Близняшки, не ожидавшие внезапного появления рядом предмета обсуждения, синхронно вздрогнули, переглянулись, заалели щеками (даже Эмили, подумалось Мэри почему-то) и шагнули к младшей сестре, заговорив разом:
— Мэри, мы… — закашлялась Эмили.
— Сестра, прости… — пролепетала Элинор.
Лазаридис, напомнив себе не пороть горячку, быть доброжелательной и мудрой — она же старше в два раза, и вообще, профи! — взяла за руки обеих сестер предшественницы (теперь — своих, как бы ни странно это было ей, единственному ребенку) и сказала спокойно, с легкой улыбкой:
— Девочки, всё нормально, не переживайте! Я понимаю, правда. Всё понимаю. Раз уж мы здесь, поговорим?
Старшие близнецы незаметно выдохнули, переглянулись, и Мэри подметила их безмолвное взаимопонимание, которое фиксировали исследователи феномена двойняшек в прошлом мире. «Чудно, все-таки, мать-природа придумала… Лицо — одно, краски — разные, но личности точно отличаются… К какому же типу их, в этом случае, отнести? Одно или разнояйцевые? Машка, ты о чем сейчас?» — одернула себя нью-Мэри и включилась в реальность, где Элинор поспешила отдать распоряжение о чае, а Эмили предложила младшей присесть рядом и заговорила первой:
— Сестра, прости, мы были невнимательны к тебе и сейчас, и раньше…
— Эмили, это уже в прошлом. Вам интересно, что произошло со мной и в Литлл-хаусе, так ведь? Поиграем в игру «спрашивайте-отвечаем»: я постараюсь объяснить, как смогу, перемены в себе и в нашей жизни. Не стесняйтесь, спрашивайте. Это ведь наш по-настоящему первый серьезный разговор будет, да? Давайте знакомиться заново!
Вернувшаяся Элинор приказала сопровождающим слугам установить раскладной столик, лично сервировала его для чаепития (изящная фарфоровая посуда, серебряные ложечки, заварник, молочник, мелко-порубленный сахар, щипчики, выпечка, вазочка с медом) и, отпустив прислугу, закрыла дверь в библиотеку, обеспечив троице уединение.
— Дорогие мои, чай готов, будем пить и разговаривать. Мэри, Эмили? — Элинор явно волновалась, но умело скрывала это.
— Элинор, Мэри предложила познакомиться заново. Знаете, я согласна с таким определением. Жаль, что нам потребовалось столько лет, чтобы поговорить по душам — разливая душистый напиток, констатировала Эмили.
— Лучше поздно, чем никогда — мягко подтвердила Мэри. — Итак, кто начнет?
Сестры проговорили часа три точно — пока младенцы не напомнили о себе и не вернулись неофиты-грибники.
Мэри пошла знакомой дорогой: беспамятство из-за болезни, красочные сны-воспоминания, помощь отца и слуг, потаенные навыки, которыми якобы владела, но не демонстрировала перед матерью… Она не раз репетировала наедине с собой подобную беседу, свыклась с темой, так что исповедь была весьма ровной и предельно правдивой: общеизвестно, что если легенду зазубрить и поверить в неё самому, другим будет непросто распознать ложь. Да тут и не ложь в прямом-то смысле…
Мария Васильевна в какой-то момент опять поймала себя на мысли, что сведения из романа и прошлая жизнь хозяйки тела и её окружения, как и обстоятельства, очень созвучны! Получалась не правда, но и не ложь, вот штука-то какая! «Мистика» — бормотала она про себя и продолжала общение.
Удивительно, но три женщины, встретившиеся в первый раз, по сути, весьма непринужденно контактировали, и, что еще важнее, обнаружили многочисленные совпадения в оценках и взглядах на события, персон, происходившее, чему были несказанно рады.
Болезнь Мэри и амнезию близнецы приняли с сочувствием, и, как и обитатели Литлл-хауса ранее, без неприязни и сомнений. Более того, Элинор предложила неожиданное объяснение и снам, и изменениям в характере младшей сестры, отчего Мэри «выпала в осадок», а Эмили, наоборот, сочла версию жизнеспособной.
— Знаете, девочки (это обращение как-то само собой переняли у Маши родственницы), а может, это Мэтью с небес помог? Ну, поделился непрожитой жизнью, а? — Элинор, периодически всхлипывающая над рассказом Мэри о перенесенных трудностях, обидах, утраченных надеждах, сказала и смутилась от собственной дерзкой догадки. — Ой, что я …
— Нет, сестра, в твоей версии что-то есть… Вернее… Как вещает в проповедях епископ Адам, Господ, по великой милости, может наградить нас невиданными способностями, спасти от неминуемой смерти, продлить годы жизни или еще какие дары отсыпать… Простите за вольность — Эмили оглядела сестер, и не заметив осуждения, продолжила. — Мэри, что бы там ни было, ты — наша сестра, мы тебя поддержим всегда! Ты права, пусть прошлое останется в прошлом, теперь недоразумения развеяны, простим друг друга и будем жить дружно, хорошо?
Элинор снова всхлипнула, Мэри тоже растрогалась, если честно. Эмили покровительственно, но тепло улыбнулась, а потом, дождавшись возврата собеседниц к нормальному виду, посерьезнела и уже другим тоном спросила:
— Мэри, а теперь расскажи о том, как у вас оказалась Люси, что случилось? Я подозреваю, что история не из приятных, зная Джесси… Пожалуйста, будь откровенна, не сглаживай, как папа, углы! Они ведь есть, и острые, да?
Мэри внимательно посмотрела на вновь обретенную родню, вздохнула и сказала:
— Вы готовы услышать нелицеприятную историю? — близнецы сели ровно и кивнули одновременно, мол, не стесняйся.
И Мэри рассказала, не скрывая подробности, свои чувства, не оправдываясь, но и не сгущая краски: и про визит и поведение супругов, и про смерть Тори, и про избиение сестрицы, и про реакцию отца, и про гибель Джесси. Промолчала только о даре племянницы, естественно.
Элинор и Эмили слушали не дыша, но по-разному: блондинка сдерживала слезы жалости и сочувствия с каплей злости, а брюнетка — боли и негодования. Под конец повествования Эмили не выдержала: вскочила и начала ходить по комнате, потом села, взяла Мэри за руки и решительно заявила:
— Мэри, ты все сделала правильно, я бы поступила также! Как ты это выдержала? Прости, Элинор, но я ….Мир праху ее, но как же я зла на Джесси! Такая пустая жизнь и такая нелепая смерть! Жаль, да, не отрицаю, но то, что она сделала с детьми… Сколько раз я говорила и ей, и покойной матушке, что нельзя быть настолько эгоистичной мотовкой, что девочкам нужна ласка и внимание, а не только крыша над головой, что семья — это не только муж, в конце концов! Но они не желали меня слушать, мама обижалась, Джесси капризничала и обвиняла нас с Элинор в жадности…
Слово внезапно взяла Элинор — переход от плаксивости к холодной резкости был ошеломляющим … «Достала, видать, сеструха обеих».
— Да, дорогая, может, и хорошо, что ты не помнишь эти …выступления. Четыре года назад, когда они приезжали в Чеснет-касл, Эмили, помнишь, какую истерику устроила Джесси, когда мы сказали, что больше не будем давать ей деньги на подарки племянницам в руки, а откроем счет на имя Люси, и каждый год будем класть туда по 50 фунтов? — Эмили подтвердила, а у Мэри чуть не упала челюсть — вон оно что, оказывается!
— Мало того, что Мэйден периодически проигрывался, и мужьям приходилось оплачивать, частично правда, чтоб хоть как-то на него влиять, эти долги, мама каждый раз требовала помочь дочерям Джесси с одеждой и всякой мелочью… В последний раз она сильно накричала на меня, когда я отказалась дать ей денег, сказав, что знаю, на кого она их потратит… И уехала, хлопнув дверью… Кто же знал, что вы пострадаете на обратной дороге… — горько — виновато прошептала Эмили, а Элинор снова тихо заплакала.
«Любили-таки мать, да и дуру эту — тоже, искренние слёзы… Но, молодцы девки, о Люси-то как позаботились, надо же, и против матушки выступили, видать, единым фронтом, вот она и помчалась жаловаться мужу, невзирая на непогоду, а нарвалась на погибель. И Мэри угробила заодно...Царствие им небесное, господи, на все воля твоя» — помянула предшественницу попаданка и поспешила увести разговор от мрачной темы.
— Так, дорогие, повторюсь: прошлое пусть останется в прошлом! Покойным — память вечная, живое — живым, так что слезы утираем, успокаиваемся, а то придут ваши мужья и устроят мне головомойку, мол, расстроила кормящих матерей, вдруг молоко скиснет? — пошутила Мэри. — Я хочу вас всех поблагодарить за рояль! Воистину королевский подарок! Это такое наслаждение — играть на нем, вы даже не представляете… Я так счастлива!
Мэри включила обаяние на полную, пытаясь передать свои чувства по поводу инструмента по максимуму всем доступными невербальными способами: улыбкой, приложенными к груди руками, сияющими глазами. Наверное, ей удалось: близнецы заулыбались в ответ, начали отнекиваться, мол, не стоит, это ничего… Довольство стерло следы недавней грусти, и три девицы под окном вернулись к обсуждению жития-бытия в Литлл-хаусе.
Мэри в полушутливой форме поведала о первых экспериментах с шитьем из старых вещей, отчаянном походе за килограммами, занятиях огородничеством и верховой ездой, музицировании в церкви и дома… Сестры то журили ее за чрезмерную экономность, то поражались предприимчивости, хвалили за бодрость батюшки и заботу о себе и Люси, отмечая преображение во внешности и улучшение стиля, смеялись над проделками Смоки и умилялись терпимости сквайра по отношению к коту.
Время шло, и в какой-то момент в библиотеку заглянули гувернантки младших детей с напоминанием о неотложных материнских обязанностях леди. Сестры с явной неохотой — столько еще не спрошено, и вообще, хорошо же сидели! — «прекратили дозволенные речи», решив перенести продолжение беседы на завтра, когда уже близнецы с мужьями и без детей (непорядок, но так хочется!) приедут в Педлинтон на кладбище отдать дань уважения покойным родственникам, потом пообедают в Литлл-хаусе, заодно послушают экзерсисы Мэри на «Безендорфере».
Старшие сестры умчались к отпрыскам, а Мэри в изнеможении распласталась на диванчике. «Первый тайм мы-таки отыграли… Слава тебе, господи, всё обошлось! Лазаридис, старая кошелка, ты справилась! Поздравляю, ты, оказывается, везучая… И Люси права: хорошие девки, эти старшие мисс Барнет, респект и уважуха, честно! Уф, домой, Ганжа, домой… А завтра снова в бой! А дома и стены помогают…»