Дженни сидит на ступеньках Грейвсдаун-холла рядом с тремя чемоданами от «Луи Виттон» и огромным пакетом из «Ладури»[12]. Плечи опускаются от облегчения. Жить без Дженни рядом – одно из самых неприятных последствий моего переезда в провинцию.

– Пожалуйста, скажи, что ты привезла пирожные макарон, – говорю я и подбегаю к подруге, не спуская глаз с пакетов.

Она крепко меня обнимает, а затем отпускает, чтобы потянуться к сумке. Дженни работает на «Хэрродз»[13], возглавляет команду, которая проектирует знаменитые оконные витрины. Она отучилась на сценического архитектора в Центральном колледже искусства и дизайна имени Святого Мартина. Обыватель может удивиться, но найти работу в сфере оконных витрин в центре Лондона не так-то просто. Иногда мне кажется, что ее работа – это почти как курирование выставок в картинных галереях: иногда они приглашают художников и дизайнеров, способных создать нужный антураж, а иногда Дженни и ее команда сами придумывают весь концепт с нуля.

– Чего я только не привезла! – говорит она и берет меня за руку. – Вот впустишь меня в свой особняк, и мы тут же начнем все распаковывать. – Она машет рукой на ряды пакетов.

Я открываю дверь, мы берем по две сумки каждая. Особенно осторожно несу пакет «Ладури», не хочу есть толченые макароны. Мы заходим в отделанное камнем фойе, и я запираю за нами огромную дверь из красного дерева старым ключом, сделанным много-много лет назад в форме скелета. Затем я закрываю современный засов, установленный тетей Фрэнсис, – он стал одним из многих мер безопасности, которые она добавила в особняке, потому что боялась убийства. Признаю, такая мощная входная дверь делает мою одинокую жизнь спокойнее. Я, правда, еще ее прокачала и установила камеру – просто на всякий случай.

Дженни на пару мгновений замирает и осматривает темное фойе, затем бегущие вверх широкие ступени справа от нас.

– Господи, здесь как в гробу, – говорит она.

– Дженни! – Я легонько хлопаю ее по плечу. – Моя тетя буквально здесь умерла! – напоминаю ей я.

– Я помню, – признаёт она. – Но когда я приезжала сюда в октябре на ее похороны, все было как-то… – Ее передергивает. – Не знаю, по-другому.

– Да, именно поэтому ты мне и нужна, – говорю я. – Так что спасибо, что пожертвовала своим отпуском, чтобы я от одиночества не начала водить дружбу с местными призраками. Которых тут точно нет!

Я выразительно смотрю на подругу, как бы говоря, мол, «я начинаю в этом сомневаться!».

Дженни меня обнимает, объятия выходят немного неловкими, потому что она все еще держит сумки.

– Рождественские витрины нынче устанавливают уже с конца октября, – говорит она. – Кого-то это раздражает, но моя жизнь становится немножко проще.

– А мне нравится! Больше рождественского барахла, больше!

– Некоторые покупатели «Хэрродз» убили бы тебя за выбор слова «барахло». Кстати, я… – Она вдруг втягивает в нос воздух, а потом обнюхивает меня. – Стоп, ты почему пахнешь мокрой псиной?

– Чего? Я принимала душ утром! Ах, точно…

На мне все еще висит рюкзак, а в его боковом кармане до сих пор лежит нож, завернутый в кухонное полотенце Арчи, которое пропиталось речной водой. Река Димбер пахнет едко и землисто, особенно в пруду с водяным колесом, облепленным водорослями. Я стаскиваю лямки рюкзака с плеч, ставлю его на пол и достаю нож.

– Вот он – твой мокрый пес, – говорю я, вытягивая руку со свертком. – Смотри, что мы выловили у фермы Фойлов. Точнее, что достал из воды Арчи. Мне столько нужно тебе рассказать! Слава богу, сегодня утром жизнь заиграла новыми красками!

– Слава богу? – Дженни выгибает бровь. – Давай-ка не будем искушать судьбу. – Она хмыкает, звук получается носовой, но в исполнении Дженни даже такие смешки выходят женственными. – Поняла шутку? – Я смотрю на нее убийственным взглядом. – Ладно, забудь, предлагаю разжечь костер, налить кофе и пообедать пирожными макарон…

– Два самых необходимых для здорового питания продукта! – добавляю я. – Но сэндвич мне тоже нужен, а то такими темпами в моем теле сегодня будут только сахар и кофе. О-о, кстати, смотри! – Я тычу пальцем на корзину на коридорном столике. – Бет уже доставила продукты из своего магазинчика, пока меня не было. У нас есть все необходимое!

Я поднимаю винтажный шарфик, которым Бет накрыла свежий хлеб, сыр, баночки чатни[14] и сконы[15], и радостно вздыхаю.

Мы идем по длинному коридору и приходим на кухню – она прячется в задней части дома. Кладу нож в раковину, а затем начинаю суетиться по гигантскому пространству, соображая нам сэндвичи из свежайших продуктов, которые привезла Бет. Я режу несколько толстеньких кусков хлеба, кладу рядом с доской баночку яблочного чатни, куски копченого чеддера и свежие листья салата, а затем собираю сэндвич.

Дженни наливает нам две чашки кофе и достает из привезенного пакета красивую коробочку мятного оттенка с золотыми узорами.

– Вся коробка только с фисташковыми, – говорит она. – Я же знаю тебя.

– Мне не нужны другие вкусы, я ем и думаю – фисташковый вкуснее, – признаю я. – Пошли, поедим на моем любимом месте!

Я машу рукой в сторону веранды, которая соединена с кухней.

Мы спускаемся на веранду в стиле викторианской эпохи – здесь даже сохранились чугунные люки в полу, через которые тепло отопительной системы греет воздух для тропических растений. В центре, под самым высоким местом купола стеклянной крыши, стоит ярко-зеленое банановое дерево. Всю веранду пересекают выложенные плиткой дорожки, которые ведут мимо папоротников, зарослей ползущей пассифлоры, экзотических фруктовых деревьев – чьи названия я и не знаю. Тут даже есть дерево с яркими оранжевыми листьями – Бет сказала мне, что это какао, – а еще где-то вьется ваниль.

Здесь есть тайный уголок с круглым прудом, таким глубоким, что вода, отражающая решетку потолка, кажется почти черной. В нем дрейфуют кувшинки, а маленькие рыбки подплывают к поверхности, когда чувствуют приближение человека с едой. У воды стоят два плетенных из ротанга кресла и маленький столик, как в типичном парижском кафе. Мы усаживаемся.

– Как я пропустила такое волшебное место в прошлый свой приезд? – спрашивает Дженни. Кажется, она под впечатлением.

– В прошлый твой приезд тут проходили похороны и ты помогала мне со всей суетой, – напоминаю я.

Мы накрываем на стол, а затем несколько вкусных минут наслаждаемся едой. Я слизываю остатки чатни с пальцев и начинаю пересказывать утренние события.

– В общем, я жду отчет по той аварии.

– Ты же попросишь ее погадать? – спрашивает Дженни. – Я бы хотела услышать свое будущее. В основном потому, что это как-то по-прикольному страшно и вряд ли такой шанс выпадет дважды.

Я выразительно смотрю на Дженни в надежде, что она сама прочтет в этом взгляде осуждение.

– Ты так говоришь каждый раз, прежде чем втянуть меня в какую-то историю. Канатная дорога в Уэльсе, на которой меня укачало? «Вряд ли такой шанс выпадет дважды». Экскурсия по местам преступлений Джека Потрошителя, на которой я чуть в обморок не упала от описаний? Ты сказала, будет «по-прикольному страшно». И то и то плохо само по себе, но вместе? Сразу нет!

– В свою защиту хочу спросить, кто вообще падает в обморок от описания крови? Я понимаю, отключаться от вида крови, но тогда экскурсовод просто делился историческими подробностями… – говорит Дженни.

– Ты такая чуткая! – чеканю я холодным голосом. – Но если серьезно, да, мне любопытно, что скажет Пеони Лейн, когда я попрошу ее погадать.

– Не боишься, что она сообщит тебе, как ты умрешь? – спрашивает Дженни. – Я так-то понимаю Фрэнсис – я бы тоже хотела знать. И попыталась бы спастись.

Я вздыхаю.

– Фрэнсис всю жизнь прожила в страхе, – говорю я.

Дженни мотает головой.

– Я смотрю на это по-другому. Наслушавшись про нее от тебя, увидев этот дом… – Дженни вдруг замолкает, вглядываясь в угол веранды.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ничего, – говорит она. – Показалось! Черт! Вон она! Мышь! – Она тычет в сторону папоротника, там, где листва чуть покачивается от мимолетного движения.

Я расслабляюсь.

– А-а, не бойся, это птица, – успокаиваю ее я. – Малыши как-то залетают внутрь, а потом снуют туда-сюда. Они милашки и в дом не лезут.

– Да? – уточняет Дженни, пристально наблюдая за папоротником. Где-то сбоку хлопают крылышки, мы поворачиваемся и видим пятнистый коричневый комок, стремительно ныряющий обратно под укрытие листвы. – Воробушек, кажется…

– Так что ты говорила про Фрэнсис?

– А, да. Мне кажется, страх перед смертью изменил ее жизнь, но не управлял ею. Ее нос побывал в делах каждого соседа, так что в итоге она занималась именно тем, чем занимаешься ты. Она раскрывала секреты.

Краем глаза я снова замечаю движение, папоротник покачивается.

– Кажется, птице достался наш чатни.

Я опускаю глаза на плитку: всего секунду назад на бежевой поверхности под ногами не было крошечных ярко-красных зигзагов.

– Банка простояла рядом со мной все это время, закрытая, – медленно говорит Дженни.

Она встает и делает неуверенный шаг к папоротникам. Еще два шага, и вот она уже наклоняется к растению, поднимает несколько длинных листьев одной рукой. Вдруг я слышу, как она резко вздыхает.

– Джен? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Не подходи, – говорит она. – Звони своему полицейскому. Прямо сейчас. Нет, лучше просто сразу 999[16], нам срочно нужна помощь.

– Что такое? Скажи мне! – говорю я громче. Я встаю и подхожу к ней, Дженни все еще держит в руках листву.

Тут я понимаю, о чем она говорит. Шаль с узором тартан, рваная и грязная, корона седых волос Пеони Лейн. Она лежит лицом вниз, руки подняты к ушам. В одной из них – аккуратно сложенная бумажка.

У меня сжимается сердце, в ушах нарастает привычный звон – значит, я вот-вот упаду в обморок. Я жадно хватаю кислород ртом, но от тропических растений воздух тут липкий, будто я под водой.

– Энни, – произносит Дженни; я чувствую, что она положила руку на мое плечо. – Держись, хотя бы еще несколько минут, нам надо выйти. Мы в опасности – все произошло буквально пару минут назад. Видишь? – Она машет рукой.

Перед глазами все плывет, я моргаю и пытаюсь сфокусироваться. Тогда замечаю, что из спины Пеони торчит украшенная рубинами рукоятка, заляпанная кровью… и понимаю, что имеет в виду Дженни. Это кажется нереальным, ведь я держала этот нож в руке… сколько? Полчаса назад? Я же положила его в раковину. Точно положила!

Как кто-то смог убить им Пеони Лейн, пока в двух шагах сидели мы? Дженни тянет меня к дверям в задней части веранды, которая ведет в сады. Она шевелит ручку, но дверь не поддается.

– Заперто, что ли? – хрипло шипит она. – Энни, нам надо выбираться. Энни, пошли!

– Она заедает. Вот… надо… – Я толкаю плечом тяжелую, крашенную белой краской железную дверь. Она смещается из рамы и распахивается в сад. Я замираю.

– А что, если она жива? – шепчу я. – Это произошло секунду назад! Человек может такое пережить.

– Энни, она мертва, – шипит Дженни.

– Ты права, – говорю я и выхожу. Снаружи тоже толкаю дверь на веранду плечом, будто, если закрою ее поплотнее, тело мертвой женщины исчезнет само по себе.

Дженни вытаскивает меня на покатый склон газона. Равнину сада покрывают пучки розовых кустов – они уже аккуратно подрезаны и готовы к зиме.

– Я проверила ее пульс, она мертва, – говорит Дженни и трясущейся рукой набирает 999.

Я вдыхаю холодный воздух, будто только он держит меня в живых. Слышу, как Дженни рассказывает кому-то по телефону о случившемся. Мой мозг наконец-то понимает, что произошло.

– Полиция уже едет, но мне нельзя пока класть трубку, – говорит Дженни, держа телефон у уха.

Адреналин растекается по венам, мы понимающе друг на друга смотрим. Полиция просит ее не вешать трубку, потому что мы в центре преступления.

Убийца Пеони Лейн еще где-то рядом.