «колбасного короля». Ведь благодаря его — Хейнса — соучастию, убийца может избежать Правосудия!

Это было весьма пафосное признание, причём явно недостоверное. Лживость «признания» Хейнса становилась очевидной без каких-либо специальных расследований или сбора дополнительной информации — для этого было достаточно просто сопоставить даты, о которых сообщал Хейнс. Из его рассказа следовало, что он вступил в контакт с Лютгертом после ареста последнего [и уже после этого написал письмо Гротти в Нью-Йорк]. А арест «колбасного короля» был произведён, напомним, 17 мая. Между тем Гротти со своим сообщением о встрече с Луизой Лютгерт появился неделей ранее — 10 мая. Таким образом, контакт репортёра и Лютгерта должен был состояться до этой даты. И никак иначе! Об этом пустяке Хейнс, по-видимому, не знал! Он прочитал июльскую газету, сообщавшую о приезде Александера Гротти в Чикаго, и решил, что именно в июле тот впервые озвучил свою историю о встрече с Луизой на острове Манхэттен.

Конечно же, адвокат Винсент яростно отрицал правдивость сделанного Хейнсом признания и настаивал на том, что его подзащитный никогда не был знаком с репортёром, не встречался с ним в тюрьме и не вёл переписки. То же самое, кстати, касалось и Гротти. Нам сейчас сложно сказать, насколько убедителен оказался Винсент и как его слова были восприняты жителями Чикаго — в те августовские дни газеты были заполнены всевозможными публикациями о «деле Адольфа Лютгерта», и многие важные детали просто тонули в море второстепенной информации и явной чепухи.

Как бы там ни было, Фред Хейнс отработал данное ему поручение, и каким-то образом оно, несомненно, повлияло на создание в массовом сознании негативного образа Александера Гротти. Сторона обвинения поставленную цель могла считать достигнутой. Однако заявление Хейнса имело и другое следствие, явно неожиданное как для заказчиков всей этой неблаговидной комбинации, так и для её исполнителя.

Дело заключалось в том, что к началу августа 1897 года Адольф Лютгерт стал уже довольно популярен среди обитателей окружной тюрьмы. На него смотрели как на жертву обстоятельств и женской злокозненности, кроме того, некоторое значение имело и то обстоятельство, что о нём постоянно писали газеты. Для малообразованных маргиналов, каковые составляли абсолютное большинство тюремных обитателей, герой газетных публикаций — неважно даже, положительный или отрицательный — почти всегда получает статус человека крайне необычного и даже исключительного. В общем, Лютгерт стал до некоторой степени популярен, хотя никаких особых усилий к тому, как нам сейчас известно, не прикладывал.

Когда среди находившихся в тюрьме узников распространились слухи о том, что Фред Хейнс оболгал Адольфа Лютгерта — а это прямо утверждал адвокат Уилльям Винсент в нескольких своих заявлениях в начале августа — то очень скоро последовала реакция тюремного сообщества. Причём реакция крайне неприятная для журналиста. Сначала некоторые узники пригрозили Хейнсу расправой, тот попросил у тюремной администрации защиту и получил её. Правда, помогла она не так чтобы очень эффективно.

Хейнса перестали выпускать на прогулку, и в то время, когда решётки всех камер открывались, его оставалась закрыта. Разумеется, соседи по тюремному блоку прекрасно поняли, что это означает, и решили устроить бывшему фрилансеру серьёзную обструкцию. Проходя мимо его решётки, они стали… плевать на него через прутья. Поскольку просто плеваться было не очень интересно, вскоре они додумались плеваться жевательным табаком, который не только имеет отвратительный запах, но и ввиду наличия клейковины обладает свойством прилипать к поверхности по мере высыхания. От заплёвывания табаком тюремное воображение быстро эволюционировало в сторону более изощрённой шутки — узники стали выходить в коридор с кружками и выплёскивать их содержимое в запертую камеру Хейнса. Если вы подумали, что в кружках они носили воду, то ваша фантазия сильно уступает фантазии обитателей окружной тюрьмы.

Можно не сомневаться, что к концу дня камера Фреда Хейнса превращалась в зловонную клоаку, вонявшую мочой и табаком. Мокрое постельное бельё заключённого по вечерам никто не менял, поскольку окружная тюрьме — это не гостиница, и перестил белья там по щелчку пальцев не закажешь! Да и одежду репортёр сменить не мог…

Подобные издевательства продолжались много недель. Тюремные надзиратели не считали нужным защищать незадачливого фрилансера — в конце концов, насилия над ним никто не устраивал, а плевки жевательным табаком и обливание мочой через решётку — это скорее меры не физического воздействия, а морально-психологического. Если Фреду Хейнсу что-то в этом не нравится, так пусть в ответ он тоже плюётся и мочится на проходящих!

Репортёр довольно быстро понял, что сильно напортачил, согласившись сотрудничать со стороной обвинения. И тогда он не придумал ничего иного, как рассказать о случившемся правду. Хейнс собственноручно написал покаянное письмо, в котором признавался в том, что от начала до конца выдумал историю о своём знакомстве с Адольфом Лютгертом и о переписке с Александером Гротти. Эти бумаги он постоянно держал при себе, рассчитывая передать их Лютгерту при первой же возможности.

В конце концов, шанс такой представился. Однажды в сентябре конвой провёл Лютгерта через коридор, в котором находилась камера Фреда Хейнса. Не совсем понятно, почему это случилось — нам точно известно, что до этого дня Лютгерт и Хейнс ни разу не встречались и внутри тюрьмы, выражаясь метафорически, ходили разными дорожками. «Колбасный король» даже не знал, как выглядит человек, его оболгавший — он спокойно прошёл мимо камеры репортёра и сообразил, кто перед ним, лишь после того, как Хейнс его окликнул и представился. В ярости «колбасный король» бросился на Хейнса — тому, чтобы не попасть под кулак, пришлось отбежать вглубь камеры. Репортёр объяснил Лютгерту сложившуюся ситуацию и причину своего поведения, попросил прощения и передал заранее заготовленное признательное письмо.

Лютгерт забрал поданные Фредом Хейнсом бумаги и в последующем передал их газетчикам. В результате подноготная всей этой отвратительной истории получила огласку — местные газеты «Chicago journal» и «Chicago dispatch» в своих номерах, вышедших 25–28 сентября 1897 года, рассказали о мистификации Фреда Хейнса, точнее, о той лжи, которую репортёр распространял в начале августа.

Заговорив о событиях конца сентября, мы очень сильно забежали вперёд, но история лжесвидетельства Фреда Хейнса представляется настолько важной и красноречивой, что её следовало рассказать полностью. Но необходимость следовать хронологической последовательности событий возвращает повествование к началу августа 1897 года.

Утром в субботу 7 числа эксперты обвинения Уолтер Хейнс и Марк Белафонтейн, оба являвшиеся профессорами Медицинского колледжа Раша, провели в помещении упомянутого колледжа наглядную демонстрацию той технологии, которой, по их мнению, воспользовался Адольф Лютгерт для уничтожения тела собственной супруги. Эта в высшей степени необычное представление было устроено для дюжины сотрудников городской полиции и окружной прокуратуры, которым в преддверии суда над Лютгертом следовало убедиться в том, что официальная версия преступления полностью согласуется с естественнонаучными данными и не может считаться фантастической.

На протяжении всего предшествующего месяца почтенные учёные мужи — имеются в виду профессора Хейнс и Белафонтейн — упражнялись с различными составами активной смеси. Получив для своих изысканий от службы коронера бесхозный труп, учёные расчленили его на крупные фрагменты, которые и пытались растворить. Довольно быстро они поняли, что чистый (то есть без примесей) поташ не вполне подходит для достижения поставленной задачи. Поташ, растворённый в кипятке, хорошо уничтожал мягкие части тела, превращая их в нечто, похожее на жёлто-бурый бульон, очень жирный и густой по своей консистенции. Однако с костями возникала проблема — поташ на них воздействовал, отчего они становились ноздреватыми, но процесс этот оказывался крайне растянут во времени. Растворение костей могло потребовать сутки и даже более, между тем обвинение исходило из того, что преступник избавился от тела буквально за 2–3 часа.

Перебирая различные активные вещества, которые Адольф Лютгерт мог заполучить, не привлекая к себе излишнего внимания, Хейнс и Белафонтейн пришли к выводу, согласно которому «колбасный король» добавлял в поташ каустическую соду. Это гидроксид натрия (NaOH), раствор которого использовался на предприятиях мясо-молочной промышленности для чистки оборудования. На фабрике Лютгерта хранились сотни килограммов каустической соды, так что доступность этого вещества сомнений не вызывала. Учёные провели несколько опытов, подбирая оптимальный состав смеси «поташ-каустическая сода», и убедились в том, что добавка гидроксида натрия значительно усиливает активность поташа. В конце концов, они получили оптимальное соотношение компонентов и заявили, что готовы продемонстрировать результаты изысканий.

Интерес к работе экспертов проявил окружной прокурор Динан, несколько его подчинённых, капитаны полиции Шаак и Шюттлер, а также несколько детективов. Для демонстрации из морга колледжа был взят труп безвестного нищего. При жизни это был маленький худенький старичок, имевший вес 59 кг (130 фунтов), то есть с точки зрения анатомической его тело вполне соответствовало женскому. Исходя из того предположения, что Лютгерт расчленил тело жены перед её помещением в чан, подопытный труп также был разделён на крупные фрагменты — от торса были отделены конечности и голова, а грудная и брюшная полости вскрыты для скорейшего доступа химикатов к внутренним органам.

Расчленённое тело было помещено в большой медный котёл, подвешенный над большой печью. В котле находился концентрированный раствор смеси поташа и каустической соды, суммарная масса растворённых едких веществ относилась к массе тела в соотношении 2:1. Во время эксперимента в печи поддерживался огонь, обеспечивавший постоянное кипение раствора в котле. Эксперимент продлился 2 часа 20 минут, по истечении которых в котле осталась лишь густая жидкость бурого цвета с сильным отталкивающим запахом. После её слива на дне котла была обнаружена бесформенная горка костных останков, которые утратили прочность и легко крошились пальцами.

Прокурор Динан, лично следивший за ходом эксперимента от его начала до конца, констатировал, что продемонстрированный способ уничтожения человеческого тела полностью соответствует предположениям обвинения и может служить веским доводом в пользу правоты выработанной версии. Через несколько дней, подготовив официальный отчёт о проведённом следственном эксперименте, окружной прокурор сообщил о нём газетчикам.

Одна из газетных публикаций, посвящённая следственному эксперименту по растворению человеческого тела в растворе поташа и каустической соды, проведённом профессорами Хейнсом и Белафонтейном.

Подготовка к судебному процессу над Адольфом Лютгертом шла полным ходом, когда во второй декаде августа для стороны обвинения возникли неожиданные проблемы, причем оттуда, откуда никто не ожидал. Много неприятностей прокурору Динану доставил Александер Гротти со своим неуместным рассказом о встрече с Луизой, но к 10 августа эту токсичную тему вроде бы удалось перебить. Гротти исчез со страниц газет, и ничто уже не напоминало жителям Чикаго о существовании этого свидетеля. Но воистину по «закону подлости» появились другие свидетели, о существовании которых в тот момент никто не подозревал.

Началось всё с того, что к окружному прокурору явился некий Николас Фейбер (Nicholas Faber), прочитавший в газетах официальную версию убийства Луизы Лютгерт её мужем, и заявивший, что в действительности события развивались не так, как написано в газетах. По его словам, Адольф и Луиза вместе пришли на территорию фабрики через калитку со стороны сада! Фейбер, работавший на фабрике штатным пожарным, лично видел супругов около 23 часов 1 мая. Ошибка опознания исключалась — Фейбер хорошо знал обоих и спутать их с другими людьми не мог.

От Фейбера прокурор Динан поначалу отмахнулся, списав его рассказ на банальную путаницу в датах, дескать, пожарный видел супругов ранее и попросту перепутал дни.

Однако через день в офис Динана явился другой свидетель с рассказом, во всём схожим с рассказом Фейбера. Новым свидетелем оказалась 20-летняя Эмма Шимке (Emma Schimke), и самое интересное в её показаниях заключалось в том, что в тот вечер она была не одна! Девушка возвращалась домой вместе с 16-летней родной сестрой Готтлибой Вильгельминой Шимке (Gottliebe Wilhelmina Schimke). Сёстры прошли по Эрмитаж-авеню вдоль ограды, отделявшей резиденцию Лютгертов от тротуара, и видели мужчину и женщину, вышедших из здания и направившихся в сторону сада. Эмма хорошо рассмотрела этих людей, поскольку на крыльце резиденции светили 2 фонаря, девушка опознала по фотографиям Адольфа и Луизу Лютгерт.

Готтлиба полностью подтвердила сообщение старшей сестры.

Таким образом, к середине августа уже 3 человека уверенно опровергали — пусть и частично! — версию обвинения. Получалось, что муж убил Луизу не там и не тогда, где и когда предполагала прокуратура. И признание этого неприятного факта влекло вполне обоснованный вопрос: если обвинение ошиблось в этом вопросе, то, может быть, оно ошиблось в чём-то ещё? Например, в выборе подозреваемого…

Окружной прокуратуре надо было что-то срочно предпринимать. Свидетелям можно было бы попробовать заткнуть рты — это, наверное, было бы не очень сложно сделать — однако могли появиться новые свидетели. Кроме того, свидетели могли отправиться со своими рассказами к адвокату Винсенту, и кто знает, как тот сумел бы использовать их слова для защиты Лютгерта.

По здравому размышлению прокурор Динан решил воспользоваться мудростью, восходящей чуть ли не ко временам Римской Империи: если не можешь остановить процесс, возглавь его!

Окружной прокурор склонился к мысли переделать официальную версию событий. И тут к месту пришлись показания того самого О'Коннелла (или О'Доннелла), упоминавшиеся ранее. Напомним, этот человек утверждал, будто, проходя по Диверси-стрит, слышал около полуночи женский крик. Услышанное до такой степени его встревожило, что он даже принялся заглядывать в окна заводоуправления… В своё время обвинение отмахнулось от этих показаний как идущих вразрез с официальной версией, однако теперь это эпическое повествование оказалось очень даже к месту! И поэтому когда во время судебного процесса пришло время озвучить обвинительное заключение, выяснилось, что оно довольно сильно отличается от того варианта, о чём в своём месте ещё будет сказано несколько слов.

На процесс был назначен судья окружного суда Ричард Стэнли Татхилл (Richard Stanley Tuthill). В этом месте можно привести формальную биографию этого весьма своеобразного человека, указав, что в описываемый момент времени ему шёл 56-й год, и ранее он занимал должности прокурора Чикаго и окружного прокурора. Можно также упомянуть о его воинской службе во время Гражданской войны — тогда он был разведчиком, а кроме того, служил в артиллерии и принимал участие в нескольких крупных сражениях. Но подобный рассказ, согласитесь, мало что поведает о личности судьи.

Куда больше об этом человеке расскажут маленькие, но выразительные детали его поведения в быту и на службе. Так, например, в возрасте 68 лет [т. е.уже после описываемых событий] Татхилл решил продемонстрировать неким молодым джентльменам, чего стоят мужчины «старой закваски» и отважно сиганул в воды озера Эри с высокого мола. Это зазнайство едва не закончилось трагически — судья стал тонуть и… жизнь ему спасла девушка-пловчиха, оказавшаяся рядом в воде. Она вытащила джентльмена «старой закваски» на мелкое место и скрылась, не представившись. Судья оказался посрамлён таким вот неожиданным образом, и инцидент, едва не ставший трагическим, превратился в комический.

А вот в мировой истории юриспруденции обессмертила сего персонажа совсем иная выходка, которую мы сейчас не можем назвать иначе, как в высшей степени своевольной, неуместной и неумной! Татхилл в апреле 1916 года вынес приговор, которым признавал, что Уилльям Шекспир… не являлся автором драм, приписанных ему по ошибке. Абсурдность и скандальность этого решения, как, впрочем, и бесцеремонность судьи, взявшегося рассуждать о предметах, далёких от его понимания, были очевидны даже современникам. Этот неординарный инцидент вызвал среди юристов-профессионалов полемику об адекватности американского правосудия, которое периодически выходит за рамки профкомпетентности судей и общечеловеческого здравого смысла.

Статья в газете «Chicago tribune» в номере от 22 апреля 1916 г., посвящённая совершенно скандальному приговору судьи Татхилла.

Приговор Татхилла, бестрепетно «отменившего» Шекспира, по праву занимает место в ряду самых одиозных судебных решений новейшей истории. Рядом с ним можно поставить такие образчики юридического скудоумия, как «обезьяний процесс» 1926 года по обвинению школьного учителя Джона Скоупса в преподавании эволюционного учения, или процесс над серийным убийцей Андреем Чикатило в Ростовском областном суде в 1992 году. Ростовский областной суд, напомним, зафиксировал своим приговором наличие у подсудимого некоего феномена под названием «парадоксальное выделительство», противоречащего данным медицинской науки и не существующего объективно. Появление в приговоре фантастического феномена, даже без учёта юридической стороны доказывания многих вменённых подсудимому эпизодов, превратило этот документ в чистейшую профанацию.[10]

Впрочем, Татхилл прославился не только «отменой» Шекспира, но и тем, что некоторое время являлся специальным судьёй по рассмотрению уголовных дел в отношении несовершеннолетних. Строго говоря, он явился первым судьёй на территории штата Иллинойс, который в начале XX столетия стал специализироваться на ведении подобных судебных процессов. На этом поприще Татхилл оставил о себе память весьма неоднозначную. Он явно пытался заработать репутацию справедливого и гуманного судьи, и по этой причине демонстрировал странную снисходительность и милосердие даже в отношении весьма жестоких преступников. Для того чтобы не выносить обвинительных приговоров, Татхилл избрал довольно циничную тактику — он отказывался заслушивать свидетелей обвинения под надуманными и зачастую абсурдными предлогами. Судья был склонен безоговорочно принимать на веру утверждения обвиняемых, что вызывало вполне понятное негодование как потерпевших, так и представителей стороны обвинения. Ещё одной его «фирменной фишечкой», если так допустимо выразиться в данном случае, сделалась остановка судебного следствия ввиду недостаточной мотивировки обвинения. Татхилл взял за правило возвращать дела на повторное их рассмотрение Большим жюри или коронерским жюри.

Подобный возврат в рамках англо-американских процессуальных норм допустим, но он расценивается как мера исключительная. Татхилл же умудрился в течение одного года остановить судебные процессы и возвратить дела по 37 обвиняемым, и такая частота выглядела совершенно ненормальной. Действия Татхилла вызвали возмущение в профессиональной среде, многие юристы называли подобное поведение судьи саботажем. Татхилл явно заигрался в гуманизм, упустив из вида то весьма важное обстоятельство, что подростки склонны к преступлениям крайне жестоким и обычно не задумываются над соразмерностью применяемого насилия. Кроме того, подростки лживы и склонны к оговорам — это следствие инфантилизма, незрелости их морально-этических установок. Все эти нюансы хорошо известны юристам, строго говоря, их учат этому в университетах в рамках курса криминальной психологии, однако Татхилл, похоже, плохо учился в университете.

Ричард Татхилл во время суда над Адольфом Лютгертом (осень 1897 года).

В общем, его действия в качестве специального судьи по делам несовершеннолетних едва не привели к грандиозному скандалу. Чтобы избежать конфликта, грозившего основательно подорвать репутацию правоохранительной системы штата, были срочно назначены дополнительные судьи, которым и стали поручать ведение новых дел. Татхиллу позволили закончить начатые ранее слушания, после чего мягко «отодвинули» от судов по делам несовершеннолетних.

Сказанного, думается, достаточно для того, чтобы составить представление об этом весьма специфическом и малоприятном человеке. Мы вряд ли сильно ошибёмся, назвав его своенравным, настырным, лишённым гибкости и, судя по всему, не очень умным.

Судебный процесс открылся 23 августа 1897 года в обстановке всеобщего ажиотажа. После 2-х установочных заседаний, во время которых рассматривались всевозможные ходатайства сторон, связанные с регламентом и разного рода техническими деталями, начался довольно изнурительный отбор присяжных заседателей. С самого начала было ясно, что ввиду широкого освещения прессой обстоятельств «дела Лютгерта», подобрать членов жюри будет непросто, ведь требовалось отыскать таких людей, которые были бы совершенно не осведомлены о деталях истории исчезновения жены «колбасного магната».

Вначале Татхилл попросил канцелярию суда предоставить данные о 300 кандидатах в члены жюри, затем повысил запрос до 500 человек. К концу 6-го заседания стало ясно, что этого количества кандидатов явно не хватит, и тогда судья повысил планку до 1 тысячи человек. В истории суда округа Кук до того времени ещё не было процесса, для которого отбор жюри потребовал бы привлечения такого количества кандидатов. Лишь к 30 августа состав жюри удалось согласовать, и суд получил возможность перейти к рассмотрению дела по существу.

Жюри присяжных на процессе по «делу Адольфа Лютгерта».

Интересные открытия начались сразу же. С обвинительной речью выступил помощник прокурора МакИвен (McEwan), который по мере того, как разворачивалась его реконструкция преступления, представлял вещественные улики. Присутствовавший в зале репортёр газеты «The daily morning journal and courier» получил возможность во время перерыва рассмотреть поближе разложенные на столах предметы, которые он описал в следующих выражениях: «Немного розоватой жидкости в жестяных коробках и бутылках, несколько кусочков зубов, несколько фрагментов костей и небольшая свернувшаяся масса волос оказались всем, что осталось от тела Луизы Лютгерт.»[11] Розоватая жидкость, представленная в качестве улики, являлась содержимым среднего чана и тем, что было найдено на полу подвала возле печи.

Обвинительное заключение, прочтённое МакИвеном, оказалось интересным не только потому, что сопровождалось демонстрацией и описанием вещдоков. Гораздо более интересным аспектом этого текста стало то, что к концу августа он претерпел заметные изменения по сравнению с той его версией, что была предана огласке через газеты 3-я неделями ранее [если точнее, то 6 августа].

Что же изменилось в новой официальной версии преступления по сравнению с предыдущей? Во-первых, место убийства было перенесено из резиденции Лютгертов в одно из помещений заводоуправления, а именно в ту комнату, в которой Адольф Лютгерт иногда укладывался спать. Во-вторых, из обвинительного заключения исчезли все упоминания о неких подозрительных пятнах в спальне Луизы Лютгерт, тех самых, что прежде признавались кровавыми. В-третьих, подозрительные пятна, похожие на кровавые, вдруг появились в помещении заводоуправления, которое предположительно явилось местом совершения убийства. При этом пропали все упоминания о том, что занятые заводской конторой комнаты в начале мая были «подозрительно» чисты — эта деталь в первоначальной версии событий подчёркивалась как очень важная, и на её основании делался глубокомысленный вывод о попытке Лютгерта навести следствие на ложный след. В-четвёртых, исчезли упоминания о якобы найденном на кухне в резиденции Лютгертов пестике с подозрительными бурыми следами, и вместо него в качестве орудия преступления назывался складной нож, переданный Адольфом Лютгертом своей знакомой Кристине Фелдт. И в-пятых, точно также ни единым словом не упоминалась «окровавленная мужская и женская одежда», обнаруженная в подвале 25 мая на удалении 30 футов от среднего чана. В своё время газеты многословно смаковали факт обнаружения этих «красноречивых свидетельств ужасного преступления», но к моменту начала судебного процесса вдруг выяснилось, что они не имеют ни малейшей юридической ценности!

Что и говорить, поразительная свобода в обращении с фактами. То, что признавалось прокуратурой весьма важным до 6 августа, вдруг перестало быть таковым к 30 числу. Разумеется, это рождало обоснованные вопросы о том, чего стоят все эти «веские доводы» господина Динана, если он так легко вводит их в повествование, а затем непринуждённо от них отказывается. В этом месте, конечно же, нельзя не вспомнить «старину Мюллера» из «Семнадцати мгновений весны» с бессмертной фразой, вложенной в его уста Юлианом Семёновым: «Отказ от своих слов всегда дурно пахнет!» 30 августа стало ясно, что сторона обвинения отказалась от некоторых весьма важных своих утверждений и сделала это непринуждённо, как бы мимоходом, словно речь шла о неких пустяках.

Однако не это было самым удивительным событием того дня! После того, как МакИвен закончил своё пространное выступление, судья предложил адвокату обратиться к присяжным со вступительным словом. Это было совершенно рутинное предложение, от которого никто никогда не отказывался, но Уилльям Винсент неожиданно пренебрёг своим правом выступить. Он объяснил это тем, что в интересах его подзащитного сначала выслушать аргументацию противной стороны и лишь после этого приступать к её предметному опровержению.

Последующий ход процесса до некоторой степени повторял шаги следствия. Дитрих Бикнезе рассказал о супружеской жизни сестры и начале её розысков в минувшем мае, а Луис Лютгерт — о своём последнем разговоре с нею. Том самом, в ходе которого он описывал матери впечатления от посещения цирка. Теперь рассказ мальчика дополнился важной деталью — он сообщил, что этот разговор был прерван вынужденно, поскольку в спальню вошёл отец, потребовавший от матери заканчивать «болтовню». Луиза подчинилась и вышла, поцеловав сына напоследок. По словам мальчика, отец держал в руках фонарь, а это означало, что он намеревался отправиться на фабрику, чтобы сторожить её в ночное время.

Дали показания свидетели обвинения (сёстры Шимке и Николас Фейбер), рассказавшие суду о том, что они видели Луизу, направлявшуюся в ночь своего исчезновения на территорию фабрики в обществе мужа. На этом этапе процесса Винсент очень лояльно проводил перекрёстные допросы свидетелей обвинения. Он мог бы попытаться поймать их на каких-либо противоречиях или как-то иначе поставить под сомнение точность звучавших рассказов, но Винсент этого не делал — он словно бы безоговорочно соглашался с той версией событий, что рисовала прокуратура.

Однако едва только адвокат пытался обратить внимание присяжных на некоторые важные детали свидетельских показаний, судья Татхилл резко и довольно нелюбезно его останавливал. Явная предвзятость судьи очень хорошо проявилась при перекрёстных допросах ночных сторожей Фрэнка Бялка и Фрэнка Одоровски. В этом месте нельзя не отметить того довольно двойственного впечатления, которое произвёл на всякого, знакомого с материалами дела, допрос в суде Фрэнка Бялка, одного из основных свидетелей обвинения. О его показаниях достаточно сказано в начале очерка, но их первоначальная версия к сентябрю претерпела незначительные, но любопытные изменения. В суде ночной сторож заявил, что перенос бочек с 3-го этажа в подвал он осуществлял не с Фрэнком Одоровски, другим фабричным сторожем, а с самим Адольфом Лютгертом. Одоровски появился лишь в 11 часов утра следующего после переноса бочек дня. Он помогал Фрэнку Бялку до 16 часов пересыпать из этих бочек розовый порошок, и именно тогда — в интервале с 11 до 16 часов — Одоровски и получил сильные химические ожоги кожи лица и рук.

Также в рассказе Бялка теперь появились 3 небольшие бочки, поставленные в средний из чанов — тот самый, к которому впоследствии Лютгерт пристроил паропровод. Согласно показаниям Бялка, именно в эти 3 небольшие бочки и был перегружен розовый порошок, спущенный с 3-го этажа в 2-х больших бочках. Согласитесь, это звучало несколько сложно и непонятно, но… почему нет? Появились и иные детали, дополнявшие и до некоторой степени видоизменявшие прежнюю версию событий, в частности, Бялк припомнил, что когда он 2 мая спустился в подвал, Лютгерт это заметил и сразу прогнал его. При этом он выглядел крайне раздражённым, хотя Бялк не мог объяснить причину столь странной эмоциональной реакции. Этот момент, кстати, прямо противоречил первоначальному рассказу Бялка полиции в мае — тогда сторож рассказал, что, покинув поутру фабрику, он видел Лютгерта, спавшего в кабинете заводоуправления — тот сидел в кресле, положив ноги на стол — и более не встречал владельца фабрики почти 2 суток. Появились и иные подозрительные детали, ранее почему-то не упоминавшиеся, в частности, Бялк припомнил некие «мешки» или «холсты», запачканные чем-то розово-красным, сушившиеся в подвале над средним чаном.

Звучало это крайне драматично и даже мрачно, хотя и выглядело совершеннейшей бессмыслицей и никак версией обвинения не объяснялось. Ну, да ладно, улучшение памяти свидетеля, хотя и кажется подозрительным и недостоверным, в действительности вполне возможно. Свидетель может видоизменять первоначальные показания — это нормально и вполне допустимо.

Адвокат Винсент, по-видимому, рассуждал точно так же и потому не стал ловить Фрэнка Бялка на несоответствиях заявлений, сделанных в разное время. Но он задал ряд обоснованных вопросов, которые явно застали свидетеля врасплох. Так, например, адвокат попросил уточнить маршрут, которым бочки с 3-го этажа опускались в подвал. Бялк ответил, что для этого использовался лифт, на что Винсент тут же отреагировал, заявив, что в подвале к лифту подойти невозможно — он загромождён массивными элементами строительных лесов и многочисленными мешками с мусором [напомним, на территории фабрики в период с января по апрель велись ремонтные работы]. Сторож занервничал и стал настаивать на том, что проход от лифта в центральную часть подвала был свободен, и именно по нему он вместе с Адольфом Лютгертом и тащил эти бочки. Винсент не унимался и заявил, что подход к лифту в подвале был невозможен весь апрель и первую половину мая, вплоть до момента появления на фабрике полицейских. Чтобы усилить эмоциональное воздействие на Бялка, адвокат заметил, словно бы между прочим, что многие работники фабрики подтвердят правоту его — Винсента — слов. Бялк явно потерялся и, почувствовав, что не может аргументированно парировать слова адвоката, в крайнем раздражении буркнул нечто малопонятное вроде того, что «когда я переносил бочки, проход был свободен».

Фрэнк Бялк в суде. Показания одного из важнейших свидетелей обвинения по сути своей были просты, понятны и опровержению не поддавались, а потому напортачить с таким рассказом под присягой было почти невозможно. По крайней мере так казалось на первый взгляд. И тем не менее адвокат Винсент очень технично поставил под сомнение сказанное свидетелем — он даже ничего не опровергнул, а просто сделал акцент на деталях, не сообщённых свидетелем. Следует признать, что Уилльям Винсент в качестве адвоката был очень хорош, и нервная реакция судьи на его слова, действия и ходатайства как нельзя лучше подтверждала способность Винсента находить самые чувствительные для противной стороны просчёты и изъяны.

Дальше стало интереснее, Винсент неожиданно поинтересовался, получал ли Бялк деньги от Департамента полиции Чикаго. Свидетель помялся и, решив, что Судьбу лучше не искушать лжесвидетельством, дал утвердительный ответ. Адвокат не унимался и попросил уточнить, получал ли свидетель деньги от полиции именно после того, как стал свидетелем обвинения по данному делу. Бялк вздохнул и ответил утвердительно второй раз. Тогда адвокат задал третий вопрос, поинтересовавшись, было ли обещано вознаграждение Бялку после окончания процесса, если тот даст нужные стороне обвинения показания? Адвокат явно знал о правиле «трёхкратного согласия», также иногда называемом «правилом трёх „да“», согласно которому если человек согласился с двумя схожими по смыслу утверждениями, то он, скорее всего, согласится и с третьим, также близким по смыслу, но отнюдь не являющимся истинным. Это старый полемический приём, широко использовавшийся во время допросов не очень образованных людей или, выражаясь точнее, интеллектуально неразвитых.

Судья Татхилл, разумеется, понял, к чему клонится дело, и немедленно вмешался. Он остановил перекрёстный допрос и запретил свидетелю отвечать, заявив, что адвокат вышел за границы обсуждаемой темы. Всем, наблюдавшим эту сцену, стало ясно, что судья попросту спас полицию Чикаго от публичного признания того факта, что с целью получения желательных показаний это ведомство прибегало к тактике подкупа свидетелей. И хотя формально признание этого факта не прозвучало в зале суда, все, наблюдавшие за разыгравшейся сценой, сделали очевидный вывод, так что адвокат добился необходимой ему цели по дискредитации свидетеля.

Кстати сказать, адвокат Винсент, высказав свои подозрения в воздействии полиции на свидетеля, был недалёк от истины. Сейчас мы можем говорить вполне определённо, поскольку нам известны события, последовавшие после окончания «дела Лютгерта». Фрэнк Бялк не зря трудился на неблагодарном поприще помощи Правосудию — он был вознаграждён весьма щедро, хотя и в опосредованной форме. Не прошло и года после закрытия дела, как сын ночного сторожа — Джон Бялк — был зачислен в ряды чикагской полиции и в последующие годы сделал там весьма неплохую карьеру. Правда, закончилось для него всё очень нехорошо — через полтора десятилетия, уже будучи детективом-сержантом, Джон Бялк был убит, причём убит как-то донельзя глупо и фактически случайно. Проходя мимо жилого дома, он услышал шум на 2-м этаже — это ругалась семейная пара — и решил вмешаться. Он поднялся в нужную квартиру, сделал замечание мужчине, и в результате тот ударил детектива ножом в грудь. Жена убийцы никаких телесных повреждений не имела.

В результате вдова и пятеро детей детектива-сержанта остались без кормильца. История эта получила некоторую огласку, и все репортёры, писавшие о нелепой гибели Джона Бялка, подчёркивали связь его отца с «делом Лютгерта». Часто говорят, что смысл христианского воздаяния заключается в том, что за грехи отцов отвечают дети — так вот в данном случае это правило сработало с буквальной точностью.

Фотография вдовы и детей Джона Бялка в одной из публикаций об убийстве последнего. Изображение самого детектива-сержанта приведено на врезке.

Есть такая старая русская песенка — довольно шутливая по форме и содержанию — со словами: «Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты!» В данном же случае хочется на её мотив пропеть: «Не ходил бы ты, Бялк, в детективы!»…

Судья Татхилл регулярно приходил на помощь стороне обвинения, всячески сглаживая неприятные для неё ситуации и тем демонстрируя свою предвзятость. Судья вообще не отягощал себя попытками сохранять объективность и равноудалённость от сторон процесса. Очень ярко ангажированность Татхилла проявилась во время дачи показаний Фрэнком Одоровски, ещё одним — наряду с Бялком — важнейшим свидетелем обвинения.

Одоровски, как и Бялк, являлся американцем в первом поколении и, по-видимому, очень гордился своим правом выступить в американском суде. Его допрос превратился в настоящее шоу, которое нечасто можно видеть в столь невесёлом учреждении, как суд. Одоровски во время ответов подскакивал со своего кресла и начинал активными телодвижениями демонстрировать то, о чём рассказывал. Он показывал, как разбивал молотком и зубилом слежавшийся розовый порошок, как подметал его с пола и пересыпал в чан. Чтобы слушатели поняли, как он замотал тряпьём руки и лицо, Одоровски вытащил из кармана носовой платок и стал наматывать его на кисть левой руки. Хотя поведение свидетеля выглядело смешно и неуместно, судья наблюдал за этой пантомимой, если уместно так выразиться, не без доброжелательного любопытства. Допрашивавший Одоровски прокурор также не препятствовал свидетелю.

Чувствуя расположение должностных лиц и явно упиваясь собственной ролью, Одоровски в какой-то момент, что называется, «потерял берега». Он пустился в рассуждения, мало связанные с перегрузкой розового порошка из больших бочек в малые, — хотя его участие именно в этом процессе и явилось причиной вызова в суд. Тем не менее Одоровски стал рассуждать в том духе, что ранее, дескать, мистер Лютгерт «был ничего», но со временем совсем испортился и даже начал «мухлевать» с качеством колбас. Поскольку никто свидетеля не остановил, Одоровски принялся рассказывать о том, что по приказу Лютгерта некачественную колбасу помещали в некие «квасцы», дабы она приобретала цвет и запах мяса.

Адвокат Винсент, возмутившийся этими рассуждениями, тут же заявил протест и потребовал удалить из стенограммы высказывания Одоровски, посвящённые качеству продукции фабрики Лютгерта. Адвокат совершенно справедливо указал на то, что человек, исполнявший обязанности разнорабочего и сторожа, не может быть в курсе нюансов колбасного производства, тем более что технология Лютгерта содержалась в секрете, а потому Одоровски делает своё заявление с чужих слов. Кроме того, затронутая свидетелем тема — качество колбасной продукции — никак не связана с тем предметом, о котором ему надлежит свидетельствовать [имелась в виду перегрузка розового порошка]. Тем не менее судья Татхилл отклонил протест адвоката и разрешил Одоровски продолжить свой неуместный монолог.

Фрэнк Одоровски очень хотел понравиться судье и присяжным, а потому во время дачи показаний в суде вёл себя как настоящий паяц — вскакивал с кресла и изображал всё то, о чём говорил. Выглядело это, учитывая серьёзность момента, крайне ребячливо, нелепо и неуместно, однако сам свидетель ничуть не тушевался и явно упивался собственной ролью.

Судья, конечно же, был неправ. Можно по разному относиться к Адольфу Лютгерту, но нельзя не признавать справедливость заявленного Винсентом протеста. Честный и беспристрастный судья, безусловно, остановил бы зарвавшегося свидетеля, но только не Татхилл!

Впрочем, как отмечено выше, Винсент не особенно стремился ловить свидетелей обвинения на нелогичных или противоречивых заявлениях. И вскоре стало понятно, почему защита выбрала такую линию поведения. 3 сентября Винсент неожиданно для всех обратился к судье с ходатайством о приобщении к материалам дела результатов независимой экспертизы, согласно которым уничтожение человеческого тела за 3,5 часа таким образом, как это описывало обвинение, совершенно невозможно. Очевидно, данное ходатайство представляло собой реакцию на ту часть обвинительного заключения, которая была посвящена уничтожению трупа Луизы Бикнезе. Прокурор Динан немедленно заявил протест, указав на то, что защита сможет изложить свою точку зрения во время прений, но не тогда, когда сторона обвинения представляет суду своих свидетелей.

Адвокат Винсент в ответ на это весьма здраво указал на необходимость приобщения результатов независимой экспертизы именно сейчас, а не позже ввиду того, что во время перекрёстных допросов экспертов обвинения ему [адвокату Винсенту] придётся обращаться к выводам этой экспертизы, для чего она должна уже находиться в судебных материалах. Возникла довольно напряжённая полемика, в результате которой судья Татхилл склонился к мнению прокурора, что, кстати, следует признать вполне ожидаемым. Тем не менее адвокат Винсент выторговал довольно неожиданную уступку — судья счёл допустимым провести эксперимент, призванный подтвердить или опровергнуть правильность выводов экспертизы обвинения. Эксперимент этот должен был заключаться в том, чтобы поместить в одну из печей в подвале колбасной фабрики крупные человеческие кости, развести в печи огонь и посмотреть, сохранятся ли в топке какие-либо костные остатки. Огонь в печи должен был поддерживаться 2 суток — именно столько времени согласно версии обвинения Адольф Лютгерт сжигал не растворившиеся в поташе крупные кости. В качестве топлива предполагалось использовать 10 мешков кедровой стружки по 45 кг каждый. Именно такое количество топлива должно было дать слой золы толщиной 60 см, найденный полицейскими при осмотре печи. Поскольку полицейские отыскали в печи некие косточки во время проведения обыска, то и теперь в золе должны были остаться несгоревшие остатки костей.

Судья Татхилл согласился провести предложенный адвокатом натурный эксперимент и распорядился в течение 72 часов подготовить всё необходимое. Побеспокоился он и насчёт человеческих останков — Медицинский колледж Раша в ответ на обращение судьи выдал несколько крупных костей (лопаточную, череп, 5 позвонков и таз) бесхозного трупа, использовавшегося в качестве наглядного пособия для подготовки студентов. Это был уже 3-й по счёту труп, который надлежало уничтожить в рамках «дела Лютгерта» [напомним, первое тело использовалось химиком Хейнсом для отработки методики растворения человеческой плоти, а второе — при демонстрационном уничтожении тела, осуществлённом 7 августа перед представителями полиции, прокуратуры и службы коронера].

Все, следившие в те дни за ходом процесса, поняли, что защита будет делать упор на опровержение экспертизы обвинения, а отнюдь не на реконструкции перемещений пропавшей женщины. Другими словами защите неважно, куда и когда ходила Луиза Лютгерт, для защиты важно то, что её тело в случае убийства не могло быть уничтожено так, как об этом рассказывала прокуратура.

Распоряжение судьи было выполнено, и около полудня 6 сентября в той самой печи, в которой при обыске колбасной фабрики полицейскими были найдены кусочки костей, судебные маршалы развели огонь. Поверх толстого слоя кедровой стружки, заполнившей печь до середины бедра взрослого человека, был водружён толстый металлический лист, а на него уложены человеческие кости. Далее последовало разведение огня. В подвале был выставлен пост, которому надлежало поддерживать горение на протяжении 48 часов и исключить постороннее вторжение в течение эксперимента.

Всё это обещало интереснейшую интригу! Однако таковая в тот день закрутилась не только на территории колбасного завода, но и в зале суда. Обвинение вызвало для дачи показаний Кристину Фелдт. Причём появление этой женщины оказалось предварено весьма двусмысленной фразой прокурора Динана, сообщившего суду, что между вызванной свидетельницей и подсудимым имела место «доверительная переписка». Причём слова эти был произнесены без какого-либо уточнения, и присутствовавшим оставалось только гадать, когда именно эта переписка велась и что именно содержала. Не подлежит сомнению то, что Динан умышленно продемонстрировал свою осведомлённость о переписке — этим он хотел «подогреть на медленном огне» своих противников и заставить их гадать в ожидании неприятных сюрпризов.

Расчёт прокурора, по-видимому, оправдался, и появление Кристины Фелдт в зале суда неприятно поразило как Адольфа Лютгерта, так и адвоката Уилльяма Винсента. Присутствовавшие в зале репортёры отметили перемену выражений лиц обоих, переглядывания и быстрый обмен репликами. Хотя… в этом месте нельзя исключать определенной игры подсудимого и его адвоката, поскольку они несомненно должны были понимать возможность вызова Кристины в суд. Как-никак она получила из рук Адольфа Лютгерта нож, который сторона обвинения назвала орудием убийства! Разве можно было её не допросить?

То, что последовало далее, можно безо всяких оговорок считать классической иллюстрацией важнейшего процессуального принципа, гласящего: защитник или обвинитель, вызывая свидетеля в суд для дачи показаний, должен в точности знать, что и как тот будет говорить. Несоблюдение этого базового принципа, иначе говоря, невнимание к мелочам, приводит порой к результатам не только неожиданным, но и нежелательным для того, кто вызвал свидетеля.

Показания Кристины Фелдт на первый взгляд можно было бы признать весьма неприятными для обвиняемого. Что представляется удивительным, учитывая приватную переписку обвиняемого со свидетельницей, продолжавшуюся весьма долгое время и не прервавшуюся после заключения Лютгерта в тюрьму. Более того, во время пребывания в тюрьме Адольф стал писать Кристине чаще, практически ежедневно, и для сохранения конфиденциальности передавал эти послания не тюремной почтой, а через Арнольда, старшего из сыновей.

По словам Кристины, подсудимый не делал тайны из семейных конфликтов и частенько говорил о том, что напряжённые отношения с женой создают в доме неприятную обстановку. Жену он называл «тушкой» («carcass»), что звучало уничижительно и некрасиво. На обращённые Адольфу вопросы о том, почему же он не разводится, подсудимый обычно отвечал, что если только жена создаст серьёзные проблемы, он легко и быстро их решит. Прокурор Динан ухватился за эти слова и стал добиваться разъяснения, что именно могла бы, по мнению свидетельницы, подобная фраза означать. Конечно, обвинитель желал услышать нечто, указывающее на существование у Адольфа Лютгерта криминального умысла, однако Кристина Фелдт не дала прокурору желаемый ответ. Она уклончиво заявила, что, по её мнению, слова Адольфа свидетельствовали лишь о том, что тот обдумывал вероятность расставания с супругой и имел на этот случай некий план, которому и желал следовать. Понятно, что подобный план не обязательно должен был быть преступным, например, супруги могли просто разъехаться и жить по разным адресам, юридически не фиксируя развод. Для начала XX столетия это была вполне рабочая схема отношений.

На прямой вопрос обвинителя о возможном существовании взаимной симпатии, Кристина Фелдт ответила, что Адольф ей не нравился, в том числе из-за неуважительного отношения к жене. Однажды он признался ей, что она нравится ему более жены, но это было только один раз, и Кристина, по её словам, моментально пресекла любые разговоры такого рода. Прокурор Динан остался явно не удовлетворён таким ответом. Намереваясь подтолкнуть допрос в сторону большей открытости, обвинитель заявил, что ведутся разговоры о существовании интимной связи Кристины с подсудимым, и попросил их прокомментировать. Женщина рассмеялась — и это было по-настоящему неожиданно для такого места! — а затем, немного успокоившись, категорически отвергла мысль о возможности каких-либо плотских отношений с Адольфом. Она подчеркнула, что Лютгерт как мужчина ей совершенно неинтересен.

Далее, стремясь убедить сторону обвинения и суд в том, что ей нечего скрывать, Кристина Фелдт заявила, что готова передать прокурору письма, написанные ей Адольфом Лютгертом из тюрьмы. На вопрос Динана, когда он эти письма может получить, свидетельница ответила, что прямо сейчас, после чего открыла сумочку и передала ему в руки внушительную стопку конвертов.

Это был неожиданный поворот, застигший врасплох всех присутствовавших. Динан обратился к судье с просьбой приостановить допрос Кристины Фелдт, дабы продолжить его после прочтения писем. Утром следующего дня — а это был вторник 7 сентября — Лютгерт и сопровождавшие его адвокаты Винсент и Бинилед (Biniled) появились в судебном зале, явно пребывая в хорошем настроении. Подсудимый даже улыбнулся присяжным и приветствовал их кивком, чего ранее не делал. По-видимому, обсудив с защитниками ситуацию, он понял, что действия Кристины Фелдт объективно играют ему на руку и разглашение содержания писем ему не повредит.

Прокурор Динан постарался выжать из писем максимум возможного. Он многозначительно сообщил суду, что многие из писем Адольфа, адресованные Кристине Фелдт, начинались довольно интимно. Лютгерт называл адресата «Возлюбленная» («Beloved»), «Дорогая Кристина» («Dear Christine») или даже «Возлюбленная Кристина» («Beloved Christine»), постоянно встречавшееся в тексте обращение «Друг Кристина» автор писем писал отдельными буквами. После чего прокурор зачитал выдержки из некоторых посланий — все они оказались весьма нейтральными по содержанию. Адольф рассказывал о тюремном быте и страданиях, которые ему пришлось пережить, оказавшись в каменном мешке. Он неоднократно подчёркивал собственную невиновность и ошибочность ареста. Также из писем можно было составить определённое представление об отчаянном финансовом положении подсудимого, который просил Кристину Фелдт передать ему 2 тыс.$ наличными и упоминал, что его старые деловые партнёры собрали для него 3,9 тыс.$. Обвинитель не отказал себе в удовольствии прочитать и некоторые бранные сентенции, встречавшиеся в письмах Лютгерта, по-видимому, нередко. Так, например, инспектора Шаака и его офицеров Лютгерт без лишних экивоков называл «бандой» («gang»), а прочих полицейских — «собаками» («dogs»).

Некоторые зачитанные в зале фрагменты оказались не лишены определённой доверительности, но отнюдь не в сексуальном смысле. Прокурор отыскал в одном из писем Лютгерта фрагмент, в котором тот давал характеристику адвокату Винсенту. В этом месте уместно процитировать репортёра, присутствовавшего в ту минуту в зале суда и ставшего свидетелем чтения: «Ведущий адвокат Лютгерта Винсент, [его помощник Бинилед] и заключённый заметно вздрогнули, когда прозвучало суждение автора письма, назвавшего адвоката Винсента „жадным“. В письме далее говорилось, что Лютгерт намеревался освободить Винсента [от исполнения обязанностей адвоката], так как не считал его способным справиться со столь запутанным делом».[12]

Цитирование этого письма вообще не имело отношения к установлению виновности Адольфа Лютгерта в инкриминируемом преступлении, а преследовало довольно циничную цель спровоцировать конфликт между обвиняемым и его главным защитником. Такой конфликт был бы на руку прокурору, вот только помочь в установлении истины он никак не мог. Говоря строго, попавшие в руки прокурора письма ни в чём обвиняемого вообще не уличали. Они лишь свидетельствовали о его раздражении от происходившего с ним и вокруг него, но, учитывая то, где находился Адольф Лютгерт и в чём его обвиняли, это чувство следует признать хорошо понятным.

Покончив с письмами, прокурор Динан продолжил допрос Кристины Фелдт, который вёл динамично более полутора часов. Обвинителю очень хотелось добиться от «своего» свидетеля более негативных и эмоционально ярких сентенций в адрес подсудимого, но ничего из этого не вышло. Кристина, как и накануне, если и позволяла себе какие-то нелестные высказывания, то сугубо по второстепенным аспектам вроде недостаточного воспитания или кругозора Адольфа. Ничего, что можно было бы истолковать как признак существования у подсудимого криминального умысла или его готовности разделаться с женой насильственным образом, из уст Кристины Фелдт не прозвучало.

Это, несомненно, стало серьёзным поражением окружного прокурора. Самое смешное заключалось в том, что присутствовавшие в зале не поняли скрытого смысла произошедшего. Подавляющая масса зевак сходилась в том, что Кристина Фелдт цинично «предала» своего незадачливого ухажёра. В этом отношении можно считать типичной точку зрения корреспондента немецкоязычной газеты «Illinois Staats-zeitung», наблюдавшего за ходом процесса лично и в статье в номере от 8 сентября 1897 года поделившегося с читателями впечатлением об увиденном: «Поскольку он (обвиняемый — прим. А. Ракитина) до последнего момента верил, что она (Кристина Фелдт — прим. А.Р.) поддержит его, он оказался крайне разочарован. Он недоверчиво посмотрел на неё, как будто не понимая, как она могла так поступить с ним, затем, бледный, опустил голову и в течение всего допроса избегал смотреть на присяжных и кого-либо ещё. Как видно из его писем, г-жа Фелдт являлась не только госпожой Фелдт, с которой он поддерживал деловые отношения, но прежде всего другом, которому он раскрывал свои тайны и у которого часто спрашивал совета. Тот факт, что именно эта женщина отвернулась от него и была готова выступать в качестве обвинителя, казалось, глубоко ранил его. Между прочим, госпожа Фелдт попыталась изобразить отношения с Лютгертом как совершенно односторонние. Вероятно, он был её парнем, но она не была его девушкой»[13].

Между тем такой взгляд на произошедшее 6–7 сентября в корне неверен. Кристина очень грамотно и ловко выбила из рук обвинения важнейшее оружие — достоверный и понятный мотив расправы с женой. Свидетельница продемонстрировала бессмысленность подозрений, связанных с возможным в будущем браком между ней и Адольфом Лютгертом. Она убедительно показала, что такой брак был совершенно невозможен и не рассматривался ею ни при каких условиях. При этом она обосновывала отсутствие всякого интереса к Лютгерту как раз тем, что тот третировал жену и вообще вёл себя как не подобает джентльмену. То есть формально она ругала Адольфа, но объективно выбранная ею тактика поведения работала ему на пользу.

Что и говорить, ловкая женщина! Кристина Фелдт полностью лишила официальную версию мотива. Если угодно — безоговорочно… И это стало серьёзной проблемой для прокурора Динана, что и станет ясно из последующего хода событий.

Тем не менее сторона обвинения демонстрировала бодрость духа и всем своим видом показывала, что дела идут как надо! В те же дни — то есть, 6–7 сентября — в суде племянницами Луизы Лютгерт были опознаны кольца, найденные в среднем из чанов, и, кроме того, ряд свидетелей рассказал суду о том, что пропавшая женщина была замечена вечером 1 мая выходящей из дома.

Казались не лишёнными интереса показания Джона П. Кларка (John P. Clarke), продавца химико-фармацевтической компании «Lord, Owen & Co», рассказавшего суду о приобретении 12 марта 1897 года Адольфом Лютгертом 375 фунтов (170 кг) каустической соды и 50 фунтов (22,7 кг) мышьяка. Кларк знал, что Лютгерт занимается производством продуктов, и особо предупредил об опасности попадания мышьяка в пищу. В ответ на это покупатель заверил Кларка о своей осведомлённости в данном вопросе и заверил, что приобретение данных весьма опасных соединений не имеет отношения к изготовлению продуктов питания. Поясняя, Лютгерт добавил, что разрабатывает новый рецепт мыла, и каустическая сода и мышьяк нужны ему для производства нескольких пробных партий с различающейся рецептурой. Во время дачи показаний в суде Кларк заявил, что, по его мнению, купленные Лютгертом химикаты при производстве мыла не нужны вовсе и покупку эту «колбасный король» делал вовсе не для мыловарения. Вот только не пожелал сознаться в этом.

Во время допроса этого свидетеля прокурор Динан сделал особый упор на приобретении подсудимым мышьяка. Однако, говоря объективно, невозможно было понять, что именно должны были подумать на сей счёт присяжные, ведь в своём обвинительном заключении окружная прокуратура напирала на наличие неких подозрительных следов, якобы похожих на кровавые, в помещениях фабричной конторы. Более того, был даже представлен свидетель, якобы слышавший женский крик, исходивший из главного фабричного корпуса на Диверси. Из чего следовало, что именно там по мнению обвинения и произошло жестокое нападение на Луизу Лютгерт! Однако для подобного нападения мышьяк был вовсе не нужен… Кроме того, приобретение столь крупной партии яда — а 22,7 кг мышьяка могли гарантированно убить более 65 тыс. человек! — с точки зрения подготовки преступления представлялось делом совершенно бессмысленным. Неужели рачительный хозяин и крайне экономный глава семейства надумал поменять свои привычки? Следовало учитывать и другой весьма важный нюанс — покупка столь огромного объёма опаснейшего яда, несомненно, запечатлелась бы в памяти многочисленных свидетелей (продавцов, грузчиков, работников склада и тому подобное), а ведь для любого отравителя скрытое приобретение яда является первейшим залогом успеха задуманного отравления!

Покупка крупной партии мышьяка могла иметь — и, судя по всему, имела! — самое невинное объяснение. Мышьяк в те времена являлся активным компонентом потравы для крыс и мышей. Понятно, что крупное колбасное производство нуждалось в постоянной и притом эффективной защите от крыс. Опытные бизнесмены не полагались на готовую потраву, которая зачастую оказывалась малоэффективной, а предпочитали готовить таковую самостоятельно, порой по уникальным рецептам. Такая потрава имела вид пасты и готовилась из паштета, имеющего очень привлекательный для грызунов запах и вкус. Говоря объективно, в реалиях того времени ничего криминального и даже подозрительного в том, что владелец колбасного производства надумал приобрести большую партию мышьяка, не было.

В общем, прокурор Динан с этим мышьяком явно напортачил и принялся наводить тень на плетень там, где делать этого вовсе не следовало.

Очень интересным оказался допрос Николаса Фейбера (Nicolaus Faber), которому окружной прокурор явно отводил весьма немалое внимание. Этот свидетель рассказал, что вечером 1 мая отправился на запланированную встречу и, проходя мимо колбасной фабрики Адольфа Лютгерта, увидел на территории предприятия подсудимого и его жену. На плане фабрики он указал место, где якобы проходила мирно разговаривавшая пара [они находились в глубине двора возле бойни]. Свидетель не знал точного времени встречи, но по его расчёту он видел мужчину и женщину примерно в 23 часа. Ночь была тихой, и Фейбер различал голоса мирно беседовавшей пары, но содержание услышанного передать не смог, поскольку беседа велась на «нижнегерманском диалекте». Отвечая на наводящие вопросы прокурора Динана, допрашиваемый описал одежду женщины — та была в летнем платье без шляпки — но вот об одежде мужчины ничего сказать не смог, поскольку не обратил на него особенного внимания.

После этих слов Лютгерт подскочил со своего места и бросился к Фейберу, явно намереваясь пустить в ход кулаки. Дело могло закончиться весьма плачевно для подсудимого — подобная выходка квалифицировалась как неуважение к суду и могла закончиться удалением из зала до конца процесса и весьма значительным штрафом. Сие следовало признать весьма вероятным при том отношении к Лютгерту, которое демонстрировал Татхилл. До рукоприкладства дело, однако, не дошло. Адвокат Винсент с неожиданным для его тучной комплекции проворством вскочил следом и буквально повис на своём подзащитном, не позволяя тому сделать и шага.

Всё произошло очень быстро — ни судебные маршалы, ни сам судья отреагировать не успели. Адвокат силой втолкнул Лютгерта в его кресло и что-то яростно зашипел ему на ухо… Что именно вызвало необъяснимый прилив бешенства подсудимого, осталось непонятным — Винсент никогда не пытался разъяснить этот эпизод, как, впрочем, и сам Лютгерт. Последний в ходе процесса слышал много неприятных для себя откровений — чего только стоят показания Бялка, Одоровски и многих чинов полиции! — но ни до, ни после 7 сентября Лютгерт подобной вспышки гнева не демонстрировал.

По мнению автора, в тот день в суде произошло весьма примечательное событие, которое непременно должно быть объяснено любой версией, пытающейся непредвзято объяснить скрытую подоплёку «дела Лютгерта». В своём месте автор предложит своё объяснение странной вспышке гнева подсудимого, пока же просто необходимо зафиксировать внимание читателя на данном инциденте.

Во время перекрёстного допроса адвокат Винсент осведомился у свидетеля, на каком расстоянии тот находился от увиденной пары — оказалось, что речь шла о нескольких десятках метров — и уточнил: как же тот сумел увидеть и опознать в позднее время людей, которых видел через ограду и к которым не подходил близко? Тем более что люди эти находились в глубокой тени высокого здания… Фейбер бодро заверил адвоката, что это не составляло ни малейшей проблемы, поскольку небо было ясным, и тень фабричного корпуса не особенно мешала видеть детали. Винсент не стал ничего опровергать или доказывать, а лишь пожал плечами и вернулся на своё место, давая понять, что допрос окончен. Между тем заявление Фейбера по сути своей оказалось одной из многочисленных ловушек, в которое угодило обвинение, и в своём месте нам ещё предстоит вспомнить этот легкомысленный рассказ о ясном небе и прекрасной видимости.

На следующий день — 8 сентября — обвинение перешло к представлению улик, связанных с обнаружением золотых колец в среднем из 3-х больших чанов, стоявших в подвале. Нашедший кольца полицейский Дин поведал затаившему дыхание залу, как он вытащил из розовато-бурой жидкости 2 кольца, как будто бы сросшихся между собой. По его словам, находка выглядела так, будто кольца ранее были вплотную надеты на один палец, но затем палец исчез, а кольца остались плотно прижатыми друг к другу. То кольцо, что было толще и массивнее и имело на внутренней стороне гравировку «LL», оказалось изготовлено из золотого сплава высокой чистоты, и потому воздействие едкого вещества на его состоянии никак не отразилось. Второе же — узкое, с низким содержанием золота и явно невысокой стоимости — выглядело сильно пострадавшим от активного реагента.

Показания Дина, вне всякого сомнения, оказались очень полезны для обвинения. Однако произведённый эффект вскоре оказался «смазан» весьма любопытным инцидентом, который поначалу показался досадной осечкой, однако его истинный подтекст следовало бы назвать весьма зловещим. Вызванный в суд в качестве свидетеля обвинения владелец ювелирного магазина Винсент Вермочи (Vincent Vermochie) подтвердил факт продажи Луизе Лютгерт 2-х одинаковых золотых колец. На внутренней стороне одного из них была сделана гравировка из букв «LL», что означало имя и фамилию владелицы. Одно кольцо Луиза планировала оставить себе, а второе предназначалось в подарок. Свидетель не знал, кому именно, но мы сразу внесём ясность и уточним, что второе кольцо досталось Софии Тьюз (Sophia Tews), кузине Луизы.

Всё это было очень хорошо, в том смысле, что подтверждало ранее звучавшие показания свидетелей, утверждавших, что пропавшая женщина носила кольца на безымянном пальце левой руки. Теперь становилось ясно их происхождение. Но… в хорошей детективной истории всегда есть место для зловещего «но», и данный случай исключением не стал!

Посмотрев на представленные ему кольца, найденные в подвале колбасной фабрики, ювелир неожиданно заявил, что они вряд ли могли принадлежать Луизе Лютгерт. Они просто не соответствовали её размеру — пальцы женщины были гораздо толще!

Это заявление оказалось крайне неприятным для обвинения. И опровергнуть его было чрезвычайно сложно, поскольку высказал его самый компетентный человек — продавец кольца. Это было настолько не к месту и так разрушало всю конструкцию обвиняющих доказательств, что помощник прокурора МакИвен сразу же закончил допрос, явно не желая фиксировать внимание присяжных на словах ювелира. Расчёт этот не вполне оправдался — защитник обвиняемого задал уточняющий вопрос, и Вермочи повторил свои слова о несоответствии предъявленных ему колец размеру пальцев рук Луизы Лютгерт.

Далее стало интереснее. Занявшая 10 сентября свидетельское место Ида Харрис, одна из подруг Луизы, без колебаний опознала оба кольца, найденных детективом Дином. По словам свидетельницы, г-жа Лютгерт всегда носила два кольца — тонкое обручальное и так называемое кольцо дружбы — на безымянном пальце левой руки: большее — сверху, а меньшее — снизу.

Свидетельница не видела внутреннюю часть колец в течение пяти или шести лет, потому что г-жа Лютгерт больше не могла снимать кольца, но знала, что «кольцо дружбы» имело на внутренней стороне гравировку в виде «LL».

Дабы закрепить произведённый на суд благоприятный эффект, обвинение вызвало для дачи показаний Софию Тьюз (Sophia Tews), двоюродную сестру пропавшей женщины — ту самую, что упоминалась несколькими абзацами выше. Тут следует пояснить, что София явилась первым свидетелем, сообщившим детективам о кольцах на руках Луизы и наличии на одном из них гравировки. Произошло это в самом начале розыскной операции — буквально 10 или 11 мая — и информация эта, разумеется, была расценена как очень важная и имеющая немалое ориентирующее значение. Теперь показания Тьюз призваны были нивелировать сказанное Винсентом Вермочи и убедить присяжных в том, что никакой путаницы с кольцами не существует.

Софию допрашивали намного обстоятельнее, нежели ювелира, очевидно, потому, что представители обвинения знали, что именно она скажет, и были уверены в её ответах. Женщина рассказала, что это именно она уговорила Луизу купить одинаковые золотые кольца и сделать на них гравировку из букв-инициалов имени и фамилии. Кольца они купили одновременно, и тогда же гравёр в их присутствии сделал соответствующие гравировки на внутренних сторонах украшений. В момент пребывания в зале суда кольцо Софии находилось на её руке, она сняла его с пальца и передала присяжным. Тем самым члены жюри получили возможность лично удостовериться в идентичности кольца Софии Тьюз кольцу, обнаруженному в среднем чане в подвале фабрики.

София Тьюз, двоюродная сестра Луизы Лютгерт, дала показания очень полезные для стороны обвинения. Она опознала кольца, найденные в чане в подвале фабрики, рассказала их историю и предъявила суду аналогичное кольцо. Показания её выглядели весомо и убедительно, но свою главную задачу — опровергнуть слова Винсента Вермочи — София Тьюз так и не решила. Если рассуждать непредвзято, сказанное ею ничуть не противоречило показаниям ювелира.

Допрос Софии Тьюз не преподнёс никаких неприятных сюрпризов стороне обвинения, и на первый взгляд можно было подумать, что эта женщина дезавуировала [по крайней мере до некоторой степени] утверждения Вермочи. Однако подобный вывод следует признать совершенно необоснованным — свидетельница утверждала, что найденное полицией кольцо выглядит так же как то, что покупала Луиза, но о его размере София не сказала ничего. Если быть совсем точным, то и Винсент Вермочи признавал, что кольцо, представленное в качестве улики, выглядит таким же, что и купленное пропавшей женщиной, и даже гравировка «LL» такая же, вот только размер его меньше, что приобрела Луиза!

Данный эпизод автор считает очень важным — опираясь на отмеченное Винсентом Вермочи несоответствие мы можем обоснованно считать, что представленное в суде в качестве улики кольцо уликой вовсе не являлось. И Луизе Лютгерт никогда не принадлежало… В своём месте мы вернёмся к этому вопросу и попытаемся понять, что эта «игра в напёрстки», точнее, «игра в колечки» могла бы означать.

Следующим любопытным свидетелем, допрошенным в тот день, стал Карл Вёлкер (Karl Voelcker). Этот мужчина познакомился с Адольфом Лютгертом во время Всемирной выставки в Чикаго, открывшейся в мае 1893 года, и сразу же вызвал расположение к себе «колбасного короля». Причина симпатии не совсем ясна, возможно, она кроется в том, что оба они являлись немцами, и в данном случае просто сработал «голос земляческой общности», если так можно выразиться. В общем, Лютгерт предложил Вёлкеру работать на своей фабрике, и последний не отказался. В дни молодости Карл изучал химию в университете и, хотя курс не окончил, тем не менее определённые системные познания получил. Они ему очень пригодились, Вёлкер оказался востребован и как химик-технолог, и как преподаватель. Лютгерт расспрашивал Вёлкера о свойствах различных химических соединений, причинах вариативности их свойств при разных условиях и о прочих узко специализированных нюансах, всё услышанное старательно записывал в блокнот. По мнению Вёлкера, «колбасный король» всёрьез интересовался химией и был очень усидчив.

Свидетель тесно общался с Лютгертом около 2-х лет, расстались они в сентябре 1895 года. Карл сообщил, что во время его знакомства с Адольфом тот пытался исследовать воздействие едкого натра на дерево и ставил связанные с этим эксперименты. О разработке Лютгертом новых рецептур мыла свидетель ничего не знал, но допустил, что «колбасный король» мог заинтересоваться этой темой, поскольку она имеет большое прикладное значение и сулит немалый доход. По словам Вёлкера, он не мог представить, для каких опытов подсудимому могли понадобиться большие объёмы едкого натра и мышьяка — во время их знакомства эти вещества Лютгерта не интересовали, и он их не приобретал.

Однако самая интересная часть показаний Вёлкера оказалась связана не с этим. Он заявил, что в период 1893–1895 годов видел Луизу Лютгерт почти ежедневно — та приходила на фабрику с непонятной целью. Наверное, она пыталась контролировать мужа, хотя именно эти слова Вёлкер не произнёс. Однажды Карл стал свидетелем того, как Адольф Лютгерт избил жену, и досталось ей тогда весьма крепко, поскольку она вышла из его кабинета, едва переставляя ноги. Увидев Вёлкера, женщина воскликнула с болью в голосе: «Когда-нибудь он убьёт меня!» («O, er wird mich morden!»)

В эмоциональном отношении эта часть показаний Вёлкера оказалась очень выигрышной для стороны обвинения. Пока Карл рассказывал об увиденном, Лютгерт сидел, точно каменное изваяние, чувствовалось, что он взбешён, и вид «колбасного короля» в ту минуту был по-настоящему пугающим.

Адольф Лютгерт в суде.

Уилльям Винсент, прекрасно понимая, насколько показания Вёлкера вредят его подзащитному, во время перекрёстного допроса предпринял попытку оспорить утверждения свидетеля. В частности, адвокат постарался доказать, что Вёлкер не может говорить об избиении, поскольку находился в приёмной и не видел происходившего в кабинете за закрытыми дверями. Вёлкер, однако, не дал сбить себя с толку и довольно убедительно обосновал справедливость собственного умозаключения. Общий вывод перекрёстного допроса можно вкратце передать так: да, господин Вёлкер не видел избиения, но у него не было оснований сомневаться в том, что таковое действительно имело место.

Последующие события также доставили мало радости обвиняемому и его защите. 8 сентября началось представление суду экспертов обвинения и обоснование с их помощью версии окружной прокуратуры о растворении тела Луизы Лютгерт в чане с поташем и каустической содой. Первым были заслушаны показания профессора Делафонтейна о том, как он вместе с профессором Хейнсом минувшим летом изучал воздействие на человеческую плоть поташа в различных комбинациях с легкодоступными активными веществами вроде уксуса, соды и тому подобными. Опыты эти увенчались успешным растворением мужского трупа весом 130 фунтов (59 кг), осуществлённом в присутствии представителей прокуратуры и полиции 7 августа. В своём месте об этом натурном эксперименте уже сообщалось.

Рассказ профессора звучал чрезвычайно занимательно, но к немалому удивлению стороны обвинения и находившихся в зале зрителей особого интереса со стороны защиты Лютгерта не вызвал. Как и показания Уолтера Хейнса, занявшего свидетельское место после Делафонтейна. Хейнс сообщил суду то же самое, что и предшественник, и уточнил, что смесь поташа и едкого натра не уничтожает труп полностью, поскольку остаются фрагменты крупных и толстых костей, прежде всего тазовых и черепа, правда, в результате химического воздействия они в значительной степени теряют свою прочность и становятся хрупкими. Их объём таков, что все костные остатки можно поместить в один совок. Именно наличие нерастворимых костных остатков и побудило убийцу развести огонь в печи, дабы сжечь те фрагменты, что он извлёк со дна чана.

Во время перекрёстного допроса адвокат Винсент поинтересовался у эксперта, как тот может объяснить тот факт, что в чане сохранились человеческие волосы, в то время как в проведённых минувшим летом экспериментах человеческие волосы легко уничтожались едкими веществами [как и ногти]. Хейнс на это ответил, что сохранилось лишь небольшое количество волос, по-видимому, прижатое ко дну чана человеческим телом, и потому избежавшее воздействия активных веществ. Наибольшую активность демонстрировал верхний слой раствора, подогревавшийся сверху паром, в то время как на дне чана раствор поташа и едкого натра оставался холодным и менее активным.

Объяснение прозвучало не очень убедительно, ведь логично было бы предполагать перемешивание убийцей содержимого ёмкости, но адвокат спорить не стал. Он как будто бы чего-то дожидался, и вскоре стало ясно, чего именно!

Ближе к концу вечернего заседания в зале появился Фридландер Огаст Шульце (Friedlander August Schulze), один из научных консультантов защиты Лютгерта, который положил перед адвокатом Винсентом небольшой исписанный листочек бумаги. Прочитав его, адвокат сразу же поднялся и обратился к судье Татхиллу с просьбой сделать «немедленное заявление». В это время свидетельское место занимал доктор Гиббонс, допрос которого проводил главный обвинитель Динан. Допрос немедленно был остановлен…

Уилльям Винсент заявил, что минуту назад получил важное сообщение об окончании следственного эксперимента, проводившегося на территории колбасной фабрики Адольфа Лютгерта с 6 сентября. Напомним, что тогда по настоянию защиты было решено осуществить уничтожение костных человеческих останков в печи по той технологии, которую по мнению обвинения якобы использовал обвиняемый для избавления от останков трупа жены. Человеческие кости были помещены в ту самую печь, которой якобы воспользовался обвиняемый, в этой печи на протяжении 48 часов поддерживалось горение кедровых стружек, и по прошествии отмеренного срока огонь был загашен, а содержимое печи — тщательно изучено. Весь пепел, толщина которого превышала 60 см, подвергся просеиванию и внимательному осмотру. И что же оказалось по результатам эксперимента? Да ничего, вообще ничего! Ни единого кусочка костной ткани в печи отыскать не удалось!

Выдержав эффектную паузу, адвокат пояснил, что полученный результат его ничуть не удивляет, более того, защита Лютгерта потому и настаивала на проведении данного эксперимента, что знала, каковым должен оказаться его исход. Печь, которой, по мнению прокурора, воспользовался обвиняемый, не совсем обычна — она сконструирована таким образом, чтобы производить большое количество дыма, поскольку этот дым используется в больших коптильных камерах, создаваемая в дымоходах большая тяга уносит все несгоревшие фрагменты, как только их вес опускается ниже некоторой величины. В обычной печи сжечь труп без остатка невозможно [даже в крематории остаётся около 2 кг костных останков], однако в тех печах, что использовались на колбасной фабрике Лютгерта, от человеческого тела в результате сожжения должно было ничего не остаться. И, как показал следственный эксперимент, — ничего не осталось!

Отсюда возникал обоснованный вопрос: что в таком случае обнаружили полицейские на дне чана и просеивании содержимого печи? Если это действительно кости человека, то как они туда попали, ведь если бы их действительно сжигал Лютгерт, то он них ничего бы не осталось?! Разумеется, теперь совсем иными красками заиграл и заданный ранее вопрос о волосах, найденных в ёмкости, в которой якобы растворялось тело несчастной жертвы. Если агрессивный раствор поташа и каустической соды уничтожил всё, даже зубы, то как избежала растворения прядь волос? И почему только одна прядь? Несколькими лаконичными фразами адвокат показал, что официальная реконструкция преступления опровергнута проверкой на практике. И её научное обоснование, представляемое суду экспертами обвинения, не соответствует действительности.

Присутствовавшие в зале суда пережили в те минуты, должно быть, немалое потрясение. Сторона обвинения излагала официальную версию уничтожения тела несчастной жертвы так уверенно, так солидно, можно даже сказать, монументально, а тут…

Винсент в роли адвоката был очень хорош! Он не употребил словосочетание «полицейская провокация» и уж тем более не обвинил подчинённых капитана Шюттлера в подбрасывании вещественных доказательств — в те времена такие действия обтекаемо назывались «фабрикацией улик» — но он убедительно показал, что с пресловутыми останками Луизы Лютгерт что-то сильно не в порядке.

Судья Татхилл, явно сбитый с толку всем услышанным, подозвал к себе Динана и Винсента и некоторое время совещался с ними, явно решая, как лучше поступить далее. Было решено остановить допрос экспертов обвинения и допросить полицейского Барни Прюза (Barney Pruese), нашедшего костные фрагменты в печи в подвале колбасной фабрики.

Что и было проделано. Надо сказать, что Прюз уже находился в зале суда, поскольку ему, как и полицейскому Дину [тому самому, который осматривал среднюю ёмкость и нашёл в ней 2 кольца] надлежало удостоверить под присягой тот факт, что выставленные в числе улик фрагменты костей являются именно теми, что были обнаружены во время обыска. То есть Прюз видел и слышал всё, произошедшее в зале заседаний прежде. Полицейский, занимая свидетельское место, разумеется, понимал, что обсуждаемый вопрос гораздо шире происхождения улик — речь сейчас идёт о лично его — Барни Прюза — честности.

И что же он мог ответить в ту минуту? Лишь подтвердить, что все представленные суду фрагменты костей из печи найдены им лично. И именно в печи… И именно вечером 16 мая… И никак иначе! Сказать что-то иное в его положении в ту минуту означало уволить самого себя из полиции без пенсии и после этого с весьма большой вероятностью отправиться в тюрьму.

Ответ его, разумеется, всех удовлетворил — и прокурора Динана, и судью Татхилла. Ну, в самом деле, офицер полиции сказал под присягой, что он нашёл именно то и именно там, что и где было найдено, согласно тексту обвинительного заключения, стало быть, так и есть! Чего же вам более?

На следующий день окружной прокурор Динан, комментируя сообщение адвоката Винсента об опровержении официальной версии, заметил как бы между прочим: «Вчерашний эксперимент не представлял особой ценности с медицинской точки зрения. Ведь поташ [для растворения костей] не использовался.» («Yesterday’s experiment was of no especial interest from a medical standpoint. None of the potash solution was used in any way.») В последующем то обстоятельство, что помещённые в печь человеческие кости предварительно не подвергались воздействию раствора поташа и каустической соды, стал использоваться для обоснования тезиса о нерелевантности следственного эксперимента, проведённого 6–8 сентября в печи колбасной фабрики.

Однако на самом деле довод этот был не просто лукав, а по-настоящему лжив. Ведь если полному уничтожению подверглись прочные, находившиеся в своём естественном состоянии кости, то точно такие же повреждённые и частично утратившие в результате воздействия химически активных веществ кости были бы уничтожены тем более.

Тем не менее сторона обвинения постаралась поскорее перевернуть страницу, связанную с неприятным для неё результатом следственного эксперимента, и сосредоточилась на других аспектах обвинения. В последующие дни эксперты свидетельствовали о составе вещества, найденного на дне центральной ёмкости в подвале колбасного завода, и биологических следах, обнаруженных на складном ноже — том самом, что Адольф Лютгерт передал Кристине Фелдт накануне ареста.

Для дачи показаний повторно вызывались Марк Делафонтейн и Уилльям Хейнс. Теперь они рассказывали об исследовании ножа, который Адольф Лютгерт передал Кристине Фелдт, после чего высказались о природе костных фрагментов, обнаруженных в печи.

Хотя выступления упомянутых экспертов на первый взгляд казались весьма полезными для подкрепления обвинения, тем не менее это было не совсем так. Эксперты сошлись в том, что в тонких зазорах между деталями складного ножа была найдена кровь и некие «волокна мышечной ткани» («particles of muscular tissue»). Честно говоря, сложно представить, как «волокно мышечной ткани» может быть перенесено лезвием остро наточенного ножа из человеческого тела в щель, в которую при складывании ножа убирается это самое лезвие, ну да ладно, будем считать, что так получилось. Но даже обнаружение пресловутых «волокон мышечной ткани» мало что дало обвинению, поскольку все упомянутые выше эксперты отказались признать происхождение этих биологических образцов от человека.

И кстати, кровь на ноже они также отказались признать человеческой!

В этом месте им следует отдать должное — эксперты не покривили душой. В 1897 году ещё не существовало ни научной базы, ни практических методик, позволявших определить видовую принадлежность следов крови [как уже упоминалось в этом очерке ранее, такая технология появилась только в 1901 — это так называемая реакция преципитации крови, называемая иногда по фамилиям её создателей «реакцией Чистовича-Уленгута»].

Поэтому обвинение не имело оснований утверждать, что Адольф Лютгерт использовал свой складной нож для расчленения человеческого тела. Происхождение пресловутых «волокон мышечной ткани» и следов крови гораздо разумнее было бы связывать с разделкой рыбы или, скажем, курицы.

Одна из многочисленных газетных публикаций, посвящённая допросам научных экспертов в суде 10 сентября 1897 года. Не подлежит сомнению, что обсуждение экспертами происхождения различных микроследов и малоразмерных объектов стало своего рода «изюминкой» судебного процесса и поразило воображение американского обывателя, далёкого от криминалистики и науки вообще. Современники признавали, что процесс под руководством судьи Татхилла стал совершенно необыкновенным явлением общественной жизни Соединённых Штатов тех лет.

Также в суде неожиданно для всех появился остеолог Джордж Винсент Бейли (George Vincent Bailey), работавший в фонде антропологии Чикагского музея Филда. Бейли являлся коллегой эксперта обвинения Джорджа Дорси, проводившего идентификацию кусочков костей. Адвокат Винсент привлёк Бейли к сотрудничеству, предложив тому растворить в поташе труп собаки и сделать заключение о схожести её костей с фрагментами костей, найденными в подвале фабрики. Бейли выполнил это поручение и подготовил заключение, из которого следовало, что собачьи кости принципиально ничем — ни плотностью, ни цветом, ни шероховатостью поверхности — не отличаются от тех костных частиц, что были обнаружены полицейскими. Отличия нельзя было обнаружить не только при обычном визуальном осмотре и тактильном исследовании, но даже с использованием оптических приспособлений (увеличительных линз и микроскопа).

Винсент сообщил суду о наличии этого заключения, чем вызвал возмущение прокурора, настаивавшего на том, что защите надлежит представлять свою научную экспертизу во время заслушивания свидетелей защиты, а не при перекрёстном допросе экспертов обвинения. Винсент возражал на это, говоря, что он пользуется законным правом оспаривать мнение экспертов, для чего, собственно, и создана процедура их перекрёстного допроса. Чтобы погасить острую полемику между обвинителем и защитником, судья Татхилл решил лично задать несколько вопросов Джорджу Бейли, благо тот находился в зале и его вызов не потребовал бы много времени. Джордж Бейли повторил свой вывод, заявив, что не существует объективных предпосылок утверждать, будто в подвале колбасной фабрики найдены фрагменты именно человеческих костей, а не каких-либо низших млекопитающих.

Хотя Бейли говорил совсем недолго, слова его произвели сильное впечатление на присутствующих в зале. Чтобы как-то сгладить крайне нежелательный для стороны обвинения эффект, произведённый чеканными формулировками Бейли, прокурор Динан заявил, что вопрос о происхождении костей детальнее будет рассмотрен экспертом Дорси, которому предстоит выступить позже.

Следует отметить, что с результатами исследований вещества, найденного в среднем чане, для обвинения также получилось не очень хорошо. Эксперты в полном согласии друг с другом заявили, что на дне ёмкости находилось органическое вещество, которое содержало включения, напоминавшие плоть и фрагменты костей человека. Однако в ходе перекрёстного допроса эксперты признали, что не существует никаких специфических реакций или признаков, на основании которых можно было бы утверждать, что биологический материал из среднего чана происходит именно от человека и не может происходить от любого другого млекопитающего.

Это признание фактически обесценивало всю экспертизу, ведь не было ничего необычного в том, что на территории колбасной фабрики могла находиться [и притом в больших количествах!] плоть и кости самых разных млекопитающих — свиней, коров, лошадей, баранов.

В последующие дни адвокат Винсент продолжал весьма успешно оспаривать выводы экспертов обвинения. Так, например, он поставил под сомнение правильность идентификации самого большого из костных фрагментов, который, по мнению доктора Норвала Пирса, являлся верхней частью бедренной кости человека. В своём выводе эксперт исходил как из размеров и толщины кости, так и из расположения и направления канала, через который подходила к костному мозгу питательная артерия. Винсент продемонстрировал во всём аналогичный фрагмент кости и объяснил, что это — нижняя часть бедра телёнка, которая во всём аналогична «зеркальному отражению» человеческой. Адвокат продемонстрировал присяжным нехитрый фокус, объяснив, что если бедренную кость человека перевернуть на 180°, она в точности совпадёт с телячьей. Отличия можно было бы увидеть в местах крепления мышц к кости, но в данном случае именно этот участок на найденном фрагменте отсутствовал.

Дальше больше! Адвокат выразил недоумение тем, как в ёмкости с чрезвычайно активным веществом, уничтожившим кожу, зубы, волосы и крупные кости, сохранился фрагмент того, что доктор Пирс признал фрагментом височной кости с частью лицевого нерва, прикреплённого к ней. Как такое могло произойти?!

Пирс выглядел довольно жалко и по существу ничего ответить адвокату не мог.

Однако это был не финал истории! Финал пришёлся на 17 сентября, когда в суде наконец-таки появился антрополог Дорси, специально для этого прервавший научную экспедицию на Западное побережье страны и срочно возвратившийся в Чикаго.

Дорси спокойно и обстоятельно рассказал о человеческом скелете и собственной экспертизе. Наверное, его рассказ звучал небезынтересно и даже выглядел убедительно, но ровно до тех пор, пока к перекрёстному допросу эксперта не приступил адвокат Винсент.

Сначала он задал уточняющие вопросы о приёмах, посредством которых Джордж Дорси исследовал кости, и выяснил, что фактически главным из них является визуальный осмотр и обмер интересующего образца. Разумеется, в случае изучения мелкого отколка (фрагмента) кости обмер не несёт полезной информации. Не подлежит сомнению то, что Винсент знал, каким окажется ответ эксперта — адвокат вообще производил впечатление очень подкованного в любом вопросе, который обсуждал! — и потому он сразу воспользовался «домашней заготовкой». Достав планшет с какими-то костями, заблаговременно принесённый в зал заседаний, Винсент показал его эксперту и спросил, может ли тот определить здесь и сейчас их происхождение. Дорси стал отвечать уклончиво — он заговорил о том, что ему для работы нужны особые условия, например, хорошее освещение, увеличительное стекло, инструменты для измерения и взвешивания, но слова его звучали как банальная отговорка.

Тогда адвокат подошёл к присяжным и продемонстрировал им планшет — это была небольшая коробочка, в которой под стеклом были закреплены довольно крупные [по 5–6 см] куски каких-то костей. Обращаясь к присяжным, адвокат сообщил, что в представленной их вниманию коробке находятся фрагменты бедра и голени телёнка, овцы и человека. Винсент указал на то, что находящиеся в коробке кусочки костей между собой принципиально ничем не различаются, и если точно не знать, где чья кость, визуально рассортировать их невозможно. А ведь эти фрагменты намного больше тех, что имелись в распоряжении экспертов обвинения!

Судья Татхилл, сообразивший с некоторой задержкой, что адвокат на глазах всего зала буквально растоптал пресловутую «научную экспертизу» обвинения, вмешался и заявил, что защита не имеет права оспаривать суждения узких специалистов, поскольку не обладает необходимой для этого компетенцией. Дескать, если вы с чем-то не согласны, то можете провести собственную экспертизу…

Джордж Дорси явно проиграл в противостоянии Уилльяму Винсенту, хотя всем своим видом постарался доказать обратное.

Вторжение судьи оказалось столь же красноречиво, сколь и пагубно для Дорси. Всем, имеющим глаза и уши, стало понятно, что «непредвзятый судья» в очередной раз поспешил на помощь обвинению и постарался скрыть довольно очевидный провал эксперта.

Объективности ради следует отметить, что в англо-американском праве требование к эксперту доказать свою компетентность является вполне разрешённым приёмом перекрёстного допроса. Эксперта можно и даже нужно проверять! История знает множество примеров того, как защитники обвиняемого требовали от экспертов обвинения подтверждения заявляемых результатов. И эксперты прямо в зале суда устанавливали принадлежность отпечатков пальцев, совпадение полей нарезов на медных оболочках пуль и тому подобное. То есть они не просто объясняли научную базу, положенную в обоснование экспертизы, но и демонстрировали на практике, что называется «вживую», порядок её проведения. И даже в конце XX столетия, рассказывая, например, о никому не известной тогда молекулярно-генетической экспертизе, криминалисты затрачивали несколько часов на разъяснение её теоретической базы и последовательности своей работы, демонстрировали заблаговременно подготовленные планшеты, наглядные образцы, видеозаписи и тому подобное. То есть адвокат Винсент, попросивший антрополога Дорси продемонстрировать свою работу на практике, был, что называется, в своём праве. Автор убеждён, что Дорси без колебаний согласился бы рассортировать предъявленные ему адвокатом кости, если бы только он действительно мог это сделать. Но он не мог! Дорси объективно не мог различить фрагменты костей различных млекопитающих.

Если кто-то станет читать современную литературу о «деле Лютгерта», то увидит, что выступление в суде Джорджа Дорси, скорее всего, будет характеризоваться в самой превосходной степени. Можно будет узнать, в частности, что это было первое выступление антрополога в суде, что 17 сентября 1897 года состоялось зарождение «криминальной антропологии», что молодой — всего 29 лет! — пытливый учёный с честью выдержал натиск маститого «адвоката Дьявола» Винсента и доказал несокрушимую прочность научного знания, однако… Однако к истинному положению вещей все эти [и им подобные] сентенции имеют отношение весьма малое. Истина же заключается в том, что Джордж Дорси имел в суде, выражаясь низким слогом, вид очень бледный и свою экспертизу представил неубедительно. От тотального разгрома и признания ненаучности сделанных им умозаключений его спасло лишь вмешательство судьи Татхилла, положившего конец перекрёстному допросу. Если случившееся и впрямь явилось рождением «криминальной антропологии», то его следует признать крайне неудачным.

Наконец, чтобы поставить точку в оценке всех научных экспертиз, проведённых в рамках расследования «дела Лютгерта», имеет смысл сказать несколько слов о взгляде на них с точки зрения современных естественно-научных представлений. Даже сейчас, когда технические возможности и теоретическая база, необходимые для проведения подобных экспертиз, возросли многократно, идентификация тех костных фрагментов, что были предоставлены учёным, представлялась бы делом весьма и весьма затруднительным. Любой современный антрополог скажет, что для определения видовой принадлежности наилучшим объектом является череп или его фрагмент, если такового нет, то задача крайне осложняется и становится весьма затруднительной. Крайне желательно иметь хотя бы одну полную кость [пусть даже маленькую!], а ещё лучше несколько костей. В «деле Лютгерта» не было и этого! Некоторую информацию мог бы дать спектроскопический анализ костных фрагментов, то есть изучение спектров их излучения при нагреве, поскольку набор химических элементов в костях травоядных животных и всеядных [каковым является человек] имеет сильные различия. У всеядных присутствуют тяжёлые изотопы, которых не может быть в костях травоядных. Но применение спектрального анализа имеет ряд серьёзных ограничений и годится не во всех случаях.

Внимательные читатели в этом месте наверняка припомнят другую антропологическую экспертизу, описанную в одном из моих очерков. Проводилась она в рамках весьма запутанного уголовного расследования исчезновения девочки и молодой женщины в первой половине 1970-х годов, в ходе которого подозрения сконцентрировались на некоем Дэвиде Мейрхофере. Этой неординарной истории посвящена моя довольно большая по объёму работа «Кто тихо ходит, тот густо месит», вошедшая в сборник «Неизвестные серийные убийцы. Хроники забытых уголовных расследований»[14]. В ходе расследования было обнаружено большое количество — более 1 тысячи! — мелких костных фрагментов, рассеянных и частично закопанных на площади около 25 кв. метров. Причём, как стало ясно в ходе многомесячной экспертизы, там находились как кости животных, так и человека. История эта отчасти напоминает «дело Лютгерта» в том отношении, что там также проводилось разделение костей на фрагменты (убийца пилил и рубил тела жертв) и их последующее сжигание. Тем не менее привлечённые к экспертизе антропологи Смитсоновского института смогли идентифицировать человеческие кости. Но следует ясно понимать, что в «деле Мейрхофера» успеху экспертизы способствовал не только значительно возросший к тому времени научно-технический потенциал, находившийся в распоряжении экспертов, но и тот факт, что в их распоряжении попало некоторое количество целых костей, в частности, 2 позвонка, фаланги пальцев и довольно крупные фрагменты тазовых костей. Именно это везение позволило экспертам однозначно доказать принадлежность по крайней мере части исследованных фрагментов биологическому виду homo sapiens sapiens. В «деле» же «Лютгерта» целых костей, как мы знаем, в распоряжении экспертов не было.

Подводя итог всему сказанному, можно констатировать, что даже с точки зрения современных естественно-научных представлений экспертиза по определению видовой принадлежности костей в «деле Лютгерта» представлялась бы весьма и весьма нетривиальной задачей. Автор не утверждает, будто современные специалисты в области судебной медицины, остеологии и антропологии не смогли бы определить их принадлежность, речь о другом: можно ли на самом деле верить тому, что с этой задачей справились эксперты в 1897 году?

Автор приносит извинение за подзатянувшееся отступление — мне оно кажется вполне уместным в контексте повествования — и считает необходимым вернуться к событиям 17 сентября 1897 года.

Закончив перекрёстный допрос Джорджа Дорси, адвокат Винсент обратился к судье Татхиллу с ходатайством об отклонении всей экспертизы по идентификации костей как субъективной и не опирающейся на научные критерии. Адвокат подчеркнул, что считает антинаучной не только «экспертизу и выводы Джорджа Дорси», но и Норвала Пирса. Реакция Татхилла оказалась вполне предсказуемой — судья без каких-либо объяснений отклонил ходатайство адвоката и заявил, что идентификация в материалах суда останется.

Закончив с научными экспертизами, сторона обвинения неожиданно заявила о желательности новых допросов фабричных сторожей Бялка и Одоровски. Это намерение выглядело крайне необычно и шло против правил, поэтому судья Татхилл попросил объяснить необходимость этих действий. Окружной прокурор Динан на голубом глазу заявил, что сторона обвинения подозревает существование романа между обвиняемым и горничной Мэри Саймеринг, которая часто посещала колбасную фабрику в вечернее время, провоцируя тем самым ревность Луизы Лютгерт, которая стремилась удалить горничную из дома. Таким образом, обвинение расписалось в своей полной несостоятельности, признав фактически необоснованность подозрений в отношении Кристины Фелдт, и выразило намерение повторно вернуться к обсуждению возможного мотива убийства Луизы Лютгерт.

Судья, разумеется, удовлетворил ходатайство главного обвинителя [кто бы сомневался!], но сам по себе «заход» на повторное обсуждение мотива означал то, что сторона обвинения признала своё эпичное поражение. Можно было сколь угодно долго делать хорошую мину при плохой игре, но повторные допросы главных свидетелей обвинения лучше всяких слов убеждали в неспособности обвинения выстроить внятную и обоснованную линию поведения на процессе.

Бялк и Одоровски вполне ожидаемо рассказали суду о том, как Мэри Саймеринг приходила по вечерам на фабрику и уединялась с хозяином в офисе Адольфа Лютгерта, и, отвечая на вопросы Динана, припомнили, что горничная в общении с владельцем фабрики позволяла себе откровенные фривольности, в частности, обнимала его за шею и даже целовала. В общем, легко и непринуждённо прокуратура набросала контуры нового мотива убийства, напрочь позабыв о том, что всего-то 3 недели назад злокозненность обвиняемого объяснялась совершенно иными причинами.

«Дело защиты», то есть представление аргументации для доказательства невиновности подсудимого, началось 22 сентября. Напомним, что адвокат Винсент в начале суда не выступал, отчего на первом этапе произвёл впечатление человека безынициативного и слабого. Однако 22 сентября он открылся с совершенно другой стороны, чем, должно быть, немало поразил следивших за ходом процесса обывателей. Он заявил, что защита имеет исчерпывающие ответы по всем пунктам обвинения и докажет, что все подозрительные детали имеют самое обыденное и некриминальное объяснение. Адвокат подчеркнул, что Луиза Лютгерт жива и находится сейчас в Европе. Он пообещал доказать, что задолго до своего исчезновения женщина вынашивала мысль о побеге. Развивая свою мысль, Винсент подчеркнул, что защита представит свидетелей, слышавших такого рода откровения из уст Луизы. Это заявление вызвало бурю негодования прокурора Динана, который, весьма резко прервав адвоката, заявил протест на повтор в суде заявлений, сделанных с чужих слов. Судья Татхилл сразу же удовлетворил протест главного обвинителя, запретив допрос лиц, готовых свидетельствовать о намерениях Луизы Лютгерт. Но тут уже заявил протест Уилльям Винсент, указав на то, что запрет судьи дискриминирует защиту и посягает на конституционное право обвиняемого на беспристрастный суд.

В этом месте судья, по-видимому, сообразил, что своей постоянной услужливостью обвинению совсем уж откровенно встал на сторону обвинения. Говоря по совести, ему бы следовало отыграть назад и отозвать поспешно вынесенное решение, но поступить так Татхиллу не позволяла гордыня и непомерное самомнение. После некоторых раздумий — впрочем, не очень долгих — судья принял довольно странное [и даже бессмысленное] решение разрешить допросы свидетелей, готовых сообщить о намерениях Луизы Лютгерт, но с тем условием, что это будут не заявления с чужих слов, а показания о том, что эти люди видели и слышали лично. Это была неуклюжая попытка выйти из неловкого положения, в которое судья поставил себя своими собственными поспешными решениями.

После этого весьма примечательного инцидента главный защитник продолжил свою речь и рассказал о том, что один из журналистов, присутствовавший в зале, назвал в своём репортаже «большим сюрпризом». Винсент впервые предложил версию защиты, связанную с исчезновением Луизы Лютгерт, и версия эта прозвучала в высшей степени неожиданно. Дабы не злоупотреблять косвенной речью, процитируем самую существенную часть сказанного адвокатом: «Немногим более года назад сатана в образе англичанина по имени Роберт Дэйви, мужчины среднего роста, хорошо одетого и всеми уважаемого, явился к Лютгерту и стал причиной всех его бед. Этот человек пришёл с поддельными рекомендательными письмами, представляя себя человеком с большими средствами. Лютгерт всегда держал своё сердце открытым, как вы увидите, когда он станет давать свидетельские показания. (…) Дэйви заявил Лютгерту, что тот мог бы стать колбасным королём мира, и мой подзащитный поверил ему, поскольку Дэйви был художником, убедительно рисовавшим сияющие картины богатства и славы. Он сказал Лютгерту, что представляет английский синдикат и что вполне возможно организовать компанию с капиталом в 500 000 долларов и выпустить облигации на сумму 400 000 долларов. Компания будет известна как „Компания AL Luetgert Sausage and Packing“. Дэйви сказал, что Лютгерт получит 200 000 долларов наличными и 100 000 долларов в виде акций.»[15]

Итак, Лютгерту было предложено войти в альянс с крупнейшими мировыми производителями колбас и сосисок — компаниями «Armours», «Swifts» и «Nelson Morris» — и обычно предусмотрительный предприниматель неожиданно увлёкся этим весьма подозрительным бизнес-проектом. Он передал акции своей компании в доверительное управление нью-йоркскому брокеру «Continental Bond» и выплатил некую сумму денег Роберту Дэйви после того, как последний пожаловался на значительные издержки, связанные с ведением переговоров. 1 января 1897 года Лютгерт остановил работу своей фабрики на Диверси-стрит, поскольку это предусматривалось заключённым соглашением с английскими инвесторами. Далее, однако, случилось непредвиденное — Роберт Дэйви исчез, брокер заложил полученные от Лютгерта акции, а представители английских колбасных гигантов, от имени которых якобы велись переговоры, заявили, что никаких предложений Лютгерту по слиянию не делали. Лютгерт предпринял попытку возвратить акции, однако нью-йоркские юристы сообщили ему, что дело представляется почти безнадёжным и уж точно нескорым ввиду необходимости судебной тяжбы.

Фактически Лютгерт лишился собственного предприятия в результате циничного мошенничества. При этом он опасался разглашения приключившейся с ним неприятности и распространял слухи о закрытии фабрики ввиду необходимости ремонта. Не видя смысла запускать фабрику в работу, поскольку контроль над предприятием фактически оказался утрачен, Лютгерт решил продать своё детище. В этом месте, конечно же, возникает большой вопрос, связанный с тем, как он мог продать то, что ему уже фактически не принадлежало, но данное обстоятельство явно выходило за пределы рассмотрения уголовного процесса.

Однако, как справедливо заметил Максим Горький, беда не приходит в одиночку! Ввиду краха банка «E. S. Dryer & Co» весной 1897 года предприниматель потерял помещённые там на депозит 23 тыс.$, что поставило под угрозу возможность осуществлять повседневные платежи. Лютгерт был вынужден занять 20 тыс.$ в банке «Foreman bros.» под залог собственного дома.

Череда этих мрачных событий вызвала психоэмоциональное потрясение Луизы Лютгерт, которая неоднократно заявляла мужу, что не станет жить с неудачником.

Версия защиты, изложенная здесь очень сухо и сжато, была преподнесена адвокатом весьма обстоятельно и очень выразительно. Впечатление от сказанного главным защитником оказалось очень велико — все, находившиеся в те часы в зале суда, сходились в том, что Винсент сумел буквально перевернуть представление людей об истории исчезновения Луизы Лютгерт. Даже сам обвиняемый не скрывал восторга от услышанного — журналисты отмечали, что он встретил Винсента, вернувшегося в своё кресло после выступления, с широкой улыбкой и дружески его обнял.

Далее, не снижая градус эмоционального накала, защита вызвала для дачи показаний адвоката Гудрича (A. A. Goodrich), делового партнёра Винсента. Строго говоря, именно Гудрич вёл первоначально дела Лютгерта, и именно он посоветовал последнему пригласить для своей защиты Уилльяма Винсента. Согласно показаниям Гудрича, 3 мая к нему явился Лютгерт, рассказавший о своём бедственном положении и исчезновении жены. Адольф также сообщил юристу о залоге дома и попросил дать совет о последующих шагах. Гудрич посоветовал ему взять паузу и держать дело в секрете от газетчиков. Он особо указал на то, что банк «Foreman bros.», узнав о возможном уголовном преследовании Лютгерта, может отказать ему в праве обратного выкупа дома даже в том случае, если у предпринимателя появятся деньги.

Дургим весьма ценным свидетелем стал адвокат Ральф Брэдли (Ralph R. Bradley), ещё один деловой партнёр Винсента. Брэдли дал показания о встрече с Лютгертом 4 мая, которая состоялась в офисе юриста. По словам свидетеля, Лютгерт, рассказывая о сложившейся ситуации, плакал и пребывал в очень подавленном настроении. Советы Брэдли в целом соответствовали тому, что накануне предлагал Гудрич, то есть Лютгерту надлежало наблюдать за развитием ситуации, ждать возвращения жены и заниматься поиском «длинного» кредита [на большой промежуток времени].

Показания Гудрича и Брэдли прекрасно объяснили казавшуюся подозрительной пассивность Лютгерта в начале мая. Полиция ставила ему в вину равнодушие к судьбе жены и нежелание организовать её поиски, теперь же причина такого поведения получила естественное и логичное объяснение — он следовал советам адвокатов.

В тот день — речь идёт о 22 сентября 1897 года — в суде произошёл весьма знаменательный перелом. Суд, общественность и репортёры газет увидели, что историю исчезновения Луизы Лютгерт можно рассказать совсем иначе, нежели это делали прокурор и полицейские. Для многих такое смещение акцентов показалось фантастическим, и мы вряд ли сейчас ошибёмся, сказав, что долгожданная сенсация состоялась именно в тот день.

Однако она была далеко не последней. Следующий «переворот в мозгах», если можно так выразиться, произошёл 25 сентября. В тот день свидетельское место заняла Мэри Саймеринг, та самая женщина, чья неравнодушная реакция на исчезновение Луизы Лютгерт и привела к появлению «дела Лютгерта» в том виде, в каком мы его знаем.

Рассказ Мэри оказался очень интересен и неожиданен для абсолютного большинства находившихся в зале. Она начала с того, что сообщила суду о довольно продолжительном стаже работы на Лютгертов, который составлял 7 или 8 лет. По словам горничной, психоэмоциональное состояние Луизы в последние недели перед исчезновением неуклонно ухудшалось. Горничная знала от хозяйки дома, что семья потеряла очень большие деньги, хотя и не знала деталей случившегося и не представляла тяжести ситуации. По словам свидетельницы, Луиза несколько раз возвращалась к мысли о неизбежности ухода из семьи, объясняя своё намерение невозможностью жить в позоре нищеты. Она считала, что жена миллионера, потерявшего состояние, обречена на всеобщее презрение и насмешки.

Во время последней встречи Мэри Саймеринг с Луизой Лютгерт последняя произнесла: «Мария, я уйду. Мой муж потерял все свои деньги, и я собираюсь сбежать» («Marie, ich werde fortgehen. Mein Mann hat all’fein Gelb berloren und ich werde mich auf und davon machen.») В 7 часов вечера 1 мая она достала своё пальто, осмотрела его и сказала, что оно испорчено молью. Пальто она достала с целью одеть… В тот же вечер, по словам свидетельницы, Луиза собрала свёрток с личными вещами. Мэри поняла, что уход из дома действительно состоится, и притом в ближайшее время. Саймеринг осмелилась задать вопрос, на какие же средства Луиза планирует жить, и та ответила, что станет горничной. При этом подразумевалось, что никто не будет знать её прошлого.

На следующее утро дети сообщили Мэри о том, что их копилки с монетами пусты.

Адвокат Винсент, проводя допрос Мэри Саймеринг, особо остановился на вопросе изменения цвета волос Луизы. Данная деталь была важна, поскольку разные свидетели, утверждавшие, будто видели Луизу Лютгерт 2, 3, 4 и 6 мая, говорили о женщине, одетой одинаково, но имевшей различный цвет волос. По словам горничной, Луиза любила играть со своими волосами, постоянно их мыла, изменяла причёску и красила 2 раза в неделю. Саймеринг утверждала, что нет ничего необычного в том, что Луиза Лютгерт в течение месяца по нескольку раз могла изменять цвет волос и укладку. Горничная заявила, что в том, что Луиза взяла с собой разнообразную краску для волос, нет ничего необычного, было бы необычно, если бы этого не случилось.

Отвечая на вопрос о странностях в поведении Луизы, свидетельница отметила, что та порой попадала под влияние странных и необъяснимых мыслей. Так, например, незадолго до 1 мая она вдруг решила, что Мэри бьёт её детей. По этому поводу она даже закатила весьма неприятную сцену, и Мэри стоило немалых усилий убедить Луизу в необоснованности этих весьма странных подозрений.

Продолжая отвечать на вопросы адвоката, Мэри Саймеринг сообщила, что утром 2 мая она виделась с Лютгертом, которому рассказала о том, что жена его не ложилась в постель и, по-видимому, накануне покинула дом. По словам Мэри, тот равнодушно выслушал её и лишь попросил сказать детям, что мама уехала к родственникам. После этого Адольф ушёл на фабрику.

Далее Мэри рассказала, как 15 мая её задержали детективы полиции и доставили в полицейскую станцию на Ист-Чикаго авеню (East Chicago avenue). Там горничную продержали 2 суток, непрерывно допрашивая и угрожая. Допросы проводили инспектор Шаак и помощник окружного прокурора МакИвен. То, что допросы проводили столь высокие чины, вовсе не обязанные заниматься лично подобными техническими деталями, свидетельствовало о большой важности тех результатов, каковые они намеревались получить. Допрашивавшие добивались от горничной признания существования любовной связи с Адольфом Лютгертом, причём действовали предельно грубо и топорно. В частности, они утверждали, будто имеются свидетели её предосудительного поведения, которые покажут под присягой, будто она часто целовала «колбасного короля» на людях и, вообще, держалась с ним запанибрата. Мэри знала, что это ложь, поскольку никогда не позволяла себе того, в чём её обвиняли «законники», поэтому категорически отвергла давление Шаака и МакИвена.

Как мы знаем из дальнейшего хода событий, столкнувшись с резким противодействием Мэри Саймеринг, следствие отказалось от версии «любовной интрижки с горничной» и в качестве мотива предполагаемого убийства Луизы Лютгерт стало рассматривать «роман с Кристиной Фелдт». Как стало ясно к концу сентября, оба мотива были равно бездоказательны, а сие означало только одно — следствие так и не справилось со своей важнейшей задачей и не ответило на фундаментальный вопрос расследования любого преступления: кому и почему преступление выгодно? Ещё творцы римского права учили видеть мотив. Правильно установленный мотив почти безошибочно укажет на преступника! В «деле же Адольфа Лютгерта» следствие пошло от обратного — сначала был назван предполагаемый преступник, а потом уже под него прокурор Динан и его полицейские помощники принялись выдумывать правдоподобный мотив.

Получилось, как видим, сильно нехорошо.

В тот же самый день, когда давала показания Мэри Саймеринг — то есть 25 сентября — в суде произошло ещё одно примечательное событие, достойное упоминания. Судя по всему, сторона обвинения очень опасалась появления в суде журналиста Фреда Хейнса, того самого, что месяцем ранее распространил фальшивку, в которой утверждал, будто по поручению Адольфа Лютгерта привлёк к сотрудничеству Александера Гротти. А затем сам же эту выдумку и дезавуировал, объяснив свои действия давлением окружной прокуратуры. Журналист, по-видимому, мог многое порассказать о методах принуждения, практикуемых прокуратурой и полицией Чикаго, и рассказы эти могли сильно повлиять на присяжных заседателей и газетных репортёров. Окружной прокурор Динан и капитан полиции Шаак обратились к судье Татхиллу с ходатайством не допустить вызова в суд журналиста Фреда Хейнса.

Просьба эта была совершенно незаконной как по форме, так и по содержанию. Подобное ограничение на вызов свидетеля прямо посягало на конституционное право подсудимого защищать себя в беспристрастном, честном и состязательном судебном процессе. Тем не менее судья Татхилл намеревался удовлетворить пожелание стороны обвинения — так он поступал на протяжении всего процесса. Очевидно, свой гражданский долг он видел именно в том, чтобы во всём помогать окружному прокурору. Однако как получше обставить явно незаконное ограничение возможностей защиты?

Татхилл подозвал к себе адвоката Винсента и вступил с ним в переговоры. Ситуация оказалась забавной в том отношении, что Винсент в действительности не имел намерения вызывать в суд ни Гротти, ни журналиста Хейнса, однако адвокат умело использовал в своих интересах опасения противной стороны. Он заявил, что не согласен с ограничением свободы выбора свидетелей и если уж судья намерен удовлетворить ходатайство стороны обвинения, то пусть сделает это открыто, то есть с соответствующим объявлением о принятом решении.

После довольно продолжительных и эмоциональных препирательств Татхилл оказался вынужден объявить под запись в протоколе судебного заседания о том, что допрос журналиста Фреда Хейнса будет возможен только в том случае, если для дачи показаний будет вызван Александер Гротти. Это решение, разумеется, не осталось незамеченным — о нём написали в газетах, и странная взаимная увязка вызова свидетелей привела к появлению вполне понятных комментариев. Не требовалось большого ума, чтобы понять — окружной прокурор чувствует себя неуверенно и опасается того, что показания журналиста серьёзно скомпрометируют его ведомство.

28 сентября защита вызвала для дачи показаний Уилльяма Чарльза (William Charles), ближайшего помощника обвиняемого. Этот свидетель дал простые и убедительные разъяснения по широкому кругу вопросов, связанных с событиями минувшей весны. И многое из того, что в интерпретации прокуратуры выглядело подозрительным и даже зловещим, получило естественную и непротиворечивую трактовку.

Так, например, он сообщил суду, что покупка большого количества поташа и каустической соды производилась для того, чтобы произвести на территории фабрики очистку и уборку территории и помещений. Фабрика готовилась к продаже, и во второй половине апреля уже велись соответствующие переговоры — они проходили в «Grand north hotel». Для проведения успешной сделки надлежало провести ремонт [там, где это требовалось] и генеральную уборку. Кстати, именно по этой причине — подготовки к продаже — была проведена уборка в офисе фабричного правления. Прокуратура усмотрела в такой уборке попытку сокрытия следов преступления, но в действительности наведение порядка и уборка помещений проводились во второй половине апреля и в начале мая по всей фабрике.

Отвечая на вопросы адвоката, свидетель рассказал о том, почему закрывались двери подвальных помещений. Напомним, что Бялк, рассказывая о событиях ночи с 1 на 2 мая, сделал акцент на том, что он видел за спиной Лютгерта, принимавшего из его рук покупки, плотно притворённую дверь в соседний отсек подвала. Слова Бялка можно было истолковать таким образом, что подобное закрывание дверей являлось чем-то крайне нетипичным и потому подозрительным. В действительности же всё обстояло ровно наоборот! На фабрике было много крыс, и если бы потенциальный покупатель их заметил, то непременно использовал бы данное обстоятельство как аргумент для снижения цены. По этой причине Лютгерт пригласил кинолога с собакой породы фокстерьер, обученной охоте на крыс. Кинолог этот на протяжении нескольких недель методично обходил вместе с собакой фабрику, и для того, чтобы ограничить возможность крыс убежать от преследующей собаки, кинолог просил держать все двери закрытыми. Во второй половине апреля это стало всеобщим правилом, и Уилльям Чарльз не без иронии заметил, что ему кажется очень странным то, что ночной сторож Фрэнк Бялк не знал об этом. В том, что двери в подвале оказались закрыты, не было ничего необычного или подозрительного, как раз необычно было бы обратное.

Уилльям Чарльз. Этот свидетель защиты на протяжении нескольких лет являлся ближайшим помощником Адольфа Лютгерта во всех аспектах его колбасного бизнеса. Он был хорошо осведомлён, словоохотлив и безо всяких затруднений объяснял те детали, что выглядели подозрительно и пугающе в интерпретации стороны обвинения. Показания этого свидетеля произвели очень благоприятное впечатление и способствовали окончательной перемене общественного мнения в пользу Адольфа Лютгерта.

Обстоятельно свидетель рассказал о работе Лютгерта с центральным чаном в подвале — тем самым, в котором якобы растворялось тело Луизы. Поскольку колбасный бизнес явственно шёл к своему логическому и — увы! — печальному окончанию, Лютгерт раздумывал над различными вариантами продолжения коммерческой деятельности. Ему казалась довольно привлекательной бизнес-идея, связанная с запуском производства мыла или какого-либо дешёвого моющего средства. Уилльям Чарльз наблюдал от начала до конца подготовку к экспериментальной варке мыла по секретному рецепту Адольфа Лютгерта. Он практически ежедневно спускался в подвал и заглядывал в злополучный средний чан. По словам свидетеля, он это сделал, в частности, около 21 часа в субботу 1 мая, затем в 6 часов утра в воскресенье [то есть через 9 часов], а затем в 06:30 в понедельник. Что же он видел в этой ёмкости? По его словам, он видел, что эксперимент не удался и содержимое ёмкости разделилось по меньшей мере на 3 фракции, которые условно можно было назвать жир, масло и нерастворившиеся отходы.

То есть Адольф Лютгерт не делал тайны из своих экспериментов, более того, в понедельник 3 мая он спускался в подвал вместе с Уилльямом Чарльзом и тогда же обсуждал с ним неудачный эксперимент по мыловарению.

Разумеется, защита не могла обойти молчанием многочисленные сообщения о встречах с Луизой Лютгерт после 1 мая. Но адвокат Винсент обыграл данный аспект дела без особого аффекта, как бы между делом, и получилось это у него довольно удачно. Вызванный в качестве свидетеля защиты Джейкоб Мельбер (Jacob Melber) рассказал, что встретил Луизу 6 мая в городке Уитон (Wheaton) в 25 км от Чикаго. Винсент после его краткого допроса сделал лаконичное заявление, из которого следовало, что защита располагает многочисленными свидетельствами того, что пропавшую женщину видели 3 мая в Кеноше, 4 мая — в городке Спринг Плафф (Spring Pluff), 5 мая — опять в Кеноше и 6 в Уитоне (Wheaton). Женщина перемещалась в сравнительно небольшом районе к северу и западу от Чикаго и при этом явно не хотела быть опознанной. Она изменяла причёску и цвет волос, но вот одежда оставалась одна и та же.

После этого интригующего заявления адвокат выразил сожаление по поводу того, что многочисленные сообщения о появлении Луизы Лютгерт в различных местах не вызвали надлежащего интереса полиции Чикаго, которая самоустранилась от проверки такого рода информации и сосредоточилась на одной-единственной версии, связанной с обвинением Адольфа Лютгерта в убийстве.

На этой высокой ноте адвокат закончил обсуждение волнующей темы, полностью умолчав об интригующей истории Александера Гротти и возможном появлении Луизы Лютгерт в Нью-Йорке. Уильям Винсент умышленно сохранил некоторую недосказанность, полагая, по-видимому, что воображение слушателей дополнит необходимыми деталями набросанную им в общих чертах последовательность событий. Это был хорошо продуманный с точки зрения психологии ход, и Винсент, по-видимому, сумел произвести на присутствующих в зале желаемое впечатление.

Через несколько дней свидетельское кресло занял эксперт защиты доктор Оллпорт (dr. Allport), приглашение которого следует признать ещё одним очень удачным шагом Винсента. Чтобы не злоупотреблять косвенной речью, приведём фрагмент статьи из газеты «Morning appeal.» (номер от 2 октября 1897 года), посвящённый показаниям Оллпорта: «Доктор Оллпорт сделал заявление, которое на несколько минут вызвало подлинную сенсацию. Он исследовал кость, которую профессор Дорси ранее идентифицировал как височную кость женщины. «Эта кость не является височной костью ни человека, ни низших животных, — заявил доктор Оллпорт, пристально глядя на улику. — «Это композиция [из нескольких] костей, сложенных искусственно. След, который, по словам профессора Дорси, является контуром лицевого нерва, в действительности представляет собой волокно животного происхождения, посредством которого эти кости скреплены.» Обвинение на мгновение восприняло это заявление с чем-то вроде выражения смятения, а Лютгерт, откинувшись на спинку стула, захохотал. Помощник государственного прокурора МакИвен начал перекрёстный допрос свидетеля. Профессор Дорси представил обвинению список вопросов, изобилующий техническими подробностями и составленный с целью поставить под сомнение познания доктора Оллпорта в остеологии. Доктор Оллпорт подготовил защиту к перекрёстному допросу профессора Дорси и тем уравнял ситуацию.»[16]

Следующим, безусловно, важным для нашего повествования днём, следует назвать среду 6 октября 1897 года. Тогда произошло несколько любопытных событий. Прежде всего, в суде появился работник чикагского Бюро погоды Генри Кокс (Henry J. Cox), который дал подробную метеосводку о погоде в день исчезновения Луизы Лютгерт. Вообще-то говоря, внимательному читателю наверняка уже показалось странным то обстоятельство, что следствие никоим образом не затрагивало вопрос о состоянии погоды и возможных атмосферных аномалиях в день предполагаемого убийства. А между тем хорошо известно, что криминальная и сексуальная активность человека хорошо коррелируется с погодными и астрономическими явлениями. Например, сексуальная активность лиц обоего пола возрастает при растущей Луне, в тёплое время года [около 50 % изнасилований приходятся на 3 летних месяца], в дни магнитных бурь, смене тренда погоды [т. е. перемене циклонов и антициклонов], причём все эти нюансы были хорошо известны и в XIX столетии. Люди, быть может, не находили тогда правильного их объяснения, но обычная наблюдательность и изучение статистики убедительно свидетельствовали об объективном существовании связи между поведением человека и погодой.

Появление Генри Кокса в суде хорошо объяснило нежелание правоохранительных органов обсуждать состояние погоды в день, точнее, ночь исчезновения жены «колбасного магната». Дело заключалось в том, что атмосферное давление падало, и дело шло к сильной грозе, которая и состоялась на следующий день; небо было закрыто низкими облаками, а стало быть, свет звёздного неба и Луны не достигал поверхности Земли. Район Северного Чикаго, где располагалась фабрика Лютгерта и его особняк, не имел уличного освещения. В условиях низкой облачности на улицах в ночной час стояла тьма, что называется, глаз коли! А это означало, что сёстры Шимпке не могли видеть Луизу и Адольфа Лютгерта, вышедших из резиденции и направившихся в сторону офиса фабричного правления! Сёстры не подходили к Лютгертам, не разговаривали с ними и вообще не слышали голосов мужчины и женщины — сёстры разошлись с ними на расстоянии приблизительно двух десятков метров.

Упомянув о сёстрах и повторив слова Генри Кокса о предгрозовой низкой облачности, адвокат Винсент задал вопрос, который мы с полным правом можем считать риторическим: какова же ценность опознания Луизы и Адольфа Лютгерт сёстрами Шимке в тех условиях, как Николас Фейбер мог их увидеть в глубине фабричного двора и видели ли эти люди вообще хоть что-то из того, о чём рассказывали в суде? Пожав плечами, адвокат вернулся на своё место, давая понять, что считает совершенно излишним отвечать.

Это был очень хороший заход, убедительно поставивший под сомнение ценность опознания сёстрами Шимке и Николасом Фейбером пропавшей женщины. Но далее стало интереснее!

Адвокаты Винсент и Фален (Phalen) попросили судью прервать заседание для приватного разговора с подзащитным. Им предоставили комнату, куда все трое и прошли. Буквально на следующий день Фален рассказал журналистам о причине неожиданной остановки процесса. Дело заключалось в том, что Адольф Лютгерт очень хотел выступить свидетелем в собственную защиту и несколько раз ставил перед Винсентом вопрос о собственном допросе в качестве свидетеля. Винсент с самого начала процесса выступал против этого, опасаясь того, что горячий нрав Лютгерта и его несдержанная речь повредят обвиняемому в глазах присяжных. Однако давление подзащитного было так велико, что к концу сентября Винсент как будто бы стал испытывать колебания и в момент начала «дела защиты» — то есть 22 сентября — аккуратно высказался насчёт того, что Лютгерт сможет высказаться в собственную защиту. Однако к 6 октября такую возможность адвокат ему так и не предоставил.

Поскольку Лютгерт продолжал настаивать на немедленном собственном допросе, Винсент решил остановить процесс, дабы прояснить данное обстоятельство окончательно. Запершись в совещательной комнате, Винсент заявил, что категорически не рекомендует Лютгерту усаживаться в кресло свидетеля и объяснил почему. Его монолог Фален через несколько дней передал дословно так: «Если вы выйдете на дачу свидетельских показаний в свою защиту, вас подвергнут перекрёстному допросу, который продлится несколько дней и охватит всю вашу жизнь. Вы будете волноваться, и вы станете говорить то, что повредит вашему делу. Мой вам совет — молчите»[17]. При этом Фален, по его собственному признанию, придерживался иной точки зрения и считал, что защита набрала уже столько очков, что перекрёстный допрос прокурора Динана никак не сможет повредить Лютгерту.

И вот тут, конечно же, очень интересной представляется реакция Адольфа Лютгерта. Услыхав слова главного адвоката, он явно расстроился, было видно, что ему хочется обратиться и к присяжным, и к зрителям, и к полицейским, отправившим его под суд. Однако, помолчав, он… неожиданно спокойно согласился с Винсентом и заявил, что во всём будет следовать его советам.

Адвокаты и подсудимый возвратились в зал, при этом журналисты, пытавшиеся по их виду понять содержание срочных переговоров, отметили в своих репортажах, что Лютгерт имел страдальческий вид. Тем не менее, подойдя к своему месту, он неожиданно остановился на секунду, повернулся к залу и широко улыбнулся, давая понять, что ничего страшного за закрытыми дверями не произошло.

На этом любопытные события того дня не закончились. Для дачи показаний в защиту «колбасного короля» была вызвана Мэри Чарльз (Mary Charles), жена Уилльяма Чарльза, выступавшего в суде 28 сентября [о чём немногим выше уже было сказано]. Свидетельница заявила, что лично слышала от Луизы — и притом не раз — слова о намерении уехать от мужа. Мэри в следующих выражениях передала услышанное: «Я уеду. Мой муж потерпел неудачу в бизнесе, и люди теперь будут показывать на меня пальцем и говорить: „Она жена колбасника — неудачника“. Я этого не вынесу.» («I am going away. My husband has failed in business, and people will now point their fingers at me and say, „She is the wife of the sausage maker who failed.“ I cannot stand that.»).

По словам свидетельницы, её последняя встреча с Луизой Лютгерт произошла в день исчезновения в 11 часов утра. Тогда Луиза вновь повторила, что приняла решение уехать, поскольку не в силах вынести позора, на который обрёк семью её муж.

При предъявлении Марии Чарльз колец, найденных на дне ёмкости в подвале колбасной фабрики, женщина заявила, что одно из них [то, что было повреждено сильнее] никогда ранее не видела, а второе, хотя и похоже на то, что носила Луиза, явно меньше размером. И пояснила, что пропавшая женщина имела пухлые пальцы, а потому она попросту не смогла бы его надеть. Прокурор Динан во время перекрёстного допроса пытался сбить Мэри Чарльз с толку, говорил с ней громко и резко, откровенно враждебно, что вообще-то считается в судах недопустимым, но… в суде по «делу Лютгерта» сторона обвинения могла не опасаться замечаний судьи! Главный обвинитель, в частности, на разные лады, лишь немного меняя формулировки, спрашивал, почему Мэри Чарльз не заявила о своих сомнениях относительно принадлежности колец во время заседаний Большого жюри. Свидетельница всякий раз очень спокойно объясняла, что рассказала обо всём защитникам Лютгерта и никогда не скрывала того, что знает. Кроме адвокатов подсудимого, её мнение никого не интересовало, и никто никогда ни о чём её не спрашивал.

Окружной прокурор в тот день был взбешён, хотя и пытался демонстрировать спокойствие. Карандаш в его пальцах порхал подобно бабочке — это был верный признак крайнего волнения — и хотя он старался говорить нарочито медленно и спокойно, модуляции голоса не оставляли сомнений в его истинном расположении духа.

Окружной прокурор Динан, главный обвинитель на процессе Лютгерта, пытался демонстрировать абсолютное самообладание и выдержку, как то рекомендовалось университетскими преподавателями. Однако его выдавала мелкая моторика рук, которую он не замечал и которой не мог управлять. Прокурор имел привычку крутить в руке карандаш, и когда Динан пребывал в хорошем расположении духа, движения пальцев были ленивы и размеренны. Когда же что-то выводило обвинителя из равновесия, карандаш в его руках начинал крутиться пропеллером. Это было замечено окружающими, и в газете «Chicago daily news» появился воспроизведённый здесь рисунок Джона Хольма, иллюстрировавший хаотические движения карандаша в руке главного обвинителя. После этого Динан вдруг перестал прикасаться к карандашу, а взял за правило сидеть, крепко сцепив руки. Что ж, сделал, стало быть, необходимые выводы!

Если бы суд закрылся в тот день, то Адольф Лютгерт был бы оправдан без малейших колебаний присяжных. Аргументация защиты выглядела логичной и исчерпывающе полной, а неполнота и предвзятость следствия были продемонстрированы очень убедительно, и эти очевидные успехи адвокатов не оставляли шансов обвинению. Однако после заслушивания свидетелей защиты [так называемого «дела защиты»] судебный процесс не завершался. По процедуре, принятой в англо-американском праве, сторонам предоставлялась возможность провести уточняющие передопросы свидетелей, выступавших ранее. Смысл этого действия заключался в том, что каждая из сторон получала право парировать доводы противника, которые на данном этапе стали уже полностью известны, теми аргументами, что не озвучивались ранее. При этом новых свидетелей в процесс вводить было нельзя — данное ограничение представлялось необходимым во избежание затягивания суда и вовлечения в полемику новых лиц [что могло продолжаться бесконечно].

У прокурора Динана остался единственный способ нейтрализовать успешную защиту адвоката Винсента — провести уточняющие передопросы свидетелей таким образом, чтобы сказанное ими хоть как-то опровергало аргументацию защиты обвиняемого. Проблема заключалась лишь в том, что все свидетели, выступавшие ранее в ходе судебного процесса, не могли опровергнуть утверждения мистера и миссис Чарльз, Мэри Саймеринг, доктора Оллпорта, метеоролога Генри Кокса и многих других свидетелей защиты.

Тогда окружной прокурор решился на то, чего делать, вообще-то, не позволялось — 7 октября он заявил о намерении вызвать в суд новых свидетелей! Это было против правил, и адвокат Винсент вполне обоснованно заявил протест. Однако судья Татхилл, вспомнив старую истину «мой суд — мои правила», отклонил протест Винсента и удовлетворил ходатайство обвинителя.

Сначала в зале суда появился Уилльям Фольбах (William Follbach), конюх Лютгерта. Отвечая на вопрос прокурора, он заявил, что 2 мая Мэри Саймеринг сообщила ему, будто хозяйка [то есть Луиза Лютгерт] находится в комнатах наверху. По версии обвинения горничная умышленно обманула конюха, скрыв от него факт исчезновения женщины. Адвокат Фален в ходе перекрёстного допроса пытался добиться от Уилльяма Фольбаха каких-либо оговорок, дававших основание оспорить дату разговора, но сделать ему это не удалось, и свидетель показаний не изменил.

Уилльям Фольбах, конюх подсудимого, произвёл на всех, присутствовавших в зале суда, хорошее впечатление. Он казался человеком простым и бесхитростным, из числа тех, о которых обычно говорят «без камня за пазухой». То, что обвинению удалось столкнуть его с Мэри Саймеринг, также производившей впечатление женщины простой, доброй и открытой, явилось большой удачей прокурора Динана. Показания этих свидетелей находились в непримиримом противоречии, и теперь каждый из членов жюри присяжных был вынужден определиться с тем, кто именно — Фольбах или Саймеринг — солгал под присягой. Конечно, ложь могла оказаться неумышленной, но от этого она не переставала быть ложью!

После конюха свидетельское место повторно заняла Кристина Фелдт, появлявшаяся в зале суда месяцем ранее. Ей были предъявлены кольца, найденные в среднем чане в подвале фабрики, и Кристина их уверенно опознала. Совершенно очевидно, что её вызов в суд был призван парировать утверждение Марии Чарльз, согласно которому эти улики не имеют отношения к исчезнувшей женщине.

Затем главный обвинитель вызвал в качестве свидетеля Артура Четлэйна (Arthur H. Chetlain), судью окружного суда, к которому 17 мая была доставлена Мэри Саймеринг, задержанная полицией Чикаго 2-я сутками ранее без ордера на арест. Появление её в тот день в суде обуславливалось немаловажной причиной — адвокат горничной потребовал «хабеас корпус», а потому допрос женщины пришлось прервать. Кстати, результатом тех событий стало освобождение Мэри Саймеринг и её благополучное возвращение домой. Четлэйн сделал довольно странное и неконкретное заявление, суть которого сводилась к следующему — Мэри Саймеринг во время ответа на его вопросы 17 мая говорила не то, что впоследствии утверждала во время суда над Адольфом Лютгертом. Причём, что именно она говорила, судья сообщить суду не пожелал.

Далее последовал вызов и быстрый допрос 10 членов Большого жюри, рассматривавшего в июне обстоятельства исчезновения Луизы Лютгерт. Каждый из этих уважаемых джентльменов сделал практически идентичное заявление, из которого следовало, будто Мэри Саймеринг во время заседаний жюри говорила не то, что позднее утверждала в суде. Опять-таки, что именно она говорила или хотя бы какой темы касались её утверждения, члены жюри сообщать не стали.

Это были очень странные утверждения, которые разумный судья не должен был допускать в ходе процесса, на котором председательствовал. Подобные заявления можно было толковать очень по-разному, а многозначность в таких делах не допустима. Допустимы лишь однозначные утверждения, исключающие различные трактовки! Между тем понимать заявления членов Большого жюри можно было по-разному, например, кто-то мог подумать, что Мэри Саймеринг признала существование интимных отношений с Адольфом Лютгертом, а кто-то — что она сделала некие признания о сумасшествии Луизы, кто-то — нечто иное…

Впрочем, мы можем не сомневаться в одном — Мэри не признавалась Большому жюри в существовании интимных отношений с «колбасным королём». И это совершенно точно! Если бы такое признание прозвучало [даже с оговорками или в предположительной форме], то сторона обвинения не «назначила» бы Кристину Фелдт на роль объекта вожделения Адольфа Лютгерта. Не забываем, что именно интрижка с Кристиной была объявлена стороной обвинения в качестве мотива убийства «колбасным королём» своей жены, и с этой версией прокурор Динан носился вплоть до момента её полной дискредитации самой же Кристиной Фелдт во время суда. Если Мэри Саймеринг в своих показаниях суду действительно противоречила тому, что прежде заявляла на слушаниях Большого жюри, то противоречие это вряд ли носило принципиальный характер. Тем не менее существование такого противоречия дало прокурору Динану формальный повод заявить о дискредитации Мэри Саймеринг как надёжного свидетеля.

Далее последовал ещё один в высшей степени любопытный ход обвинения, который нельзя не прокомментировать. Прокурор Динан, очевидно, был очень обеспокоен тем обстоятельством, что защита уверенно заявила о появлении Луизы Лютгерт в штате Висконсин в первые дни мая, то есть уже после исчезновения из Чикаго. Напомним, что в суде появлялись свидетели, утверждавшие, будто они видели пропавшую женщину в Кеноше и Уитоне, причём она изменяла цвет волос, но оставалась в одной и той же одежде. Данный выпад надо было как-то парировать, и Динан сделал это довольно своеобразно. Он заявил 7 октября, что в суд вызваны важные свидетели из Висконсина, которые опровергнут показания о появлении там в мае Луизы Лютгерт.

То есть они не появились, ничего ещё не сказали и тем более не опровергли, но… они появятся и непременно опровергнут! Подобное утверждение равносильно предложению поверить на слово. С таким же точно успехом прокурор мог встать перед присяжными, положить руку на сердце и произнести что-то вроде: «Уважаемые господа! Даю слово джентльмена, что Луиза Лютгерт не появлялась в Висконсине!» Разумеется, доказательная ценность утверждения Динана о вызове в суд неких важных свидетелей — нулевая, и объективный судья должен был указать заявителю на то, что суд не может принимать к сведению подобные голословные заявления, но… Такое мог сказать непредвзятый судья, но судья Татхилл к их числу не относился.

Таким вот странным демагогическим выступлением окружной прокурор парировал доводы защиты о появлении Луизы Лютгерт в Висконсине, после чего сторона обвинения перешла к следующей части своей контратаки. Теперь объектом дискредитации стал Уилльям Чарльз, который, напомним, дал подробные и очень убедительные показания в защиту Адольфа Лютгерта. Чтобы скомпрометировать Чарльза, окружной прокурор вновь стал вызывать свидетелей, не появлявшихся в суде ранее. Это, конечно же, запрещённый приём, но почему бы и нет, коли судья закрывает глаза на подобные мелочи?!

Три человека — Алекс Суинни (Alex Sweeny), Филип Рейтц (Philip Reitz) и Уилльям Спанда (William Spanda) — следуя наводящим вопросам окружного прокурора, на протяжении почти 2-х часов выливали на Уилльяма Чарльза ушаты помоев. Рассказы их касались того, что можно отнести к деловой репутации последнего. Из сказанного упомянутыми свидетелями следовало, что Чарльз лжив, ненадёжен в делах, а кроме того, должен каждому из них денег. По существу «дела Лютгерта» эти люди ничего не говорили, и из сделанных ими утверждений вовсе не следовало, что Уилльям Чарльз в своих показаниях суду солгал. Как известно, даже остановленные часы дважды в день показывают точное время, поэтому лживость Чарльза вовсе не следовала из его плохой деловой репутации. Но тут необходимо понимать и то, что сама по себе «плохая деловая репутация» Уилльяма Чарльза не могла быть установлена на основании утверждений неких 3-х человек, репутация которых сама по себе требовала подтверждения.

В общем, появление в суде Суинни, Рейтца и Спанды мало того, что нарушило принятые процессуальные нормы, но и рассмотрению «дела Адольфа Лютгерта» по существу никак не способствовало. Если бы судья Татхилл был заинтересован в объективном рассмотрении дела, он бы, безусловно, исключил из материалов процесса показания этих людей как не имеющие отношения к прояснению обстоятельств исчезновения Луизы Лютгерт. Но ничего подобного Татхилл не сделал — к концу судебного процесса он отбросил всякую дипломатию и даже не пытался имитировать объективность.

18 октября после продолжительных и очень эмоциональных речей главных обвинителя и защитника жюри присяжных удалилось в совещательную комнату. Закончился день… второй… третий… Новостей от жюри не поступало. Присяжные лишь заказывали еду и кофе — это означало, что они не намереваются заканчивать обсуждение вердикта в ближайшее время. В принципе, это был хороший знак для подсудимого. Как свидетельствует практика, присяжные быстро возвращаются с вердиктом в тех случаях, когда обвинительный приговор не вызывает особых сомнений и обсуждать по большому счёту нечего. Но если обсуждение затягивается, значит, между членами жюри идут дебаты, и вероятность оправдательного вердикта весьма велика. Причём, чем дольше длится обсуждение — тем выше вероятность оправдания.

21 октября в середине дня члены жюри вернулись из совещательной комнаты. Выглядели они довольно необычно — понурые, уставшие, с опущенными в пол взглядами. Обыкновенно присяжные возвращаются с вердиктом — каким бы он ни был! — в хорошем настроении, поскольку для них это означает окончание возложенной обществом миссии и возможность возвращения домой.

Но в тот день жюри выглядело на удивление удручённым. Впрочем, уже первые фразы, которыми обменялись судья и старшина присяжных, прояснили ситуацию. Оказалось, что жюри не смогло принять ни одну из предложенных формулировок — ни оправдательную, ни обвинительную. По словам старшины, члены жюри потеряли надежду договориться и просят судью распустить их ввиду бессмысленности дальнейшего обсуждения вердикта. Татхилл дважды спрашивал о распределении голосов — из 12 присяжных за обвинение Адольфа Лютгерта голосовали 9, а за оправдание — 3. Судья забрал у старшины формуляр с перечнем фамилий членов жюри и указанием их мнения о виновности подсудимого.

Уже на следующий день газеты опубликовали список жюри и сообщили, кто из его членов считал Лютгерта виновным, а кто — нет. Это было против правил, тайна совещательной комнаты почиталась в англо-американском праве священной, но ввиду экстраординарности произошедшего из этого правила было сделано исключение [не совсем понятно, с какой целью].

Подсудимый, находившийся на своём месте при появлении жюри, явно был обескуражен подобным исходом дела. По-видимому, и адвокаты, и собственный здравый смысл питали его уверенность в том, что вердикт окажется оправдательным. И если оценивать судебный процесс объективно, то нельзя было не признавать того, что сторона обвинения не достигла ни одной из своих принципиально важных целей. Защита отбила все доводы окружной прокуратуры, связанные с мотивом убийства, способом его осуществления и методом последующего уничтожения тела, да что там говорить — сам факт убийства не был доказан. Даже неприкрытая симпатия судьи мало помогла стороне обвинения! Это видели и понимали все, и прежде всего сам подсудимый. Поэтому его разочарование можно признать оправданным.

Присутствовавшие в зале видели и слышали, как, повернувшись к одному из судебных маршалов за своей спиной, Лютгерт громко произнёс с хорошо различимой горечью в голосе: «Они должны были оправдать меня. Их действия показывают сомнения, а ведь судья сказал им, что моё дело даёт право на все сомнения» («They ought to have acquitted me. Their action showed doubt and the court told them I was entitled to all doubt»). Фраза подсудимого прозвучала скомканной, но её смысл был хорошо понятен — Адольф говорил о том, что любое сомнение должно трактоваться в пользу обвиняемого.

В тот же день, чуть позже, Адольф Лютгерт пригласил в тюрьму нотариуса Салливана, через которого распространил официальное заявление. Текст его, воспроизведённый на следующий день множеством газет во всех концах страны, гласил: «Результат моего суда, окончившегося сегодня, явился моей победой ввиду несогласия присяжных, но я очень разочарован и крайне удивлён тем, что члены жюри не вынесли оправдательный вердикт. Я подавляя собственное «я», не выступал в качестве свидетеля [в свою защиту], поскольку мой адвокат, судья Винсент, будучи категорически против того, чтобы я это делал, убеждал меня в том, что в этом нет необходимости. Я благодарен общественному мнению за огромную перемену в мою пользу, и время покажет, что я не только невиновен, но и по-настоящему оскорблён.

АДОЛЬФ Л. ЛЮТГЕРТ. Подписал и принял присягу в моём присутствии двадцать первого октября 1897 года нашей эры. Ф. САЛЛИВАН, нотариус штата.»[18]

Явно не удовлетворившись этим заявлением, Лютгерт вскоре написал и передал в газеты довольно пространный текст, посвященный самому себе. Его можно было бы назвать автобиографией, но написанное «колбасным магнатом» не являлось автобиографией в традиционном понимании этого слова. Адольф поведал читателям «свою правду», если так можно выразиться. В тексте, опубликованном 24 октября в некоторых местных газетах, он рассказал о своём жизненном пути, о присущих ему честности и трудолюбии, похвалил Соединенные Штаты Америки за те свободы, что он приобрёл здесь, а затем обвинил полицию Чикаго в фабрикации улик и использовании лжесвидетелей. Причём последний тезис — по сути самый важный! — оказался и самым коротким [фактически это был 1 абзац].

Текст был составлен в целом ловко и гладко, видно, что Лютгерт хорошенько поработал над ним, однако цель этой публикации не вполне понятна. Адольф не сказал ничего, что было бы неизвестно человеку, следившему за ходом расследования и суда. А ведь именно оглашение эксклюзивной информации могло бы послужить оправданием необходимости такого рода статьи и привлекло к ней всеобщее внимание. Обвинение полиции в подбрасывании улик и давлении на свидетелей — уж коли подсудимый решил заговорить на эту тему — необходимо было подкрепить конкретными примерами и логической аргументацией. Без того и другого столь скандальное заявление повисало в воздухе и приобретало характер базарной брани. В этой публикации ощущается какая-то недосказанность, казалось бы, вот замечательная возможность сообщить миру нечто важное и быть услышанным — так напиши развёрнуто и доказательно, открой читателям глаза! Но… Если написанный Лютгером текст передавал то, о чём он так порывался рассказать суду, то очень хорошо, что адвокат Винсент не дал ему выступить. Подобное выступление только смазало бы общее впечатление от свидетелей защиты.

Окружной прокурор Динан, также как и его оппоненты, остался крайне раздосадован концовкой судебного процесса. Его можно было понять — даже откровенное «подыгрывание» судьи, открыто нарушавшего принятые нормы в угоду Динану, мало помогло окружному прокурору. Последний вложил в это расследование столько сил, времени и надежды и в итоге оскандалился на глазах всей страны! В последней декаде октября главный обвинитель сделал несколько публичных заявлений, из которых следовало, что теперь он желает отправить «колбасного короля» на виселицу, как никогда ранее. Всю свою будущность Динан связывал с осуждением Адольфа Лютгерта, который теперь оказался виноват не только в убийстве жены, но и в разрушении карьеры окружного прокурора.

Данное обстоятельство, конечно же, не сулило обвиняемому спокойной жизни. Новый суд представлялся неизбежным — это было понятно всякому, следившему за развитием «дела Лютгерта». Сложно сказать, как развивались бы события далее, но несомненно то, что на их развитие повлияло расставание Адольфа с Винсентом и командой последнего. Что послужило причиной прекращения сотрудничества, мы сейчас сказать не можем — ни одна из сторон по этому поводу никогда не высказывалась — но мы можем не сомневаться в том, что некое неудовольствие от собственного адвоката «колбасный король» испытывал Собственно, он сам позволил себе высказаться на эту тему в письме Кристине Фелдт. К чести бывшего судьи Винсента можно отнести то, что он не позволил восторжествовать собственному чувству обиженного самолюбия и блестяще довёл до конца защиту клиента. Можно сказать, что профессионал победил собственный темперамент, хотя ему, конечно же, было крайне неприятно узнать о том, какие суждения позволял себе высказывать клиент за его спиной.

Уже в начале ноября чикагские газеты сообщили читателям, что между находящимся в окружной тюрьме Лютгертом и главным его защитником Винсентом пробежала чёрная кошка. Никто не знал, что именно произошло: сотрудники офиса Винсента от комментариев отказались, а Лютгерт категорически отверг существование разногласий и заверил журналистов в том, что у него нет причин быть недовольным Винсентом и Фаленом, но во время общения с журналистами всякий раз подозрительно улыбался, что было совсем не в его стиле. По-видимому, дыма без огня и впрямь не бывает, поскольку уже 6 ноября чикагские газеты назвали имя адвоката, предположительно приглашённого на замену Винсенту. Речь шла о бывшем вице-губернаторе штата Миссури по фамилии Джонсон.

Газетчики сходились в том, что Лютгерт темнит и не очень удачно маскирует предстоящий разрыв с Винсентом. Буквально через пару недель была названа фамилия возможного нового адвоката, но это оказался не Джонсон из Миссури, а Лоуренс Хармон (Lawrence Harmon), человек очень своеобразный и юрист не без имени. Достаточно сказать, что он баллотировался от Демократической партии на должность Генерального прокурора Иллинойса, что, согласитесь, свидетельствует о наличии определённого политического реноме, известности и профкомпетентности. Хармон родился в Ирландии в 1845 году, и на описываемый момент времени ему уже исполнилось 52 года, он являлся отцом 7-х детей. Лоуренс вполне состоялся как юрист — поначалу занимался юридической практикой в небольшом городке Пеория, расположенном в 190 км юго-западнее Чикаго, а в 1890 году перебрался в Чикаго. Для объективной характеристики Хармона необходимо упомянуть о 2-х довольно необычных чертах, присущих ему как юристу.

Прежде всего, Хармон брался за дела заведомо проигрышные и не сулившие адвокату шансов на более или менее приемлемый исход, то есть такой результат, который можно объявить успешным или условно успешным. В этом смысле Лоуренс Хармон ломал стереотипы и действовал примерно по такой схеме: «если все думают, что преступник Джон, и сам Джон тоже так думает, то мы докажем, что настоящий преступник Смит». И надо сказать, что результативность Хармона действительно была впечатляющей — он спасал людей от таких обвинений и при такой доказательной базе против них, что оставалось только снять перед ним шляпу, развести руками и сказать: «Молодец, чертяка!»

Адвокат Лоуренс Хармон.

Можно привести парочку примеров, дабы утверждение это не показалось голословным. В 1873–1874 годах Лоуренс Хармон вместе со своим деловым партнёром Уильямом О’Брайеном принял на себя защиту Иеремии Барретта (Jeremiah Barrett) и Томаса Шэннона (Thomas Shannon) практически без шансов сохранить им жизни. Дело заключалось в том, что обвиняемые проходили по уголовному делу, хорошо известному в округе и притом довольно грязному по сути. Согласно версии обвинения Барретт и Шэннон в ночь на 31 августа 1873 года убили Джозефа Марлатта (Joseph Marlatt), зятя Барретта. Не существовало ни единого смягчающего вину обстоятельства — жертва в поисках спасения убегала от обидчиков, не пытаясь угрожать или оказать сопротивление, нападение было групповым, бедолага Джозеф прибежал к собственному дому и был убит во дворе. Казалось, никто и ничто не способно помочь обвиняемым, одному из них или обоим непременно предстояло отправиться на виселицу. В общем, покупайте верёвку длиннее, побольше жидкого мыла и запасайтесь жареной кукурузой…

Однако в суде всё вышло совсем не так, как рассчитывал окружной прокурор. Адвокаты сумели посеять сомнения в официальной версии преступления до такой степени эффективно, что жюри не смогло принять решение [примерно так, как это произошло в случае Адольфа Лютгерта]. Ловкие действия адвокатов вызывали такой гнев в администрации штата, что для поддержки обвинения на втором процессе в провинциальную дыру приехал перспективный политик и успешный юрист Джозеф Файфер, будущий губернатор Иллинойса.

И с треском проиграл процесс! Второй суд полностью оправдал обоих мужчин. Каково?

Через некоторое время Лоуренс Хармон принял участие в ещё более сенсационном и, казалось бы, бесперспективном с точки зрения защиты деле. В сентябре 1882 году бедные батраки — Енох Нобл (Enoch Noble) и его сын Эдвард Нобл (Edward) — убили богатого и всеми уважаемого фермера Джонатана Уолгамэтта (Jonathan Walgamatte, встречается также написание фамилии Wolgamot). Убийство произошло на глазах многочисленных свидетелей, которые наблюдали различные этапы трагедии, общее число таковых свидетелей достигало 9! Свидетельские показания звучали очень достоверно — люди клялись, как лично видели, как отец избивал несчастного Уолгамэтта палкой, если точнее, обломком перил, а сынок бил жертву по голове ногами.

И вот настал суд… И дело рассыпалось, оказалось, что тот, кто будто бы что-то видел, не видел ничего, а тот, кто видел всё, вообще отсутствовал на месте преступления. В самом конце зимы 1883 года отец и сын Ноблы были вчистую оправданы.

Вверху: заметка в газете «Wheeling register» в номере от 27 сентября 1882 года с сообщением о смерти Джонатана Уолгамэтта, последовавшей в результате избиения последнего отцом и сыном Ноблами. Внизу можно видеть конец этой истории: сообщение в «The Indianapolis journal» в номере от 1 марта 1883 года уведомило читателей, что Енох Нобл и его сын Эдвард вердиктом жюри присяжных оправданы.

История убийства Джонатана Уолгамэтта представляется автору очень интересной и заслуживающей отдельного очерка. Может быть, когда-нибудь появится возможность написать обстоятельный очерк об этом преступлении и его расследовании. Пока же отметим, что защита Еноха и Эдварда Нобла была проведена Лоуренсом Хармоном блестяще и действия адвоката по праву могут считаться образцом квалифицированной юридической помощи.

Всё это, безусловно, так, но помимо потребности защищать клиентов даже в самых бесперспективных делах, имелась у Хармона и другая необычная черта. Дело заключалось в том, что Ларри постоянно подпадал под обаяние некоей идеи, которую пытался реализовать всеми доступными способами, и мысль об этой идее перебивала все прочие. Если это были здравые мысли, то настойчивость очень помогала Хармону, ну а коли вздорные — то, соответственно, вредили. Дабы дать представление о том, как проявлял себя этот механизм «довлеющей идеи», приведём один-единственный пример, который сразу же многое скажет об этом человеке.

Во время второго суда по «делу Лютгерта» произошёл любопытный эпизод, привлёкший внимание газетчиков и зрителей в зале. Когда стало известно, что жюри присяжных вынесло вердикт, покинувшие зал заседаний зеваки бросились обратно. Возник шум, гам, толкотня, и судья несколько раз призвал присутствующих к тишине и порядку. В это время члены жюри уже вошли в зал и заняли свои места, они были готовы действовать далее согласно протоколу, но судья не мог нормально общаться со старшиной присяжных, поскольку в зале стоял гул. Судья в третий раз потребовал тишины и в раздражении ударил молоточком. Этот звук был услышан всеми, и моментально воцарилась глубокая тишина. Судья повернулся к старшине присяжных и раскрыл было рот… но тут на весь зал пророкотал баритон Лоуренса Хармона, потребовавшего закрыть окно. Дело заключалось в том, что во время выхода публики из зала помещение проветривалось, теперь же люди вернулись, а окно осталось открытым.

Повисла пауза. Выждав несколько мгновений и решив, что теперь-то установилась полная тишина, судья снова раскрыл рот, и тут адвокат Хармон вновь задал вопрос о том, закроет ли кто-либо окно? Поскольку судья и старшина присяжных молчали, подал голос судебный маршал, неопределённо сказавший, что окно открывалось для проветривания. Хармон снова потребовал закрыть окно… Следует понимать, что вся эта сцена разыгралась в ответственнейший момент судебного процесса — присяжные явились с готовым вердиктом, а тут адвокат обвиняемого устраивает пререкания из-за открытого окна. И это при том, что десятки других людей молчат, и даже сам судья молчит, явно желая посмотреть, до какого же финала дойдёт эта в высшей степени неуместная сцена.

В этом месте любой человек, имеющий за плечами некий жизненный опыт, уверенно скажет, что у Лоуренса Хармона имелись некие «проблемы с головой». И не ошибётся! Лоуренс Хармон действительно страдал душевной болезнью и умер в 1923 году в психиатрической лечебнице. Туда он был помещён принудительно в 1920 году по решению судьи. К тому времени отклонения в мышлении и поведении Хармона стали проблемой для его деловых партнёров. Адвокат стал называть себя «конём Калигулы, направленным председательствовать в Сенате». Будучи доставленным в суд, в котором надлежало рассмотреть вопрос о приостановке его адвокатской лицензии, Хармон сбежал. Через 2 часа полицейский обнаружил его стоящим на перекрёстке с открытым ртом и безумно вращавшимися глазами. На вопрос, кто он такой и что здесь делает, адвокат назвал себя «конём Калигулы, направленным императором в Сенат дабы председательствовать там», что сделало путешествие в юдоль скорби неотвратимым.

Когда именно душевная болезнь Хармона дала о себе знать, в точности неизвестно. Но странная выходка с требованием закрыть окно, упомянутая выше, указывает на то, что уже в интересующее нас время, то есть к концу 1897 года, какие-то отклонения в мышлении и поведении адвоката присутствовали и проявлялись весьма не к месту. Сложно сказать, насколько подобные отклонения мешали ему работать тогда, но вряд ли можно оспаривать то соображение, что склонность адвоката следовать навязчивой идее не сулила его подзащитным ничего хорошего.

О том, что Лоуренс Хармон принимает на себя бремя защиты интересов Адольфа Лютгерта в суде, официально было объявлено 30 ноября 1897 года. Ни Винсент, ни сотрудники его юридической фирмы никак не прокомментировали приглашение нового защитника и отказ от их услуг, мы до сих пор не знаем в точности, что именно произошло между ними и их знаменитым клиентом. Нельзя не признать, что Винсент являлся блестящим адвокатом, и он буквально вытащил Адольфа Лютгерта с того света, отыскать адекватную замену такому адвокату было исключительно сложно.

Хармон пришёл с собственной идеей насчёт того, как надлежит защищать «колбасного короля». О чём идёт речь? Как мы видели, Винсент не пытался придумать историю того, куда и как исчезла Луиза Лютгерт, он считал, что это дело не его, а полиции. Винсент сосредоточился на том, чтобы последовательно разрушать версии и аргументацию стороны обвинения, и с этим он прекрасно справился. К концу судебного процесса всем стало ясно, что у стороны обвинения вообще ничего нет против Лютгерта — ни мотива, ни внятного объяснения способа убийства и уничтожения тела, при этом многие важные направления полиция надлежащим образом не отработала. Винсент сосредоточился на том, чтобы посеять сомнения в официальной версии, и ему это удалось — по этой причине Лютгерт не был повешен. Хармон же решил, что защиту «колбасного магната» надлежит строить «от нападения», другими словами, надлежит доказать в суде, что Луизу Лютгерт видели после 1 мая, и это автоматически будет означать, что в тот день её не убивали!

Формально логика Хармона выглядела безупречно, однако имелся нюанс. Адвокат предлагал защите Лютгерта сосредоточиться на розыске Луизы или её следов, однако сие означало проведение масштабной розыскной операции. Что, согласитесь, вовсе не относится к функциям юридической фирмы. Разумеется, имелись частные сыскные агентства, работавшие по поручениям адвокатских контор, но, во-первых, их оперативно-розыскные возможности были гораздо ниже аналогичных возможностей государственных структур, а во-вторых, привлечение частных детективов — дело недешёвое! Кто оплатит этот праздник жизни?!

Ситуация осложнялась и в значительной степени запутывалась тем, что сообщений о появлении Луизы Лютгерт в различных частях Соединённых Штатов на всём протяжении 1897 года поступало немало. В этом очерке более или менее подробно рассказана история Александера Гротти, также упомянуты сообщения о появлении пропавшей женщины в Висконсине (в Кеноше и других местах), но следует понимать, что этим дело отнюдь не ограничивалось. В середине августа, перед самым началом судебного процесса, адвокат Фален в одном из интервью заявил, что юридическая фирма Винсента отслеживает сообщения о появлении Луизы Лютгерт в различных частях страны, и таковых сообщений уже проверено несколько сотен. По-видимому, озвученное Фаленом число являлось сильным преувеличением, но не подлежит сомнению тот факт, что подобных сообщений в те недели действительно поступало немало. Только из газетных сообщений нам известно не менее 30 (!) заявлений о появлении Луизы Лютгерт в различных штатах, якобы зафиксированных в период со 2 мая по 31 декабря 1897 года.

Дабы дать представление о том, что представляли из себя такого рода рассказы, приведём некоторые из них.

— В июле 1897 года некая вполне добропорядочная женщина заявила, будто видела Луизу Лютгерт в пансионате в Бостоне, штат Массачусетс. Там она проживала на протяжении нескольких дней. Проверка показала, что некая дама, соответствовавшая приметам Луизы Лютгерт, действительно снимала комнату по указанному адресу. Отыскать таинственную незнакомку не удалось, хотя к её поиску были привлечены газеты и полиция.

— В конце сентября 1897 года появилась информация о том, что некая женщина 27 мая в городе Текамахе (Tekamah), штат Небраска, явилась к проживавшему там прокурору Уэйду Гиллису (Wade Gillis). Она пыталась получить у него справку о возможности «дистанционного» развода, сообщив, что муж её находится в Чикаго и не знает о её намерении. Гиллис весьма доброжелательно ответил на заданные вопросы и предложил даме обратиться к нему в официальном порядке, то есть через секретариат, и с подачей соответствующего гражданского иска. Женщина ушла, и более прокурор её не видел. Поскольку репутация Уэйда Гиллиса была безупречна, заподозрить шутку или мистификацию с его стороны было невозможно. Тем более что он не просил денег за свою информацию, и корыстный мотив в его действиях никак не просматривался. На протяжении 2-х недель [в конце сентября — начале октября] эту историю расследовала местная служба шерифа, и даже частный детектив Лютер Лафин Миллс, работавший в интересах Адольфа Лютгерта, выезжал в Небраску. Эта история казалась очень перспективной в том отношении, что сулила «выход» на сбежавшую из дома Луизу, но… Но личность женщины, обратившейся к прокурору, установить так и не удалось!

— В начале октября 1897 года интригующая история закрутилась в штате Индиана. Началось всё с того, что 6 октября некую женщину, очень похожую на Луизу Лютгерт — а её фотопортреты и скетчи из газет уже были широко известны — видели в городке Кокомо (Kokomo), а затем в Андерсоне (Anderson) и Логанспорте (Logansport). Женщина была пьяна и в разных местах представлялась по-разному. Казалось очевидным, что женщина привязана к железнодорожной линии, вдоль которой на участке около 100 км и перемещается, выходя на разных станциях, а затем опять усаживаясь в поезд. Наконец, 9 октября она была задержана и успешно идентифицирована. Оказалось, что зовут её Лилиан Инглиш (Lillian English), живёт она в городке Андерсон и сейчас оставила семью и дом, чтобы немного отдохнуть вне отеческого гнезда. Вот и вся интрига!

— Прошла неделя, и из Индианы пришло новое интригующее сообщение. На пляже озера Мичиган, на удалении около 50 км от Чикаго, некий Питер Пирсон, всеми уважаемый и хорошо известный фермер, нашёл бутылку, содержавшую странную записку, адресованную судье Татхиллу. Немного неожиданно, правда? В записке сообщалось, что Луиза Лютгерт покончила с собой во время плавания на борту парохода «Вирджиния». Кроме записки, в бутылке находилась визитная карточка некоей миссис Раак с указанием адреса её проживания. Непонятно было, существует ли связь между визиткой и запиской и когда именно произошло самоубийство Луизы Лютгерт, если, конечно, оно вообще произошло. Были предприняты активные меры по розыску таинственной обладательницы визитной карточки, и эту женщину удалось найти! Когда ей сообщили о бутылке и записке внутри, она моментально поняла, о чём идёт речь, и разъяснила, что это была глупая шутка во время пикника на борту яхты. Её друзья написали какую-то записку, содержание которой ей не сообщили, и попросили визитную карточку, которую миссис Раак им и передала. Они положили то и другое в бутылку, которую выбросили за борт, в воды озера Мичиган. Вот и вся история! Это даже не мистификация и не розыгрыш — всего лишь бессмысленная пьяная выходка.

— Значительную часть сообщений составляли преднамеренные мистификации, некоторые из которых имели отчётливый корыстный мотив, а некоторые представлялись вообще безмотивными и лишёнными всякого практического смысла. Хорошим примером такой вот бессмысленной мистификации стало появление некоего Криста Фатаха (Christ Fathan), выдававшего себя за жителя города Хелена в штате Монтана. Фатах утверждал, будто был другом юности Луизы Лютгерт, когда та проживала ещё в Германии и носила фамилию Бикнезе. В мае 1897 года она разыскала его в Хелене и осталась жить в его доме, заявив, будто сбежала от мужа. Проверка этого рассказа показала, что никто из родственников Луизы не знает человека по фамилии Фатах. Точно так же он неизвестен и жителям Хелены. Кем являлся таинственный «Фатах» и для чего он выдумал свою историю, так и осталось непонятным, однако было ясно, что он не пытался заработать на своей выдумке.

Перечисление подобных историй можно продолжать, но большого смысла в этом нет — все они были либо недоказуемы, либо содержали некий изъян, служивший основанием серьёзно сомневаться в их правдивости. Однако адвокат Лоуренс Хармон был решительно настроен отыскать-таки Луизу Лютгерт и привести её в зал суда — это должно было автоматически привести к снятию всех обвинений с подсудимого. Надо сказать, что сам Адольф Лютгерт играть в эти игры отказался и заявил, что не располагает деньгами для проверки многочисленных сообщений о предполагаемых появлениях его жены в разных частях страны. Отказ в финансировании ничуть не остановил Лоуренса Хармона, и тот заверил, что проведёт необходимые розыски за собственный счёт, а Адольф Лютгерт компенсирует его расходы после своего освобождения и возобновления бизнеса.

Замечательную самоуверенность демонстрировал адвокат, что и говорить! Ведь вложение денег с надеждой на их возврат после освобождения «колбасного короля» следовало признать рискованным инвестированием.

В то самое время, пока Адольф Лютгерт был поглощён поиском нового защитника и выстраиванием с ним отношений, окружной прокурор Динан также не сидел сложа руки. Винсент преподнёс ему жестокий и болезненный урок, буквально растоптав его репутацию на глазах всей страны. Динан, как никто другой, понимал, что от оправдательного вердикта присяжных его спасла лишь совершенно откровенная предвзятость судьи Татхилла — если бы последний был хоть немного объективнее, то Лютгерт вышел бы из зала суда с гордо поднятой головой, небрежно поплёвывая на прокурорские ботинки.

К чести прокурора следует отнести то, что он провёл весьма серьёзную работу над ошибками и ко второму судебному процессу сильно переработал обвинительное заключение. Поскольку с мотивом предполагаемого убийства Луизы Лютгерт у стороны обвинения не заладилось и ничего внятного прокурорские работники придумать не смогли, то убийство было объявлено безмотивным, совершённым спонтанно под воздействием внезапно возникшего гнева (аффекта). Ввиду изменения состава преступления менялась квалификация содеянного — из убийства I степени [то есть умышленного с заблаговременной подготовкой и использованием специальных орудий, навыков и знаний] оно превратилось в убийство III степени, то есть совершённое без предварительного планирования и подготовки под воздействием сиюминутного приступа гнева. Динан понял, что чрезмерная детализация версии, которая была призвана придать ей убедительность и достоверность, обернулась против неё же и способствовала росту сомнений общественности в том, что прокуратура вообще понимает, что и как произошло с Луизой. Поэтому схема убийства в новом варианте обвинительного заключения резко упростилась — теперь обвиняемый не убивал свою жену ножом в одной из комнат фабричного правления, а просто задушил её в неизвестном месте на фабрике, возможно, прямо в подвале. Соответственно исчезли отсылки к якобы услышанному в ночное время крику, рассуждения по поводу чистого пола и мебели в офисе и тому подобные детали. Винсент отлично подловил Динана на недостоверных деталях, поэтому окружной прокурор эти самые детали из обвинительного заключения удалил.

Судьёй на 2-й процесс по «делу Лютгерта» был назначен Джозеф Истон Гэри (Joseph Easton Gary) — человек, оставивший в истории Чикаго печальную о себе память. Именно Гэри председательствовал на судебном процессе по обвинению анархистских лидеров во взрыве на Хеймаркет-сквер. Об этой мрачной истории, ставшей чёрным пятном на репутации американского Правосудия, в настоящем очерке уже рассказывалось. Родившийся в июле 1821 года Джозеф Гэри к описываемому моменту времени был уже далеко немолод — 76 лет! — но никаких сомнений в собственной компетентности не испытывал. Не сомневались в нём и политические руководители штата, все знали, что Гэри — человек Системы, он примет те решения, какие нужны Власти, и ничто в его душе не дрогнет. Процесс над анархистами продемонстрировал это с пугающей очевидностью — Гэри отправил на виселицу людей, зная, что они никого не убивали и убивать не призывали, более того, он даже прямо об этом сказал в своём наставлении присяжным, после чего сделал вывод, согласно которому они всё равно виноваты, поскольку истинный убийца полицейских вдохновлялся их речами. Принимая во внимание, что из 7 погибших полицейских 6 были убиты «дружественным огнём» других полицейских, заявление про «убийц, вдохновлённых подсудимыми» прозвучало просто абсурдно. Но Гэри это ничуть не смутило. Он вообще никогда не смущался!

В молодости Джозеф много путешествовал. Поначалу он жил в штате Нью-Йорк, затем на 3 года остался в Солт-Лейк-сити, после чего добрался до Тихоокеанского побережья и некоторое время жил в Сан-Франциско. В Чикаго он появился в возрасте 35 лет, вступил в коллегию адвокатов штата Иллинойс и 7 лет не без успеха делал карьеру адвоката. Джозеф Гэри впервые стал судьёй в ноябре 1863 года и с тех пор из судейской мантии не вылезал. Он менял окружной суд на апелляционный и обратно, но судьёй быть не переставал. Он ладил с представителями всех партий, которые его искренне ценили. Всё-таки бесхребетный и циничный судья очень нужен любой Власти!

Джозеф Истон Гэри. Это был сухарь, книжный червь в наихудших трактовках этих понятий. Человек бездушный и равнодушный, он мог принять любое безнравственное и циничное решение, если только под него можно было подвести формально допустимую мотивировку.

Судья являлся человеком чёрствым, безэмоциональным и равнодушным к судьбам других. Его единственным увлечением являлся бильярд, в разного рода конкурсах по бильярду среди судейских чиновников его неизменно назначали главным арбитром. Гэри не без хвастовства любил рассказывать, что работает с судебными документами 6 дней в неделю, кроме воскресенья, давая понять, что таким образом чтит Высшую заповедь о дне отдыха в конце недели.

То, что Джозеф Гэри был назначен на 2-й процесс по «делу Лютгерта», не сулило подсудимому ничего хорошего. Можно было не сомневаться в том, что имеется некий политический заказ на успешное завершение судебной тяжбы, причём успешное именно в обвинительном смысле. Окружная прокуратура уже была посрамлена Винсентом, и допустить повторения такого позора на глазах всей страны было никак нельзя. Уж на что Татхилл был откровенно предвзят, но на фоне равнодушного Джозефа Гэри он казался настоящим мякишем.

Второй судебный процесс не представляет для нас никакого особенного интереса, поскольку никаких новых свидетельских показаний, никакой оригинальной аргументации, никаких неожиданных поворотов и выводов там не последовало. Основная масса свидетелей и экспертов перекочевала из первого процесса во второй, и все они повторили то, что говорили ранее. Строго говоря, ничего нового им говорить и не следовало, поскольку изменение показаний, данных ранее под присягой, было чревато крайне неприятными последствиями.

Впрочем, существует один нюанс, связанный со вторым судом по «делу Лютгерта», на который следовало бы обратить сейчас внимание. Журналисты некоторых газет, внимательно следившие за ходом судебных процессов, обратили внимание на то, что фрагменты костей, фигурировавшие во время второго суда в качестве улик, не соответствуют тем фрагментам, что можно было видеть во время первого суда. В частности, на странное видоизменение улик обратил внимание репортёр издававшейся в Чикаго немецкоязычной газеты «Abendblatt», но и не он один. В какой-то момент сообщений такого рода стало настолько много, что игнорировать их стало попросту неприлично. Уж насколько судья Джозеф Гэри был настроен доброжелательно к стороне обвинения, но даже ему пришлось как-то отреагировать на подозрительную ситуацию. В середине января, безо всякого формального к тому повода, он обратился к прокурору Динану с просьбой прокомментировать странные публикации в газетах о несоответствии улик, на что главный обвинитель, явно готовый к такого рода вопросу, бодро ответил, что улики, мол-де, те же самые, но некоторые из улик после первого процесса исчезли.

Ответ — что и говорить! — странный и недостоверный, и читатель может самостоятельно поразмыслить над этой ситуацией.

Объективности ради следует добавить, что антрополог Дорси, также выступавший в качестве свидетеля обвинения во время второго процесса, на прямой вопрос адвоката Хармона во время перекрёстного допроса не моргнув глазом ответил, что не находит различий между костными фрагментами, фигурировавшими на первом процессе, и теми, что видит сейчас перед собой.

Если бы Лоуренс Хармон привёл в суд живую Луизу Лютгерт, то вердикт присяжных, безусловно, оказался бы оправдательным. Пожалуй, это было единственное условие, гарантировавшее такой вердикт. Все же прочие варианты неизбежно отправляли Адольфа Лютгерта за решётку — это можно было считать бесспорной истиной, учитывая то, какой судья вёл процесс. Харман, несмотря на то, что в течение декабря несколько раз лично выезжал для проверки сообщений о появлении Луизы Лютгерт, а также отправлял с этой целью частных детективов, пропавшую женщину обнаружить так и не смог.

А потому вынесение обвинительного вердикта, последовавшее 17 февраля 1898 года, можно считать в каком-то смысле предопределённым. Адвокат попытался сохранить лицо, но сделал это не очень удачно. Его лаконичное заявление, растиражированное газетами, звучало бессмысленно и трудно понять, что именно он хотел сказать. Есть резон его процитировать, оно совсем короткое: «Это только наполовину победа и наполовину поражение. Вердикт не оправдан с любой точки зрения и явился компромиссом. Мы просили либо оправдательного, либо обвинительного приговора, дабы из него следовал единственный вывод, действительно ли подсудимый виновен.»[19] Честное слово, трудно понять, о чём толковал адвокат, ведь Адольф Лютгерт признавался виновным в убийстве III степени, и какую такую «наполовину победу» защитник имел в виду, знал, наверное, только он сам…

Адольф Лютгерт был приговорён к пожизненному заключению в тюрьме. Собственное осуждение он воспринял довольно спокойно, судя по всему, он задолго до окончания процесса мысленно смирился с тем, что судья Гэри на свободу его не выпустит ни при каких условиях. Во всяком случае журналисты, наблюдавшие за поведением осуждённого сразу после окончания последнего заседания, отметили хорошее расположение духа Лютгерта, который улыбался и оживлённо переговаривался с большой группой лиц, окруживших его. В числе этой «группы поддержки» находились старший сын Арнольд, младший брат Хейнрих Лютгерт (Heinrich Arnold Luetgert), супруги Чарльз, несколько старых знакомых, сотрудники адвокатской конторы Хармона и сам Хармон.

Из окружной тюрьмы Адольф был переведён в тюрьму штата в городке Джолиет, где сокамерником бывшего «колбасного магната» стал Николас Марцен (Nic Marzen), также по-своему известный преступник, хотя и не в такой степени, как Лютгерт. Марцен, подобно Лютгерту, являлся мясником, владел собственным магазинчиком, и бизнес его развивался вполне успешно. Он был осуждён за убийство Фрица Холькутера, торговца скотом и делового партнёра. Последний исчез 30 января 1895 года, и его местонахождение оставалось неизвестным на протяжении нескольких недель. Однако 27 февраля в южном пригороде Чикаго, в парковой зоне, был найден сильно обгоревший труп, который удалось идентифицировать как пропавшего Фрица Холькутера. Через месяц Марцену было предъявлено обвинение в убийстве. Согласно официальной версии, расправа произошла в сарае позади дома обвиняемого, в том же сарае труп оставался вплоть до конца февраля, когда Марцен вывез тело в Эвергрин-парк и там сжёг.

Суд над Ником продолжался более полутора месяцев и стал одним из самых длительных в истории округа Кук. Марцен был признан виновным в убийстве и приговорён к смертной казни, однако 5 апреля 1898 года Верховный суд штата Иллинойс отменил приговор как вынесенный с нарушениями, и назначил повторное рассмотрение дела. Формальным поводом для повторных слушаний послужило то обстоятельство, что во время первого суда один из присяжных сбежал из гостиницы и 2 часа отсутствовал.

Весной 1898 года Ник ждал повторного суда, а Лютгерт готовился к подаче апелляции. К тому времени относится довольно вздорная история, которую попытались было раздуть местные газетчики, но из этого ничего не вышло, и она быстро сошла на нет. Если называть вещи своими именами, то имела место очередная полицейская провокация — некий уголовник заявил, будто Адольф Лютгерт сознался ему в убийстве супруги. Уголовник подписал в присутствии государственного нотариуса соответствующее заявление, которое и стало достоянием гласности. Цель всей этой предельно незамысловатой комбинации заключалась в том, чтобы во время слушаний по апелляции представить дело так, будто Лютгерт не особо скрывает свою вину от тюремных товарищей, а потому апелляция его не заслуживает внимания.

Однако мы можем быть уверены в том, что бывший «колбасный король» никому ни в чём никогда не сознавался. Лютгерт уделил большое внимание подготовке апелляции, с которой связывал последний шанс выйти на свободу, и он прекрасно понимал, что длинный язык в тюрьме сослужит ему дурную службу. Весной того же года он продал стаю породистых охотничьих псов, которой очень дорожил и которую считал последним козырем в своём рукаве. Все деньги, вырученные от продажи собак, отдал адвокату, поскольку с успехом апелляции связывал все планы на собственную будущность.

Сложно представить, чтобы человек, поставивший на карту буквально всё до последнего цента, решился бы делать опасные для себя признания неким тюремным «товарищам», которых он и товарищами-то никогда не считал! Адольф был совсем не дурак и цену тюремным отношениям знал. Да и случай с журналистом Фредом Хейнсом, оболгавшим Лютгерта и Гротти, более чем наглядно показал, до какой степени лживыми могут быть россказни содержащихся под стражей лиц. Поэтому история о якобы имевшем место «добровольном сознании» Лютгерта не заслуживает даже того минимального времени, что было сейчас потрачено на её пересказ.

После 2-го судебного процесса Адольф Лютгерт расстался с адвокатом Хармоном, также не сделав никаких разъяснений на сей счёт. Нелишне отметить, что адвокат посчитал себя обманутым, впоследствии он признавался, что Лютгерт ничего ему не заплатил, и Хармон потратил более 2 тыс.$ личных сбережений, разъезжая по стране в поисках пропавшей женщины. По словам Хармона поведение Лютгерта выглядело так, словно адвокат больше был заинтересован в оправдании подзащитного, нежели сам подзащитный.

Однако апелляцию необходимо было подать, иначе Адольф мог застрять в тюрьме на всю оставшуюся жизнь. Он обратился к известному юристу, специализировавшемуся на делах такого рода, по фамилии Холландер. В профессиональной среде его уважительно называли «Большой Холландер» («big Hollander»), имея в виду не только внушительный рост и вес, но и большой опыт работы. Этот адвокат, в отличие от Лоуренса Хармона, не был склонен следовать за фантастическими идеями и работал только за плату, причём немалую. Именно для оплаты его услуг Лютгерт и продал стаю охотничьих собак, которой дорожил даже больше, чем домом.

Апелляция была подана 9 июня 1898 года, сделал это помощник «Большого Холландера» по фамилии Кехое (Kehoe). В своём заявлении для прессы он многозначительно объявил, что поданная апелляция представляет собой «фундаментальный документ» объёмом более 4 тысяч слов, который призван привлечь внимание членов Апелляционного суда к нарушению фундаментальных прав Адольфа Лютгерта, таких, как право на непредвзятый суд и получение защиты в суде.

Может быть, труд «Большого Холландера» и впрямь был фундаментален, но он не помог бывшему «колбасному магнату». Апелляция была рассмотрена и оставлена без удовлетворения, хотя эта новость в ноябре того же года прошла уже безо всякого внимания общественности. Новые события оттеснили в массовом сознании на задний план старые сенсации, и Адольф Лютгерт к тому времени стал уже всем неинтересен.

Впрочем, в самом конце того года фамилия Лютгерта вновь замелькала на страницах прессы, хотя повод оказался связан отнюдь не с исчезновением его жены. 22 декабря сосед Адольфа Лютгерта [их дома разделяла буквально сотня метров] и его хороший приятель Майкл Роллингер (Michael Rollinger), выходец из Австрии, был арестован по обвинению в убийстве жены. Многими деталями «дело Роллингера» напоминало «дело Лютгерта», вплоть до того, что Роллингер также занимался колбасным бизнесом [он владел магазином соответствующего профиля].

Несколькими месяцами ранее жена Майкла погибла в результате несчастного случая — так, во всяком случае, казалось поначалу. Её сильно обгоревшее тело было найдено в кровати, и обстановка выглядела так, словно имел место несчастный случай, связанный с поломкой керосиновой лампы. Тело было предано земле, и Роллингер некоторое время весьма достоверно играл роль безутешного вдовца.

Одна из первых публикаций, посвящённая «делу Майкла Роллингера», обещавшему стать новой криминальной сенсацией в масштабах всего Иллинойса.

Затем, правда, выяснилось, что безутешный вдовец неплохо утешается в обществе некоей Лины Хекер (Lena Hecker), привлекательной блондинки из той же австрийской провинции, из которой некогда прибыл Майкл. Затем проницательные члены австрийской общины выяснили, что Роллингер и Хекер близко дружили ещё при жизни жены первого. В общем, в какой-то момент подозрения превысили некий критический предел, и в полицию поступило развёрнутое сообщение от неравнодушных граждан. В полиции до такой степени заинтересовались этой историей, что быстренько организовали эксгумацию тела сгоревшей супруги Роллингера, в результате чего выяснилось, что женщина умерла ещё до пожара, и притом от удушения.

«Дело Роллингера» представляется автору довольно любопытным и, возможно, что когда-нибудь оно сделается темой отдельного очерка. Сейчас же оно представляется интересным в силу многочисленных параллелей тому, что мы видели в «деле Лютгерта», да и сам факт знакомства героев обоих криминальных сюжетов, точнее, антигероев, кажется примечательным.

Лютгерт продолжал делить свою камеру с Ником Марценом, апелляция которого, кстати, также была отклонена. Теоретически оба мясника-убийцы могли бы провести в обществе друг друга многие годы, но этого не случилось. 7 июля 1899 года Марцен обнаружил своего товарища без признаков жизни. Вызванный тюремный врач констатировал смерть 53-летнего мужчины, и поскольку причина случившегося представлялась неочевидной, было назначено внутреннее расследование.

Первое сообщение о смерти Адольфа Лютгерта. Причину произошедшего тюремная администрация назвать не могла, и поэтому последовало объявление о проведении соответствующего расследования.

Вскрытие показало, что смерть Адольфа Лютгерта последовала в результате так называемой «жировой дегенерации сердца» («fatty degeneration of the heart»), описанного в 1806 году французским врачом Корвисаром (Corvisart) заболевания, которое сам кардиолог назвал «болезнью чревоугодников и лентяев». Такого рода проблемы с сердцем возникали у людей, любивших хорошо и много поесть и при этом избегавших физических нагрузок, и мало двигавшихся. Обычному тюремному узнику умереть от жировой дегенерации сердца довольно сложно в силу очевидных проблем с питанием, но тот факт, что именно это заболевание свело Лютгерта в могилу, красноречиво говорит нам об условиях его содержания в заключении.

Бывший «колбасный магнат» был похоронен на немецком кладбище «Вальдхейм» (Waldheim German Cemetery), ныне именуемом «Форест хоум» или по-русски «Лесной дом» (Forest Home Cemetery). Упокоился Адольф на семейном участке рядом с собственными детишками, умершими ранее — напомним, что он являлся отцом 6-х детей, из числа которых пережили его только 3 сына.

Современный вид семейного участка Лютгертов на кладбище «Форест хоум». Как видим, участок довольно большой и пустой, могильные камни разрушены… Семья Лютгертов давно уже никому не интересна. Воистину, sic transit gloria mundi!

О чём ещё следовало бы упомянуть в контексте нашего повествования?

«Дело Лютгерта» положило начало живучей городской легенде, согласно которой в резиденции семьи и в корпусах бывшей колбасной фабрики перед 1 мая каждого года появляется привидение в образе женщины в белом летнем платье. Считалось, что встреча с ним сулила несчастье. Согласно другой легенде про «привидение, похожее на женщину», подобная гостья явилась к Лютгерту накануне его смерти. Правда, сам Адольф об этом не говорил, и сие предание появилось спустя более десятка лет со времени его смерти.

Наконец, на протяжении многих десятилетий в Чикаго бытовало предание, будто призрак женщины 1 мая 1902 года появился на закрытой колбасной фабрике, после чего там последовал пожар, уничтоживший весь квартал. Однако это именно легенда — в указанное время там пожара не было, как, впрочем, и в любое другое. Квартал этот не разрушен и, более того, уже в XXI столетии претерпел масштабную реновацию исторических зданий.

Квартал бывшей колбасной фабрики Адольфа Лютгерта в XXI столетии подвергся масштабной реновации. На этой фотографии можно видеть главное здание из красного кирпича, преобразованное ныне в жилой дом.

Наверное, имеет смысл сказать несколько слов о том, как в последующем сложилась жизнь героев настоящего очерка, по крайней мере о судьбе некоторых из них. Хотя детали эти не имеют непосредственного отношения к повествованию, они не будут лишены определённого интереса для читателя.

Адвокат Уилльям Александер Винсент, явившийся наряду с Адольфом Лютгертом одним из героев этой истории, продолжил успешную адвокатскую практику и в возрасте 62 лет скончался в своём рабочем кабинете во время подготовки к очередному выступлению в суде. Произошло это в марте 1919 года. Можно сказать, что он умер на своём рабочем месте. Замечательный адвокат и, безусловно, неординарный человек.

Лоуренс Хармон, принявший на себя бремя защиты Лютгерта на втором процессе, скончался в сумасшедшем доме в 1923 году на 78-м году жизни. Причиной смерти явился фурункулёз и вызванное им воспаление. Антибиотиков тогда не существовало, поэтому даже простейшая хирургическая операция по вскрытию фурункула могла привести к летальному исходу — таковы были реалии тех лет!

Окружной прокурор Чарльз Сэмюэл Динан, разоблачавший Адольфа Лютгерта на 2-х судебных процессах, сделал блестящую политическую карьеру и в период с 1905 по 1913 годы являлся губернатором штата Иллинойс. Спустя некоторое время — в 1924 году — он стал членом федерального Сената. Это был известный в масштабе всей страны и влиятельный человек, репутация которого во многом основывалась на его участии в «деле Адольфа Лютгерта». Динан скончался в феврале 1940 года, немного не дожив до 77 лет, продолжая заниматься юридической практикой и возглавляя крупное адвокатское агентство.

Судья Ричард Стэнли Татхилл после «дела Адольфа Лютгерта» ещё более двух десятилетий исполнял обязанности судьи. В 1919 году ему сделали операцию на горле, которая вроде бы прошла успешно, но весной следующего года явилась причиной осложнений. Татхилл скончался в апреле 1920 года в возрасте 79 лет.

Судья Джозеф Истон Гэри, председательствовавший на 2-м процессе по «делу Лютгерта», скончался в октябре 1906 года в возрасте 85 лет. Он не чувствовал себя стариком и в момент смерти работал над текстом наставления для жюри присяжных, в котором обосновывал необходимость смертной казни подсудимого. До последнего своего вздоха этот удивительный джентльмен хотел сделать наш мир лучше и чище, во всяком случае так, как сам понимал подобное очищение… Святой человек!

Капитан полиции Чикаго Герман Шютллер, пережив серию странных «нервных срывов», скончался в августе 1918 года в возрасте 56 лет. Безутешная вдова и трое любимых детишек получили от капитана полиции наследство, объём которого сейчас в точности уже не поддаётся определению — одних объектов недвижимости в нём насчитывалось около 2-х десятков, а общая оценочная стоимость завещанного имущества [движимого и недвижимого] превышала 300 тыс.$. Не подлежит сомнению, что капитан полиции, фактически начальник уголовного розыска Чикаго, много и не без успеха работал… Как на общественное дело, так и на собственный карман, хотя и с меньшей результативностью, нежели его коллега по службе капитан Шаак.

Капитан полиции Чикаго, он же инспектор Северного Чикаго, Майкл Джон Шаак, скончался в мае 1898 года в возрасте 55 лет по причине обострившегося ревматизма, отягощённого диабетом. Как отмечалось в начале очерка, инспектор Северного Чикаго оставил после себя огромное состояние, происхождение которого никто объяснить не мог. Его коррумпированность ни для кого не являлась секретом, но человек этот умел быть нужным влиятельным лицам в масштабе Чикаго и всего Иллинойса, а потому являлся неприкасаемым. Его дети — два сына и дочь — стали вполне респектабельными членами общества, и каждый из них прожил свою жизнь достойно и спокойно, благо папины капиталы обеспечили им прекрасный жизненный старт.

Чего нельзя сказать о сыновьях Адольфа Лютгерта. Старший из них — Арнольд — после второго судебного процесса покинул Иллинойс и уехал на Тихоокеанского побережье. Известно, что в 1920-х годах он работал торговым агентом, разъезжавшим по городам Калифорнии и предлагавшим холодильники и морозильные камеры. Предполагалось, что младшие сыновья — Луис и Элмер — будут переданы под опеку Дидриха Бикнезе, их дяди, однако последний не смог внести необходимый для оформления опекунства депозит в размере 400$, и потому летом 1899 года решение об опеке было аннулировано. Дети были переданы в приёмные семьи и некоторое время жили раздельно. Луис по достижении совершеннолетия добился опекунства над младшим братом, и несколько лет они прожили в квартире Луиса. Высшего образования они не получили и в последующие годы занимались тем, что в Америке принято называть работой для «синих воротничков» — работали на почте, в магазинах, на фабрике фасовки молока и тому подобных местах. В общем, жили очень скромно… Луис скончался в марте 1960 года, немного не дожив до 75-летия. Элмер заметно пережил его — он умер в июле 1976 г. в возрасте 84 лет.

Уже на исходе XX столетия появилась весьма любопытная информация, пролившая свет на одну из загадок «дела Лютгерта». Речь идёт об утверждениях некоторых журналистов, лично видевших во время первого и второго судебных процессов костные фрагменты, якобы принадлежавшие Луизе Лютгерт, и утверждавших, будто они различны. Другими словами, будто улики на первом суде не соответствовали уликам на втором. Некая Мэри Чобот, дочь племянницы одного из присяжных заседателей на первом суде по «делу Адольфа Лютгерта», раскрыла семейную тайну, из которой следовало, что частицы костей были похищены членом жюри присяжных Уильямом Харлевым, членом их семьи. Харлев был одним из 3-х присяжных, категорически настаивавших на невиновности Адольфа Лютгерта. Он был уверен, что дело сфабриковано полицией, и своё участие в суде полагал главным делом жизни. Хищение улик состоялось в самом конце судебного процесса — Харлев во время одного из перерывов просто собрал частицы костей с лотка, на котором они лежали, и положил в свой карман. По возвращении домой после окончания суда он аккуратно их сложил в особую коробку, в которой хранил вырезки из газет, посвящённые «делу Лютгерта». Когда начался второй суд, и в числе улик были поименованы частицы костей, найденные в подвале фабрики, Харлев сразу же сказал друзьям и знакомым, что это подлог чистой воды, поскольку настоящие улики находятся в его доме.

Уильям Харлев умер в 1925 году. Его драгоценная коробка с вырезками и костями сохранялась родственниками, но исчезла в 1928 году во время переезда.

В историю, рассказанную Мэри Чобот, можно не верить — всё-таки материальных доказательств сказанному пожилая женщина не представила! — но рассказ её отлично ложится на ту «фактуру», что нам известна «задним числом». А именно — на сообщения журналистов о визуальном несоответствии улик, фигурировавших на первом и втором судебных процессах, а также тому примечательному факту, что после второго суда фрагменты костей канули в небытие. Их не передали родственникам Луизы Лютгерт для захоронения, что было бы логично, не отправили в музей при кафедре судебной медицины какого-либо университета и даже не продали странствующему луна-парку, что вообще следует признать нормой того времени. После громких судебных процессов улики часто продавались коллекционерам для пополнения бюджета округа. Ничего этого не случилось — улики просто исчезли!

На этом, наверное, можно уже и поставить точку в подзатянувшемся повествовании, но в своём нынешнем виде история исчезновения Луизы Лютгерт оставляет впечатление некоторой недосказанности. Некоторые детали кажутся нелогичными, непонятными и необъяснёнными, да и последовательность событий апреля — мая 1897 года наверняка вызвала вопросы многих читателей.

Перечислим те моменты, которые в рамках официальной версии представляются нелогичными и даже необъяснимыми, но которые, безусловно, имели под собой некое немаловажное основание:

— Для чего инспектор полиции Северного Чикаго Шаак и его подчинённый капитан Шюттлер встречались с Адольфом Лютгертом 15 мая? Что такого важного полицейские чины намеревались сказать или услышать лично от подозреваемого, что побудило их вдвоём отправиться на переговоры в резиденцию Лютгерта? Ввиду высокого должностного положения Шаака тот не должен был вести личные переговоры с подозреваемыми. И даже если в таковых переговорах возникала некая особая необходимость [что это могла быть за необходимость?], то проводиться они должны были на территории полиции. То есть Лютгерт должен был быть задержан и доставлен в штаб-квартиру полиции. Но начальник уровня Шаака не должен отправляться для ведения переговоров в дом подозреваемого!

— Почему Адольф Лютгерт приехал на квартиру Фрэнка Бялка и принялся расспрашивать того о результатах полицейского обыска? Полицейские топтались по фабрике с 15 мая, они совали носы во все закоулки и даже обыскали резиденцию Адольфа Лютгерта, получив на то его собственное разрешение. Что встревожило «колбасного магната» именно 16 мая до такой степени, что он, бросив все дела, отправился к Бялку?

— Для чего Адольф Лютгерт встречался с Кристиной Фелдт накануне ареста, и с какой целью он передал ей складной нож? Если этот нож действительно использовался для убийства Луизы Лютгерт, то для чего его хранить? Подозреваемый мог совершенно спокойно избавиться от него на протяжении всего интервала времени со 2 по 17 мая, напомним, что до 7 числа полиция Чикаго вообще не занималась этим делом, и Лютгерт был совершенно свободен в своих перемещениях. Казалось бы, приехал на берег озера Мичиган, забросил нож на глубину, скажем, метров на 40–50 от берега, и никто никогда его оттуда не извлечёт… Но что это за цирк с передачей ножа, причём под наблюдением полицейских в штатском?

— Откуда у защиты Лютгерта возникла идея провести следственный эксперимент по сжигаю частей человеческого тела в подвальной печи? Напомним, что такой эксперимент был проведён 6–8 сентября во время первого суда над «колбасным магнатом». Он убедительно доказал, что сжигание нерастворённых останков не могло проводиться в этой печи, так как никаких кусочков костей после этого в ней не осталось бы. Такой результат оказался неожиданным для всех, кроме защитников Лютгерта. Предлагая провести эксперимент, они, безусловно, представляли, каким окажется его результат — в противном случае затея эта представляется лишённой всякого смысла. Но сами-то защитники откуда узнали, чем увенчается предложенная затея?

— Если частицы костной ткани, сжигавшейся в коптильной печи, действительно уносились сильной тягой, то чьи кости в таком случае отыскала в печи полиция?

— Если фрагменты неких небольших и сравнительно тонких костей были обнаружены на дне среднего чана в подвале и внутри коптильной печи, то почему не были найдены зубы? Их уничтожить гораздо сложнее, нежели какую-либо иную кость, а кроме того, зубов попросту много — несколько десятков!

— Что в показаниях Николаса Фейбера, утверждавшего, будто он видел Луизу и Адольфа на территории фабрики поздним вечером 1 мая, вызвало неконтролируемый прилив гнева подсудимого, побудивший Лютгерта броситься на свидетеля с кулаками? Он мог очень сильно повредить себе этой выходкой, и лишь мгновенная реакция адвоката Винсента, схватившего подзащитного за плечи, избавила его как минимум от большого штрафа. Почему Адольф Лютгерт отреагировал столь бурно? Сёстры Шимке говорили примерно то же самое, по их словам Луиза Лютгерт шла в обществе мужа по тротуару вдоль забора, и данное утверждение оставило подсудимого совершенно спокойным. По какой причине реакция на слова Фейбера оказалась не в пример яростнее и агрессивнее?

— Почему Адольф Лютгерт отказался финансировать поиск собственной жены, предложенный Лоуренсом Хармоном? Логика адвоката представляется железобетонной — обнаружение жены автоматически снимает все подозрения в отношении Адольфа Лютгерта, но почему-то тот не выказал интереса к этой затее. Он объяснил своё нежелание отсутствием денег, но нам достоверно известно, что это не вполне честный ответ — Адольф умудрялся получать значительные суммы из различных источников и после ноября 1897 года.

— Почему журналисты, видевшие улики, представленные на первом и втором судебных процессах, отмечали их различия? И почему антрополог Дорси, выступавший в качестве эксперта на обоих судебных процессах, этого не заметил? На первый взгляд может показаться, что эксперт-антрополог не увидел разницы потому, что этой разницы не было вовсе, однако теперь, после появления свидетельства Мэри Чобот, мы знаем, что разница существовала.

— Что [а главное почему] случилось с фрагментами костей, фигурировавшими в качестве улик во время второго судебного процесса? Американцы очень любят из всего устраивать шоу и зарабатывать на этом, а по этой причине любая криминальная сенсация в той или иной форме монетизируется. Улики по сенсационным уголовным делам почти всегда продавались владельцам передвижных луна-парков и многие годы путешествовали по стране, напоминая жителям о мрачных сенсациях былого. Однако с уликами по «делу Лютгерта» этого не произошло. Нам неизвестна их судьба, а стало быть, у современных специалистов нет возможности их изучить и понять, принадлежали ли вообще эти кости человеку.

Любая версия тех событий, претендующая на полноту и достоверность, должна отвечать на все эти и им подобные вопросы, а также предлагать правдоподобные объяснения различных аспектов этого дела (например, мотива убийства). Автор полагает, что имеет верное представление о том, что и как произошло в Чикаго в 1897 году, и готов предложить своё объяснение тем событиям.

По-видимому, начать надо с того, что Адольф Лютгерт действительно убил свою супругу, но сделал это вовсе не потому, что хотел жениться на Кристине Фелдт или Мэри Саймеринг. Последнее предположение вообще представляется автору абсурдным, поскольку богатый человек, притом такой самоуверенный и энергичный, как Лютгерт, мог без труда заполучить рядовую горничную безо всяких обязательств со своей стороны.

Автору кажется, что истинный мотив устранения Луизы крылся в желании свободы. Лютгерт чувствовал, что стареет, и понимал, что жена мешает ему прожить остаток жизни так, как он хочет. Ну, в самом деле, он фантастически разбогател, именно сейчас он может начать жить, как ему угодно, но под боком постылая жена, которая всюду суёт свой нос, пытается его контролировать, а главное — настраивает сыновей против своего отца! Кроме того, нельзя исключать появление у Луизы психиатрических проблем, обусловленных близким родством с психически больным человеком. Весьма вероятно, что Адольф, рассказывая о «заскоках» жены, не особенно и врал… Как бы там ни было, некогда любимая женщина превратилась в серьёзную и тягостную обузу, и Адольф, будучи мужчиной сильным, энергичным и предприимчивым, разумеется, раздумывал над тем, как убрать этот лежачий камень из-под ног.

Напомним, Кристина Фелдт рассказала во время суда, что Лютгерт жаловался ей на жену, подчёркивая при этом, что если с Луизой возникнут сложности, он знает, как их решить. Эта фраза указывает на то, что «колбасный магнат» обдумывал пути решения проблемы и в какой-то момент времени выработал приемлемый план.

План этот действительно базировался на тотальном уничтожении Луизы Лютгерт, то есть таком убийстве, после которого от жертвы ничего не должно было остаться. Адольф не имел юридического образования, но, разумеется, знал классическую для англо-американского права норму «нет тела — нет дела». Нельзя расследовать убийство, не доказав сам факт убийства — на это, кстати, весьма справедливо указывал адвокат Винсент, причём делал это неоднократно. Неплохо разбираясь в химии и располагая необходимой материальной базой, Адольф придумал технологию того, как можно навеки избавиться от жены, не опасаясь того, что кто-то когда-то отыщет её останки.

Следствие в целом правильно реконструировало технологию, использованную Лютгертом. Сначала труп растворялся в смеси поташа и каустической соды, разогретой паром, а затем нерастворившиеся остатки, прежде всего костные, помещались в печь, откуда в виде мелких раскалённых частиц уносились в сеть воздуховодов, ведущих в коптильные камеры. Лютгерт, без сомнения, проверил эффективность придуманного им метода, что было совсем несложно сделать, учитывая специфику колбасно-сосисочного производства и наличие каких угодно биологических образцов.

В своём месте автор отметил, что у нас сейчас нет возможности восстановить параметры печи — а это было бы важно для правильного понимания логики Лютгерта. Зная теплоту сгорания топлива (кедровой щепы), объём камеры сгорания, сечение и количество поддувал, можно было бы установить объём поступавшего через них воздуха и, соответственно, отводимого к коптильным камерам, поскольку между этими объёмами должно было поддерживаться равенство. Далее, зная величины генерируемого и отводимого тепла, мы получили бы верное представление о температуре рабочей зоны печи. Для правильной ориентации читателя в шкале температур отметим, что температура открытого пламени костра составляет 650–700°, обычной печи — 750 °C, тигельной — 850 °C, температура печи крематория — 900 °C, но там уже осуществляется горение газа. Сугубо для справки можно упомянуть, что металлургические печи способны разогревать рабочий объём до нескольких тысяч градусов Цельсия, но там уже используется индукционный нагрев, что по определению не подходит к рассматриваемому случаю. Следует понимать, что даже сожжение человеческого тела в печи крематория не приводит к полному уничтожению костей, масса несгораемого остатка достигает примерно 2 кг, причём целыми остаются зубы. При этом следует иметь в виду, что в печи крематория горит природный газ, чья теплотворная способность выше любого дерева! А это означает, что в коптильной печи температура должна была заведомо и притом намного ниже, чем в печи крематория.

Последнее обстоятельство представляется очень важным. По мнению автора, Адольф Лютгерт на протяжении некоторого времени, возможно, весьма продолжительного, экспериментировал с различными способами уничтожения биологических объектов. Использовал он для этого, разумеется, не трупы людей, а фрагменты туш животных, в доступе к которым до 1 января 1897 года никаких затруднений не испытывал. Он брал свиную или телячью голову, клал её на металлический лоток, который устанавливал в коптильной печи, затем разводил огонь и уходил на несколько часов. После чего возвращался, выкатывал лоток и смотрел на результат. Довольно быстро «колбасный магнат» установил опытным путём, что наибольшую для него проблему представляют зубы — даже при самом сильном огне и при самом продолжительном горении зубы не разрушались и их фрагменты, соответственно, не уносились тягой.

Лютгерт был силён и энергичен, а потому такой пустяк остановить его не мог. И не остановил! «Колбасный магнат» понял, что для успешной реализации плана ему необходимо избавиться от зубов, что совсем нетрудно сделать при использовании плоскогубцев. Разумеется, глупо засовывать в печь одежду — от неё останутся несгораемые части [костяные пуговицы, металлические крючки, спицы корсета и тому подобное] — а это означало, что труп надлежало полностью раздеть. При раздевании, само собой, следовало снять кольца — они не растворялись в едком растворе и не горели в огне.

Следует помнить, что в лице Лютгерта мы имеем дело с очень методичным человеком и опытным работником. Напомним — его предки на протяжении почти что 10 поколений занимались выделкой кож, и сам Адольф этому ремеслу не только обучился, но и долгое время зарабатывал им на жизнь. Он понимал, как важна подготовительная работа, и был лишён какой бы то ни было брезгливости.

Приняв во внимание всё сказанное выше, мы можем не сомневаться в том, что задуманный смертоносный план он реализовал чётко, последовательно и наилучшим образом. Он долго готовился к предстоящему убийству, которое, наверняка, рассматривал как важнейший шаг, суливший новую жизнь, и неужели кто-то всерьёз думает, будто «колбасный магнат» мог сплоховать при реализации задуманного?! Конечно же, нет, он не сплоховал, не запаниковал и не ошибся… И даже если запаниковал и ошибся, то в его распоряжении было много времени для исправления допущенной неловкости или невнимательности. Полиция появилась на пороге его дома вечером 7 мая и до этого момента никто из «законников» его не беспокоил, а это означает, что 2, 3, 4, 5, 6 и весь день 7 мая Адольф Лютгерт мог потратить на уничтожение опасных следов. Он мог десятки раз тщательно перепроверить свои действия, убедиться в том, что нигде ничего не забыто, не оставлены опасные следы и т. п.

Мы можем не сомневаться — он действительно осуществил идеальное убийство! Он побеспокоился о том, чтобы его не видели в тот вечер вместе жертвой, он пришёл на фабрику в одиночестве и стал дожидаться появления жены, которая должна была появиться позже. По-видимому, ей надлежало принести Адольфу пару бутербродов или термос с кофе… а может быть, имелся иной повод, чтобы заманить Луизу на фабрику. Как бы там ни было, она явилась, и это запустило цепь взаимосвязанных событий. Нам неизвестно, как именно Адольф расправился с женой, но это и не очень важно, совершенно очевидно, что произошло это в подвале рядом с тем самым средним чаном, в котором бульонилось «мыло по новому рецепту». Кстати, варка этого самого мыла могла явиться прекрасным предлогом для того, чтобы пригласить жену спуститься в подвал, дескать, пойдём, посмотрим, как продвигается дело, которое позволит нам снова разбогатеть! Точно так же Лютгерт на протяжении нескольких дней приводил к этому чану Уилльяма Чарльза, рассуждая о том, как новый патент варки мыла принесёт ему миллионы и позволит восстановить работу колбасного производства. И после убийства Луизы наивный Чарльз продолжал приходить в подвал и заглядывал в чан, сокрушаясь по поводу того, что замысел шефа не сработал и техпроцесс варки мыла надо бы как-то усовершенствовать.

Разумеется, ни в каком фабричном офисе Лютгерт свою супругу не убивал и не тащил труп на руках многие десятки метров [да притом ещё и по лестнице] в подвал! Учитывая избыточный вес и болезнь сердца, которая через пару лет свела Адольфа в могилу, такие забеги вряд ли были возможны.

Он убил Луизу возле среднего чана, раздел её донага, вырвал все зубы и снял кольца. К полуночи он закончил эти подготовительные мероприятия и опустил обнажённое тело в кипящий раствор поташа и каустической соды, после чего выждал некоторое время. Примерно в 2 часа с минутами пополуночи Лютгерт извлёк останки из чана, их уже оставалось совсем немного — череп, тазовые и бедренные кости, позвоночник. Мягкие ткани, как и волосы, отсутствовали полностью, кроме того, без остатка растворились хрящи и многие мелкие кости [кисти рук, стопы, пальцы рук и ног, рёбра и прочие]. Сложив всё то, что осталось от супруги, на металлический лоток, он пометил его в коптильную печь, в которую заблаговременно загрузил несколько десятков килограммов кедровой щепы. Разведя в печи огонь, Лютгерт спокойно отправился отдыхать — дело было сделано!

На следующий день он избивался от мешка, в котором находились последние вещественные улики, связанные с убийством — одежда жертвы, её зубы и кольца. Мы не знаем, как именно это было проделано — утопил ли их Лютгерт или закопал, но они исчезли без следа и никогда найдены не были. И на этом всё — никаких более активных действий убийца не предпринимал. Он выжидал, наблюдая, что предпримут родственники Луизы и местные «законники».

Когда полиция приступила к осмотру фабрики, то её сотрудники увидели только то, что им захотел показать Лютгерт. Да-да, грязь в среднем чане была оставлена им умышленно, и следы на полу — тоже. Лютгерт был весьма неглуп и понимал, что лучше всего спрятано то, что всё время остаётся на виду. Понимая, что работников фабрики полицейские будут допрашивать долго и с большим вниманием, «мясной король» не скрывал свою подготовку к совершению убийства, оповестив всех, что планирует варить мыло по новому рецепту. Убийца умышленно не спешил устранять последствия «неудачного эксперимента», понимая, что странная тяга к наведению чистоты сможет возбудить опасные для него подозрения. Пусть полиция осматривает и чан, и печь — она ничего там не отыщет, поскольку Адольф Лютгерт ранее уже доказал опытным путём возможность получения нужного ему результата.

При появлении полиции Лютгерт остался совершенно спокоен — он был давно готов к этому! — и дал детективам полный карт-бланш для действий на своей территории. Хотите — осматривайте жилой дом, хотите — фабрику, дескать, совесть моя чиста, и мне скрывать нечего… И в самом деле, 7 мая Лютгерту скрывать было нечего — всё было уже идеально скрыто.

Капитан Шюттлер не зря ел свой хлеб. Недельные розыски убедили его в том, что Луиза Лютгерт не покидала территорию фабрики, а наличие разногласий внутри семьи довольно определённо указывали на мужа как на виновника случившегося. Съездив в Нью-Йорк и разобравшись с историей Александера Гротти, капитан Шюттлер лишь утвердился в справедливости своих подозрений. Из Нью-Йорка начальник уголовного розыска возвратился 14 мая и тогда же, либо на следующий день доложил о состоянии расследования своему начальнику Майклу Шааку.

Последний, будучи человеком абсолютно бессовестным и коррумпированным, увидел прекрасный шанс легко «поднять денег». В самом деле — богатейший человек, миллионер, «колбасный король» Чикаго может быть с полным правом обвинён в убийстве жены! Ха-ха-ха, а сколько он готов заплатить за то, чтобы не быть обвинённым?!

Именно для проведения этих очень важных, но щекотливых переговоров, Шаак в обществе своего ближайшего помощника Шюттлера и прибыл к Адольфу Лютгерту. «Колбасного короля» нельзя было забирать в полицию, дабы не бросать на него тень подозрений раньше времени — 15 мая Шаак и Шюттлер ещё намеревались договориться о получении взятки и «сливе» расследования, поэтому порочить его в глазах обывателей не следовало. Кроме того, в здании полиции разговор мог пойти совсем не так, как хотелось бы коррумпированным полицейским, например, Лютгерт мог сразу же потребовать вызова адвоката, что лишило бы общение нужной приватности.

Итак, 15 мая Шаак и Шюттлер встретились в Лютгертом и вполне доброжелательно предложили ему следующий расклад: «колбасный магнат» заносит им некую сумму денег, возможно, переписывает недвижимость на некое подставное лицо, которое будет ему указано, и в таком случае полицейское расследование приходит к выводу, что Луиза Лютгерт сошла с ума и покинула дом по доброй воле. Александер Гротти официально признаётся важным и добросовестным свидетелем и полиция Чикаго начинает старательно искать Луизу по обе стороны океана. Если же такой вариант Адольфа не устраивает, то ситуация будет развиваться по другому сценарию — полиция обыщет дом и фабрику и непременно обнаружит следы совершённого там убийства Луизы и последующего уничтожения тела. Либо так, либо — эдак, как говорится в известной рекламе, при всём богатстве выбора другой альтернативы нет!

Лютгерт возмутился наглости явившихся к нему чинов полиции. И, разумеется, не поддался их запугиваниям! Кстати, вполне возможно, что он им просто не поверил, опасаясь, что полицейские деньги возьмут, а обещания не выполнят и «кинут» его. Шаак и Шюттлер за несколько десятилетий полицейской службы накопили фантастические состояния, и сделали они это, разумеется, незаконными методами, так что мы можем не сомневаться в том, что «кидок на деньги» являлся для них вполне рабочим инструментом обогащения. Они могли и преступника разоблачить, и деньги его присвоить — вполне рабочая схема!

Но самое главное заключается в том, что Адольф Лютгерт знал — он совершил идеальное преступление и никаких следов не оставил… Вообще никаких! Он имел в своём распоряжении много времени, чтобы всё тщательно проверить, и этой возможностью он, разумеется, воспользовался. А потому Адольф пребывал в уверенности, что ничего полицейские доказать не сумеют. И даже если подбросят какие-то улики, то опытные адвокаты отобьют все обвинения.

Если уж и платить кому-то, то хорошему адвокату, нежели продажному полицейскому!

В общем, разговор не сложился, и стороны ни до чего не договорились. И высокопоставленные полицейские чины, разумеется, испытали крайнее раздражение! Как и всем коррумпированным полицейским, им было глубоко плевать на судьбу жертвы преступления, но то, что их лишили денег, которые они уже считали своими… такое простить Адольфу Лютгерту они не могли. Теперь дело перешло в плоскость личного противостояния — «мясной король» против полиции Чикаго, кто кого?

Очень скоро последовали события, напрямую связанные с результатом переговоров. В тот же день 15 мая полиция грубо, без надлежащей санкции, задержала Мэри Саймеринг и подвергла её допросу, цель которого была предельно очевидна — получить признание в интимной связи с Лютгертом, что моментально дало бы следствию мотив для расправы над женой. Задумка, как мы знаем, не сработала — горничная дала непримиримый отпор, причём сделала это до такой степени убедительно, что про неё полицейские забыли и думать на несколько месяцев. Их внимание всецело переключилось на Кристину Фелдт.

Одновременно началась фабрикация улик. София Тьюз, двоюродная сестра Луизы Лютгерт, ещё 9 или 10 мая рассказала детективам о кольцах пропавшей женщины. София носила золотое кольцо во всём идентичное тому, что было на пальце Луизы, за исключением гравировки, разумеется. Осмотрев его, полицейские поняли, что именно им требуется «обнаружить». Они приобрели такое же точно кольцо — благо оно не имело никаких особых украшений — и сделали на его внутренней поверхности гравировку в виде букв «LL». Также было куплено тонкое дешёвое колечко из золотого сплава низкой пробы. Оба кольца были помещены на некоторое время в некое едкое вещество — кислоту либо щёлочь — в результате чего тонкое колечко корродировало, а второе, имевшее высокое содержание золота — нет.

Приобретение костей вообще не составило проблемы — они продавались во всех мясных магазинах. Купив несколько косточек, раздробив их молотком, детективы также отправили получившиеся фрагменты в едкое вещество. Работа с костями, если так можно назвать фабрикацию этих улик, была проведена довольно небрежно — так в число якобы человеческих останков попала часть бедра телёнка. Возможно, фальсификаторы не совсем понимали, какие именно фрагменты должны получиться в результате их потуг. Они искренне верили, что какие-то кости должны остаться обязательно, никому в голову не пришло, что Лютгерт разработал технологию уничтожения тела безо всякого остатка. Особенно примечательно то, что полицейские фальсификаторы не додумались подбросить в качестве улики человеческие зубы — а ведь именно зубы и имели наибольший шанс остаться после растворения и сожжения! Данная деталь убеждает в том, что фальсификацией занимались люди, имевшие самые смутные представления как о человеческой анатомии, так и о криминалистике — и то, и другое вполне характерно для детективов полиции конца XIX века.

Узнав от Бялка и Одоровски, что Адольф Лютгерт запирался в подвале и ставил там некие химические опыты, полицейские быстро определились с местом предполагаемого растворения трупа. Именно в среднем чане и одной из коптильных печей и были через день обнаружены «улики», которые детективы сами же туда и поместили.

Можно представить потрясение Адольфа Лютгерта, узнавшего о находке колец и каких-то там костей! Уж он-то знал как никто, что в подвале ничего подобного не может быть… И, разумеется, понял происхождение «улик»!

Для чего Лютгерт во второй половине дня 17 мая передал Кристине Фелдт складной нож? Автор не сомневается, что вдумчивый читатель без затруднения объяснит этот поступок — после всего, прочитанного выше, это не составит никакой проблемы. Понимая, что полиция Чикаго под чутким руководством коррупционеров Шаака и Шюттлера занялась фабрикацией дела, «колбасный король» повёл собственную игру. Он умышленно навёл полицию на Кристину Фелдт, рассчитывая, что полицейские совершенно неверно оценят её роль во всей этой истории. Расчёт его полностью оправдался — полицейские подхватили брошенную кость, назвали Кристину «тайной страстью» убийцы, нож посчитали орудием убийства и даже обнаружили на нём «следы крови» и некие «волокна живой ткани». Разумеется, не было на том ноже ни первого, ни второго — в данном случае перед нами очередная полицейская провокация, следствие шаблонной полицейской логики.

Предложенная автором версия событий прекрасно объясняет все странности и нестыковки «дела Лютгерта». Если посмотреть на него под таким углом, то становится понятно нежелание бывшего «колбасного короля» финансировать розыск собственной жены. Во-первых, ему было жаль денег на эту чепуху [поскольку денег действительно оставалось к концу года немного], а во-вторых, Лютгерт, как никто другой, знал, что найти Луизу невозможно в принципе! Понятно, почему Лютгерт бросился с кулаками на Фейбера — он прекрасно понимал, что перед ним лжесвидетель, подготовленный полицией, врущий нагло и бодро… Сёстры Шимке обознались в условиях плохой видимости, а кроме того, они говорили о паре, которую видели вне территории фабрики, а вот Фейбер прямо утверждал, будто видел супругов Лютгерт на фабричном дворе. Это была циничная ложь, и Адольф знал это, как никто другой — отсюда и такая несдержанная реакция.

«Дело Лютгерта» интересно для нас своей парадоксальностью — для борьбы со злом правоохранительные органы использовали бесчестные приёмы и руководствовались при этом отнюдь не высоким долгом служения общественному благу. Согласитесь, Глеб Жеглов, подбросивший кошелёк в карман «Кирпичу», кажется на фоне руководителей чикагской полиции эталоном безупречности. Вместе с тем история разоблачения «колбасного магната» рисует весьма наглядную картину того, как именно проводились расследования сложных уголовных дел в условиях несовершенства криминалистических познаний и навыков, недостаточности судебно-медицинских технологий и общей отсталости оперативно-полицейской тактики.