Неважно, как сильно человек напуган: если делать нечего, смотреть не на что, и думать не о чем, кроме того, как много вокруг ничего, в конце концов мозг сдаётся и начинает сам создавать себе занятия. Обычно для этого требуется, чтобы хозяин мозга спал. Я не знала, когда мои мрачные фантазии превратились в мрачные сны, и не знала, как долго я проспала, но в конце концов потребность сходить в туалет безжалостно выдернула меня обратно в мою мрачную реальность.

Первое, что я заметила после моего ноющего мочевого пузыря, — я всё ещё жива. Я не была уверена, что чувствую по этому поводу в тот момент. Второе, что я заметила, — бледная полоска света над головой, очерчивающая контур дверцы багажника. Это объясняло, почему я ещё дышу — будь он таким же герметичным, как я сначала подумала, я бы, наверное, вообще не проснулась. А если бы не проснулась, то, возможно, не пришлось бы лежать и размышлять о последствиях того, что я обмочусь, когда у меня не будет возможности потом отползти от лужи.

Я попыталась сообразить, где я припаркована, но почти сразу сдалась. В Старлайне было слишком много мест, где брошенная машина может оставаться незамеченной месяцы, годы или дольше. Во время одной из вылазок с Китти Мэй мы наткнулись на скелет «Фольксвагена» 1976 года, сквозь который проросло целое дерево. Я содрогнулась при мысли о дереве, растущем сквозь этот багажник и обнажающем мои жуткие останки.

«Вот тебе материал для документалки», — с обидой подумала я о несуществующем режиссёре, который, уверена, был бы совершенно чужд таких мрачных наклонностей, даже если бы и существовал.

Я наблюдала, как свет становится ярче, а затем меняется. Спустя какое-то время — час, может, чуть больше, как я прикинула, — я поняла, что всё поняла неправильно.

Я не умру от удушья, жажды, голода или разрыва мочевого пузыря (что с каждой минутой становилось всё более вероятным); я умру от теплового удара.

В багажнике уже становилось некомфортно душно. Конечно, на дворе был октябрь, но это Техас. К полудню температура поднимется до 25–28 градусов, и я буду заживо сварена в этой металлической коробке.

На мгновение, хотя и короткое, мне стало интересно, что подумают мои родители, когда приедут в пустой дом. Сколько они будут ждать, прежде чем заявить о моём исчезновении, или заявят ли вообще. Вспомнят ли они время, проведённое со мной, и все те часы, дни и недели, которые они выбросили на ветер.

Пожалеют ли они?

Подумают ли, что сделали всё правильно?

Решат, что я умерла счастливой?

Или, может, подумают, что я просто сбежала?

Думать о них было больно, и я бросила свои мысли в другом направлении. Джулианна, Мэйси, Джоан, что они подумают и что почувствуют?

Я уже представляла, как Джулианна проклинает меня у могилы, говорит «я же говорила» и ещё больше разжигает в себе ненависть к Сейморам. При всех её недостатках, думаю, она будет искренне опечалена. Остальные тоже, но если Джулианна бросится мстить, они будут парализованы страхом. Особенно Джоан.

Струйки пота капали со лба и смешивались со слезами, стекавшими по щекам. Я скрестила пальцы и тихонько помолилась, чтобы вся моча в мочевом пузыре каким-то волшебным образом превратилась в пот, и вскоре мне бы больше не хотелось писать. Не то чтобы это имело значение, правда? Мёртвая есть мёртвая, и я не верила, что смогу наблюдать за тем, что станет с моим телом, из загробного мира. А даже если и смогу, то меньше всего того, кто найдёт меня (если найдёт), будет волновать, пахну ли я мочой. Если подумать, мокрая одежда прямо сейчас не казалась худшим в мире злом. Может, она даже немного поможет от жары.

Как раз когда я собралась с духом, чтобы сделать то, чего не делала с тех пор, как вышла из пелёнок, я услышала машину. Моё сердце обрело новую цель, яростно колотясь о рёбра.

Изогнув закоченевшую руку, я, подстёгнутая адреналином, снова начала колотить по багажнику.

— На помощь! Выпустите меня отсюда! — закричала я.

Кричать было некомфортно. При этом напрягались и без того занятые мышцы живота — они в тот момент изо всех сил старались сдержать позывы, которые не должны беспокоить взрослого человека. Снаружи послышались глухие голоса, но я слышала в них напряжение. На этот раз все голоса были мужскими, от чего сердце немного упало. В той части моего разума, что продолжала надеяться на спасение, я предполагала, что это будут Джулианна и еёсвита. Она всегда следила за Сейморами. И, зная её, я бы не удивилась, если бы она поставила на мой телефон трекер.

Однако ни один из голосов снаружи не принадлежал Джулианне.

«Может, даже полиция», — надеялась я, хотя и не верила в это. Меня ещё никто не мог объявить в розыск. Пока нет.

Я била по багажнику и кричала снова и снова. Вскоре голоса приблизились, и я увидела, как тени заслоняют часть света, просачивающегося по краям дверцы.

До меня долетели тоны глухого спора. Мне почти почудилось, что я узнаю голоса, но я не была уверена.

После нескольких долгих, напряжённых минут что-то металлическое загремело в замке у моего бедра. Я отползла подальше от механизма, когда он начал поворачиваться. Казалось, он не хочет поддаваться. Когда он наконец щёлкнул, моё сердце ёкнуло.

Я перевернулась, моргая от утреннего солнца, давая глазам привыкнуть.

Когда они привыкли, я застыла.

Там, смотря на меня сверху вниз, стояли все четверо известных мне братьев Сейморов, а также мужчина постарше в фартуке с названием местного магазина органических продуктов на груди.

Я закрыла глаза, пытаясь не думать, едва способная дышать. Но даже тогда единственное лицо, которое я видела в темноте своих век, было лицо Руди.

Я попыталась вытолкнуть его образ из головы, подальше. Он не мог быть последним человеком, о котором я подумаю перед смертью. Я не позволю.

Я закрыла глаза ещё сильнее, зажмуриваясь сквозь слёзы.

Всё.

Конец моей жизни.